Текст книги "Заговор братства"

Автор книги: Арно Штробель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Арно Штробель
Заговор братства

Хайке, Лауре, Кристине и Александру

Этот человек уже несколько часов лежал на животе на крыше. Он увидел, как кардинал-протодьякон[1]1
  Исторически сложилось три ранга кардиналов – князей церкви: кардиналы-дьяконы, кардиналы-священники и кардиналы-епископы. Кардинал-протодьякон, возглавляющий первых, имеет привилегию объявлять об избрании нового папы и короновать его. – Здесь и далее примеч. ред.


[Закрыть] появился на балконе Ватиканской базилики, и на лбу лежащего выступила испарина. Легкий сентябрьский ветерок показался ему прохладным. Мужчина выдохнул и на минуту закрыл глаза.

– Пожалуйста, Господи, не допусти, чтобы это был он! Только не он!

Взывающий к небу открыл глаза, и приятная темнота, как занавес, стала раздвигаться в стороны. Одна, две секунды – все тонуло в серых и белых тонах, затем взгляд снова стал ясным. На глаза навернулись слезы, но он их не почувствовал. Мужчина еще раз глубоко вдохнул и выдохнул. Это помогло – он взял себя в руки.

Человек прижал приклад оптической винтовки к плечу, и, подобно персту указующему, ее прицел двинулся вниз – за целью. Снайпер не слышал ничего, он словно был один во всем мире. Шум Вечного города, к которому он успел привыкнуть за несколько часов напряженного ожидания, куда-то пропал. Он не знал, то ли люди действительно замолчали, то ли просто звуки перестали быть слышимыми. Ему это было безразлично.

Мысли были четкими. «Дистанция между плечом и опорой, чтобы оружие могло поворачиваться, правильная. Ошибка возможна, если двинется плечо… У меня координация в крови и в плоти. Твои лакеи сумели меня хорошо научить, ты будешь гордиться мною».

В перекрестье оптического прицела попало что-то белое – это сильно увеличенный вырез внешней стены базилики. Он видел трещины, которые ее покрывали. Снайпер передвигал оружие вправо медленно, но у него было чувство, что здание мчится мимо его глаз со скоростью света. Потом он увидел того, кого ждал. Изображение сначала слегка задрожало и почти сразу стало спокойным. Мышцы медленно расслабились. Винтовка при этом не двигалась ни на миллиметр ни влево, ни вправо.

Одну ужасную секунду ему казалось, что он смотрит прямо в глаза кардинала. Когда высокопреосвященный сделал шаг к микрофону, его голова приподнялась под перекрестьем прицела. Снайпер тут же скорректировал движение. Как сквозь колебание защитного колпака, будто накрывшего его, он услышал голос старого человека, который, казалось, гремел над площадью Святого Петра:

– Я объявляю вам о большой радости. У нас есть папа.

– Имя! – кричала толпа.

– Скажи имя, – прошептал и он.

Мысли мелькали мимо, мимо, мимо – как вагоны длинного поезда, не проникая в сознание. Наконец, он услышал имя. Имя нового папы.

Чувства захлестнули. Еще минута, и он бы прыгнул вниз и закричал на весь мир:

«Вы безумцы! Вы даже не подозреваете, что сделали!»

Но это ничего бы не изменило. Результат оказался бы столь же малым, как в прошлом.

И снова мысли. «Ты, наверное, сидишь дома перед телевизором. Смотришь на цель своих мечтаний. Ваших мечтаний. Еще не на цель, но вскоре она появится. А я…»

Толпа ликовала.

Лицо, которое он хорошо помнил, показалось рядом с кардиналом-протодьяконом. Времени не оставалось.

Наступил момент истины. Усилием воли он освободил свой разум от всех не имеющих значения мыслей. Полный достоинства, новый папа улыбался у микрофона и готовился дать народу свое апостольское благословение. Перекрестие оптического прицела уперлось прямо в морщины на лбу. Указательный палец лег на спуск. Снайпер задержал дыхание.

