Текст книги "Заговор братства"

Автор книги: Арно Штробель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Когда дверь с легким скрипом отворилась, его глаза несколько секунд привыкали к сумраку внутри помещения. Потом он внезапно дернулся, и у него перехватило дыхание. Как он мог об этом забыть! Наискосок от него висел на стене огромный