Одна жизнь ради жизни миллионов. Господи, прости меня! Его правое плечо слегка дернулось от отдачи при выстреле. Одетый в белое мужчина в ложе рухнул, как марионетка, нитки которой обрезали. Несколько секунд над площадью Святого Петра висела абсолютная тишина, а потом над ней пронесся крик ужаса.

Он положил винтовку, но сам остался в той же позе, что был, – на животе.

Мужчина попал и ни секунды не сомневался в том, что выстрел был смертельным. Он медленно приподнял голову и положил ее на локоть. Его тело свела сильная судорога.

Снайпер сидел с опущенной головой, прислонившись спиной к каменному столбику, и ждал. Они пришли очень быстро. Когда первые из них влезли на крышу колоннады, он тотчас поднял руки. Нечеловеческим усилием воли подавил свои эмоции и сконцентрировался исключительно на настоящем. Застрелить его карабинеры не могли, он нужен был только живым. Причем нужен многим. Они остановились в двух метрах, не решаясь подойти ближе. На него направили по меньшей мере десять автоматов. И все, кто их держали, были в простой форме без знаков различия.

«Специальный корпус полиции», – услужливо подсказала его память. Да, память была профессиональная.

Один из мужчин – маленький, мускулистый, с ледяными голубыми глазами – повелительно махнул рукой. Под высоко засученными рукавами его рубашки были видны вздувшиеся вены. Тотчас все затихло.

Голубоглазый что-то резко сказал по-итальянски. Снайпер пожал плечами и покачал головой в знак того, что он не понимает.

Не выпуская из рук оружие, человек с ледяными глазами указал им на место перед собой. Он понял – лег на живот, широко раскинув ноги, а руки прижав к голове. Его обыскали – со знанием дела. Снайпер снова закрыл глаза.

И снова мысли. «Они не могут меня застрелить. Я им нужен живой».

Послышались быстро приближавшиеся шаги. Его укрытие обнаружили и другие «специалисты». Да, собственно, укрытием то место, откуда он стрелял, назвать было нельзя. «Скоро на крыше негде будет повернуться», – пришло ему в голову. Его схватили и рывком поставили на ноги. Лица стоявших вокруг должны были бы оставаться бесстрастными, все-таки профессионалы, а они горели ненавистью. Казалось, полицейские не совладают с собой и бросятся на него. Бросятся и разорвут на части.

«Вы ненавидите меня и при этом не подозреваете, от чего я вас спас, – думал он. – Да и что вы можете подозревать…»

Голубоглазый, который явно был командиром, что-то снова прорычал, хотя знал, что снайпер его не понимает. Наконец двое полицейских надели на него наручники и потащили за собой.

* * *

– Кто вы? Почему вы это сделали? Да говорите же наконец!

Он сидел в маленькой комнатушке. Обстановка в ней была спартанская – кроме того стула, на который швырнули его, еще один простенький стул за письменным столом и низкая коричневая металлическая этажерка у стены рядом с дверью. Через единственное маленькое окошечко в помещение проникало очень мало солнца, а неоновые лампы у потолка освещали его холодным отталкивающим светом.

Сначала комната была переполнена взволнованными, говорившими друг с другом мужчинами, по большей части в форме итальянской полиции. Его еще раз обыскали и не отказали себе в удовольствии – несколько раз ударили. Потом все ушли, и в комнате остались только четверо карабинеров и мужчина в сером костюме. Он очень хорошо говорил по-немецки, итальянский акцент был едва уловим. Снайпер слышал, как один из полицейских назвал этого знатока языка Шиллера по имени – Росси.

На вид Росси было около пятидесяти. Квадратное лицо, черные вьющиеся волосы, слегка тронутые сединой. Взгляд суровый и безжалостный. Росси так низко наклонился к нему, что их лица оказались всего лишь на расстоянии нескольких сантиметров одно от другого, так что рассмотреть была возможность. От него исходил горький холодный запах сигарет.

– Мне сначала нужно поговорить с епископом Корсетти. – Это все, что он мог сейчас сказать Росси. – Потом я расскажу то, что вы захотите узнать.

Ответом был удар в лицо. Из нижней губы потекла кровь. Покачав головой, Росси отвернулся и что-то сказал одному из карабинеров – толстому, форменная рубашка обтянула живот и чуть не лопалась. Тот какое-то время постоял в задумчивости, а затем так же задумчиво вышел из комнаты. Лицо Росси снова приблизилось к нему.

– Больше всего мне хочется вытащить вас на площадь Святого Петра и отдать толпе, – прошипел знаток немецкого языка. – Вы представляете, что сделали бы с вами люди? Вы понимаете, что натворили, безумец?

– Он мертв?

Снова удар. Теперь по носу, да с такой яростью, что он вместе со стулом опрокинулся назад. Падая, снайпер подумал, что Росси сломал ему нос. Он ударился затылком о деревянный пол, и на секунду перед глазами замельтешили черные точки. Он максимально сконцентрировался, чтобы не потерять сознание. В это время кто-то схватил его за волосы и дернул голову вверх. Ну что значит кто-то? Снова Росси, и опять его лицо совсем рядом.

– Да! Папа Григорий Семнадцатый убит. – Крупные, правильные черты Росси исказились от ярости. – Застрелен безумцем. Он пробыл папой меньше часа.

Внезапно чужая рука резко оттолкнула его голову, и она снова сильно стукнулась об пол. Теперь черных точек на выбеленном потолке затанцевало без счета. Только не потерять сознание, заклинал он себя, пытаясь сосредоточиться на чем-то, найти нечто, что могло помочь удержать ясность мыслей, и он не провалился бы в темноту.

С правой стороны мигали неоновые лампы. Резкий свет бил в глаза. Когда он попытался отвернуться, его мозг буквально пронзила молния. Любое движение было мучением. Он снова закрыл глаза. Да, он убийца, причем жертва его не кто-нибудь, а новый папа. Но главное не в этом. Главное в том, что он освободился от груза, бесконечно долго давившего на него.

Мир стоял у края пропасти и не подозревал об этом. Он не знал, будет ли того, что он сделал, достаточно, чтобы избежать несчастья, но сделал все возможное. Однако какой ценой?

Его больше не трогали, и снайпер продолжал лежать на полу с закрытыми глазами. Весть подал слух – он услышал, что двери открылись и кто-то вошел в комнату. Кровь из разбитого носа попала в уши, и он слышал неясно, но голосов было несколько. Двое карабинеров рывком подняли его, подняли и стул. Толстый карабинер вернулся в комнату и тихо разговаривал с Росси, но при этом смотрел прямо на арестованного. Росси прошипел что-то по-итальянски и покачал головой, как будто не мог поверить в то, что только что услышал. Затем обернулся и тоже вперил в него взгляд – в глазах можно было прочесть многое, и не последнее слово в этом списке было «отвращение».

– Его преосвященство епископ Корсетти готов выслушать вас, – сказал он. – Он будет здесь через несколько минут. Если бы речь шла обо мне…

– Я должен говорить с ним наедине, – не дал ему договорить снайпер. И так ясно, что было бы, если бы речь шла о нем…

Руку, снова поднявшуюся для удара, удержал сзади молодой карабинер. Росси резко обернулся и с бешенством посмотрел на него. Карабинер побледнел. Он понял, что такое вмешательство принесет ему много неприятностей, и тем не менее выдержал взгляд. Росси опустил кулак.

Снайпер с интересом и даже с благодарностью посмотрел на молодого полицейского, но тот предпочел не заметить его взгляд. Видимо, его чувства к человеку, который только что убил папу, тоже были далеки от приязненных. Просто он умел владеть собой.

Больше Росси не смотрел на него. Он повернулся спиной и сел на край письменного стола. Взгляд его был устремлен на противоположную стену. Закурил. Над его головой плыл синий дым, поднимался выше и достигал неоновых ламп, а потом растворялся.

В комнату вошли другие карабинеры. Он смотрел на новые лица и на каждом видел одинаковую смесь печали и гнева. Появился пожилой человек в форме, лысый. Подошел к нему и плюнул под ноги. Да, с эмоциями они не справляются… При этом лысый прошептал несколько слов по-итальянски, но он их, конечно, не понял. Было похоже на то, что этот человек проклинал его. Может, попросить Росси перевести?

Послышались торопливые шаги, и в комнату вошел высокий священнослужитель – епископ Леонардо Корсетти. Увидев, кто сидит на стуле, он застыл как вкопанный. На какое-то мгновение он не совладал с мимикой. Но это было действительно мгновение, может быть секунда. Епископ повернулся к Росси и сказал ему по-немецки:

– Этого человека били. Очевидно, это сделали вы. Не будете ли вы так добры вытереть ему лицо?

Росси что-то прошипел своим подчиненным – по-итальянски. И ему вытерли мокрой тряпкой кровь с лица, причем полицейский – толстяк в тесной форме – не преминул надавить на разбитый нос. Боль опять отдавалась вспышками молнии в голове, но он перенес ее молча. Его посадили. Он смотрел прямо в глаза церковного иерарха. Сел и епископ, причем стул для него поставили так, что они располагались на расстоянии приблизительно двух метров друг от друга.

– Сын мой, ты хотел говорить со мной, – мягко сказал церковнослужитель. – Почему именно со мной?

Легкая дрожь в его голосе позволяла чувствовать, что для него значило сидеть лицом к лицу с убийцей папы.

– Ваше преосвященство, я должен говорить с вами наедине. Это действительно важно. Жизненно важно.

– Ни в коем случае, – вмешался Росси.

Епископ умиротворяюще поднял руку. «Странно, – подумал снайпер. – Его взгляд, несмотря на большую боль – это видно, – нельзя назвать злым».

– Почему ты хочешь говорить со мной наедине?

Он минуту помолчал, а потом сказал:

– Я хочу исповедоваться!

Корсетти кивнул:

– Это не возбраняется.

– Ваше преосвященство, я не позволяю, – взорвался Росси. Он уже не мог стоять на одном месте. Но комнатушка была слишком мала, и его передвижения в ней больше всего напоминали метания разъяренного тигра в клетке. – Этот человек безумен.

Епископ встал.

– Если Божие дитя хочет спасти свою душу, я помогу ему. Этого не может мне запретить никто. Оставьте нас.

У Росси побелели губы, и он сжал их так крепко, что они разделили его лицо, подобно тонкому мазку, на две неравные части. Он сказал что-то одному из полицейских. Тот, достав из внутреннего кармана формы несколько специальных ремней, подошел к арестованному и крепко привязал его к стулу.

Ремни врезались в руки и ноги, и он подумал, что кровообращение может нарушиться, но разве это сейчас что-нибудь значило?

Удостоверившись, что он лишен возможности двигаться и уж конечно не встанет, карабинеры вышли. Росси еще раз обернулся, мрачно посмотрел на снайпера и сказал, обращаясь к епископу:

– Я буду за дверью.

Потом ушел и он. Едва дверь закрылась, привязанный к стулу человек заговорил.

– Ваше преосвященство, пожалуйста, посмотрите на меня, – сказал он заклинающе. – Вы меня знаете. Вы меня помните?

С лица епископа исчезли все краски. Он приложил руку ко рту и в ужасе уставился на того, кто был перед ним.

– Боже милостивый! Ты…

Священнослужитель рухнул на стул. Он помотал головой, как простой смертный. Теперь и его мозг пронзила молния.

– Пожалуйста, не задавайте сейчас никаких вопросов. Просто выслушайте меня. Они не могут даже представить, насколько это важно. Вы бывали на Виа дель Фалько вблизи площади Святого Петра?

Епископ кивнул.

– Хорошо. На перекрестке Виа дель Фалько и Борго Витторио есть маленький продуктовый магазинчик, он принадлежит одному старому синьору. Там я оставил для вас ящик, – снайпер говорил быстро, опасаясь, что Росси может появиться в любой момент. – Пожалуйста, возьмите этот ящик и просмотрите его содержимое. Один вы можете решить, что с ним делать. Но торопитесь. Пропажу скоро заметят и не остановятся ни перед чем, чтобы вернуть содержимое этого ящика. Поверьте, это чрезвычайно важно и позаботьтесь о том, чтобы с вами был автомобиль. Ящик тяжелый. Да, я пообещал хозяину вознаграждение, если оставленное на хранение заберут. Вы это сделаете, ваше преосвященство?

Епископ долго смотрел на него. Этот взгляд было сложно истолковать.

– Почему ты сделал то, что сделал?

– Заберите ящик. Вы получите точный ответ на этот вопрос. Сделаете?

Странный взгляд не менялся.

– Ты хотел исповедоваться, сын мой.

* * *

Когда епископ Корсетти, оповестив о себе звоном колокольчика, как и любой другой покупатель, вошел в маленький магазинчик, ему понадобилось несколько минут, чтобы глаза привыкли к слабому освещению.

Свет поступал в лавку только через деревянные жалюзи, и его могло бы быть побольше.

Джузеппе Лазетти – хозяин – стоял за прилавком и явно был погружен в свои мысли. Но старик быстро очнулся и с интересом посмотрел на церковнослужителя с густыми седыми волосами. Эти высокопоставленные синьоры из Ватикана никогда еще не заходили в его маленький магазинчик. Что им здесь делать? Вот этот, скажем, зачем пришел? Может быть, это как-то связано со вчерашним покушением на папу, ставшим фатальным?

Все только об этом и говорят. Но он-то, Джузеппе, что может сказать? Он старый греховодник – последний раз был в церкви двадцать лет назад. Но ленивые мысли хозяина лавочки перешли в деловитые хлопоты, как только епископ спросил его об ящике, оставленном на хранение. Да, ящик есть. Сейчас он его вынесет. Джузеппе зашел за полки и через низкую дверь прошел на жилую половину.

Пока звуки, раздающиеся оттуда, говорили о том, что в комнате что-то двигают, Корсетти оглядел лавку. Старые, забитые пакетами с пастой и консервами деревянные полки, за которыми в некоторых местах были видны выцветшие обои… Вообще, магазинчик выглядел так, словно время здесь остановилось. И епископ вдруг вспомнил, как он был священником в маленькой деревне на Сицилии и главными его заботами были мысли о своей пастве. Почему незамужняя Джульетта Корино не хочет назвать имя отца своего ребенка? Как убедить Паоло Веретто, что есть лучшие аргументы в споре с женой, чем поставленный ей под глазом синяк?

Боже, когда все это было? Прошло много лет. А вот после убийства святого отца миновали всего сутки, и сейчас он, Корсетти, получит ключ, который откроет тайну этого покушения.

Его мысли прервало оханье старика. Джузеппе втащил в лавку картонную коробку размером с маленький чемодан.

– Вот ящик, ваше преосвященство. Тот самый, который молодой немец оставил здесь пару дней назад. Я его хранил, как зеницу ока.

В ожидании вознаграждения Джузеппе беспрестанно кивал и потирал руки.

Епископ со смешанным чувством посмотрел на широкую черную клейкую ленту, которой была перетянута коробка. Найдет ли он ответ на вопрос, который со вчерашнего дня задает весь мир, когда отклеит ее и откроет ящик? А может быть, там ответы даже на вопросы, мучающие его в последние годы?

– Большое спасибо за ваше старание. Я смогу его нести?

– Конечно, ваше преосвященство. Он тяжелый только для такого старого больного человека, как я. Ревматизм, скажу я вам, это такая пакость. У меня нет денег, чтобы оплатить дорогие лекарства… Вам что-либо говорили о маленьком э… О маленьком вознаграждении за мои труды?

Корсетти кивнул. При этом он думал: «Убит его святейшество, а мир людей продолжает крутиться и дальше вокруг их маленьких забот».

Епископ вложил старику в руку несколько купюр. Джузеппе их сразу пересчитал. Его глаза расширились, он засиял.

– О, ваше преосвященство, будьте благословенны. Я помолюсь за вас вечером и за умершего святого отца тоже, – в подтверждение своих слов он перекрестился.

Несколько раз поклонившись, Лазетти забежал вперед и открыл епископу дверь. Опять звякнул колокольчик. Ящик был тяжелым, но несколько метров до ожидавшего такси с ним можно было пройти.

Корсетти вышел под лучи яркого послеобеденного солнца. На мгновение оно ослепило епископа, и он закрыл глаза.

* * *

Парализующий ужас казался всеобщим. Тем не менее в Ватикане уже должны были начаться приготовления к траурной церемонии. Члены курии[2]2
  Совокупность центральных учреждений, осуществляющих управление католической церковью.


[Закрыть] не могли прийти в себя, они пребывали в отчаянии. Необычные происшествия, случившиеся в недавнем прошлом, были черными тучами, собравшимися над Ватиканом, а убийство только что выбранного папы – ударом грома из этих туч. Кажется, Господь подверг своих чад суровому испытанию.

Тысячи соболезнований поступали в Ватикан со всего мира. Газеты были переполнены сообщениями из разных источников – хорошо информированных и не информированных вовсе. И вопросы, вопросы, вопросы… Есть ли связь между убийством главы церкви и таинственными событиями, происходившими с его предшественником? Принадлежал ли немец, совершивший покушение, к объединению фанатиков? Одна газета заявила, что он принял ислам и это был удар по неверным. Бундесканцлер собрал рабочую группу – своего рода кризисный штаб, так как Германия посчитала нужным обозначить свою позицию. Немцы предложили оказать помощь при расследовании этого страшного преступления. В Рим вылетели сотрудники особого подразделения полиции и служащие федерального криминального департамента.

Епископ Корсетти шел по узким улицам Ватикана. Везде стояли небольшие группы священнослужителей, которые тихо беседовали друг с другом. Они замолкали, когда его преосвященство подходил к ним близко и сдержанно их приветствовал. Безутешными выглядели не только люди, но и здания; казалось, им тоже передались отчаяние и печаль. Жизнь в Ватикане словно замерла перед лицом полного непонимания случившегося.

Вероятно, он скоро сможет что-то понять. Так думал Корсетти по дороге к своему дому. Там находится таинственный ящик.

Епископ вошел в свою маленькую квартиру и остановился в прихожей, прислонясь спиной к двери. Это было как бы знаком того, что за ним никто не последовал. Он один.

Ящик стоял на письменном столе. В квартире была хорошая звукоизоляция, и стояла такая тишина, что собственное дыхание показалось епископу очень громким. Пугающе громким. Какое-то давящее чувство, его трудно было назвать интуицией, говорило епископу, что содержимое этого ящика раскроет ему не только причины убийства папы.

Корсетти почувствовал, что, когда он оторвался наконец от двери и пошел к своему письменному столу, его сердце стало биться сильнее. Он взял серебряный нож для бумаги и, немного помедлив, разрезал черный скотч.

Епископ медленно снял крышку и бросил первый взгляд на содержимое. Там лежали четыре толстые книги в красном бархате. Формат обычного фотоальбома, однако несколько толще. На обложке верхней золотыми буквами было вытиснено «Проект С». Нет, книг было не четыре, а пять – в самом низу лежала еще одна, черная.

Руки его преосвященства слегка дрожали. Корсетти взял верхнюю книгу, открыл и на первой странице прочитал выведенное крупным почерком – «Проект Симон III 74–78».

Цифра 78 была зачеркнута карандашом.

Симон!

Он задумчиво смотрел на страницу. На ней друг за другом были написаны ряды колонок цифр. Их было больше сотни, а за ними, в отдельном разделе, кто-то дописал еще цифры. Цифры были от единицы до пятерки, причем двойка и тройка встречались чаще всего. В конце было дописано: 74 / актив. Корсетти листал дальше. На следующей странице – она была озаглавлена 74/X – епископ снова увидел колонки цифр, но без приписок.

Корсетти открыл книгу посередине. Эти страницы были исписаны убористым почерком. Перед началом цифр стояла дата. Казалось, что здесь речь шла о чем-то вроде дневника.

Напрягшись, он пробежал первые строчки.

2 октября 1979 года

ОБЩЕЕ – разговор с полковником К., предпосылки для новых приобретений его компании хорошие. Посоветовал К. быть осторожным. Случай Хельги С. еще слишком свеж в памяти.

Симон – успех при посвящении. Должен быть посвящен, в епископы. Проблема с Кинслером обостряется. Больше непереносимо. Поручение X. на завтрашнем заседании.

Налог Симона в сентябре: 645 345,65 немецких марок.

20 октября 1979 года

ОБЩЕЕ – к. б. В.

Симон – поручение X. касательно Кинслера принято с одним голосом против, поручение дано.

С 6 на время промахнулся.

Корсетти захлопнул книгу и задумался. Он ничего не понимал. Вероятно, что-то сможет объяснить другая книга. Епископ положил просмотренный том на стол и стал доставать из ящика оставшиеся. Он вытащил еще три красных фолианта и оцепенел. На черной кожаной обложке последней книги блестела металлическая свастика. Его преосвященство взял том в кожаном переплете. Медленно встал, не выпуская книгу из рук. Он не мог оторвать взгляд от блестящего металлического символа, на который падали лучи заходившего солнца.

В этом было что-то странное.

Когда его глаза пробежали по линиям, он понял, что ему мешало. В каждом углу там, где они образовывали прямой угол, стояли черные круги. Это не крылья свастики. Если смотреть на эти добавленные кружочки, получался крест.

Взгляд епископа был прикован к обложке книги. Он медленно подошел к удобному креслу в углу рядом с торшером. Сел. Мысли вихрем пронеслись в его голове, однако это были, пожалуй, не мысли, а их обрывки – ни одна из них не образовывала достаточно крупного фрагмента для того, чтобы его преосвященство мог сосредоточиться и что-либо понять.

Епископ Корсетти положил книгу на колени и, смежив веки, откинулся на спинку кресла.

– Господи, что ты взваливаешь на меня? Что бы я ни нашел здесь, дай мне мудрость и силу понять это и использовать Тебе на благо.

Он открыл глаза и распахнул книгу. И в ней на первой странице было написано «Проект Симон», но на этот раз никаких добавок не оказалось.

Колонки с цифрами на следующих страницах отсутствовали. Сразу начинались записи.

Кимберли, понедельник, 21 января 1949 года. Сегодня великий день. Начало новой эры…

…Южноафриканское солнце не знало жалости ни к людям, ни к животным, ни к природе. Нынешним летом оно, видимо, твердо решило высушить в этой части земли влагу до последней капли. Уже несколько дней солнце демонстрировало всю свою силу. Оно, казалось, выискивало малейший признак любого облака, чтобы тут же уничтожить его до того, как мог пролиться дарящий жизнь дождь.

Пятьдесят мальчиков сидели, обливаясь потом, на простых деревянных стульях в большой комнате. Четыре вентилятора пытались бороться с горячим воздухом, но толку от них было немного. Стулья стояли двумя блоками, по пять в каждом ряду, друг за другом. Между ними был широкий проход.

Мальчики ждали человека, который должен был рассказать им об их будущем. От родителей они знали только то, что им оказана большая честь и что здесь, в Южной Африке, будет заложен фундамент их фантастически успешного будущего. Расставаться с домом и родиной было нелегко, но перспектива отправиться за приключениями в далекую страну – прямо в Африку! – оказалась очень заманчивой.

В комнате были и взрослые. Они группой стояли около белой стены и время от времени призывали мальчиков к тишине. Успеха эти призывы не имели. Отовсюду слышались возбужденные голоса и смех. И действительно, не могут же дети сидеть замерев.

Их глаза то и дело обращались к очень большому, почти двухметровому металлическому символу, прикрепленному на светлых досках передней стороны комнаты. Мальчишки шепотом высказывали предположение, что могут означать круги в углах черной свастики.

Двустворчатая дверь открылась неожиданно. В комнату вошел мужчина в белом льняном костюме. На вид ему было лет пятьдесят. Разговоры и смех мгновенно стихли. Пятьдесят пар глаз сошлись на высокой фигуре. Человек размеренным шагом прошел между рядами и занял позицию; с которой был виден всем. А вентиляторы все гудели, продолжая свою бессмысленную работу…

Несколько секунд он внимательно смотрел на сидевших перед ним. Взгляд у него был совсем другой, не похожий на взгляд тех, кто стоял у стены. Оценивающий и любопытный, властный и вместе с тем не неприятный. Мужчина кивнул. То, что он увидел, казалось, понравилось ему.

– Доброе утро, мои юные господа, – сказал он. – Надеюсь, что вы не очень утомились и ваше путешествие было приятным. Я приветствую вас и желаю, чтобы, несмотря на жару, вы чувствовали себя здесь хорошо.

Официальное начало речи заставило мальчиков, одного за другим, смущенно улыбнуться. Мужчина обращался к ним, как к настоящим взрослым.

– В ваших взглядах я вижу нетерпение. Вы хотите наконец узнать, почему вы здесь. Не стану тянуть с объяснениями. – Он улыбнулся, и улыбка была искренней и доброжелательной. – Меня зовут Герман фон Зетлер. Больше обо мне вы узнаете, вероятно, чуть позже.

Улыбка пропала, и голос стал предельно серьезным:

– Вас выбрали из тысяч молодых людей, и сделано это потому, что нам нужны лишь лучшие. Вы все немцы. Все католики. Вам всем тринадцать-четырнадцать лет. Вы дети достойных родителей. Вы обладаете особыми чертами характера и далеко превосходящими средний уровень умственными способностями. Вы оказались здесь, вдали от родины и друзей, и ничего не знаете о том, какое будущее вам уготовано. Я расскажу вам о том, что вас ждет.

Фон Зетлер снова улыбнулся, но взгляд у него оставался очень внимательным.

– Сегодня и завтра я побеседую с каждым из вас. После этого вы сможете еще раз подумать, а потом скажете мне, правильным или неправильным было решение ваше и ваших родителей. Если у вас сложится мнение, что вы не сумеете в будущем сделать то, для чего мы вас выбрали, вы сможете тотчас уехать и обо всем забыть. Если же вы решите в пользу нашего дела и возьмете на себя ответственность за него перед всем миром, это будет необратимо. Вы ведь знаете историю? Рассматривайте это как клятву, которые дают братья, вступающие в орден.

Он обменялся взглядами со стоявшими у стены, откашлялся и засунул руки глубоко в карманы своих льняных брюк.

– Вы получите уникальное образование. Вас ждет ответственное задание, такое, какое мало кому выпадает на долю. У вас будут большие деньги. Вы можете спасти мир. Есть ли на данный момент кто-то среди вас, кто хотел бы уйти отсюда?

Большинство мальчишек, конечно, были смущены тем, что происходило, но руку не поднял никто.

Герман фон Зетлер довольно улыбнулся.

– Тогда, пожалуйста, сейчас скажите все: я готов.

Послышалось нестройное бормотание, и фон Зетлер удивленно поднял брови.

– Я ожидал ответа полсотни молодых людей. То, что слышу сейчас, это писк из классной комнаты пансионата для девочек. Прошу встать!

Голос его внезапно стал резким, и комната тотчас наполнилась шумом отодвигаемых стульев.

– А сейчас я хотел бы услышать из пятидесяти глоток, что вы готовы.

– Я готов!

Получилось не синхронно, но очень громко.

Фон Зетлер улыбнулся и сказал:

– Садитесь. – Он дождался тишины и продолжил: – Несколько влиятельных людей около года назад основали братство Симона. Я тоже являюсь его членом. Имя Симон, ставшее нашим названием, восходит к библейскому Симону, который хотел получить от Петра божественный дар за плату. Потом это понятие стало обозначать продажу духовного поста, церемонии или священного предмета. Как и название братства, мой титул, как и титул всех будущих руководителей братства Симона, напоминает о библейском Симоне. Сегодня такого человека назвали бы волшебником – магом. – Он сделал паузу, чтобы и имя, и информация запомнились. – На стене вы видите наш символ. Он напоминает свастику. Она – символ действий человека, который был неразрывно связан с нашим братством и безоговорочно разделял нашу идеологию.

Фон Зетлер с интересом наблюдал за реакцией молодых людей при упоминании Адольфа Гитлера. Он делал выводы. Потом продолжил:

– Если вы присмотритесь, то поймете, что отдельные линии прерываются, и от этого символ в целом становится другим. Точно так же, господа, наш путь не тот, по которому шел фюрер, и результат его будет совсем не таким. Наша цель – объединить все народы мира, черных и белых, богатых и бедных, потому что это единственная возможность жить в мире друг с другом и избежать еще одной мировой войны. И руководить этим должны мы.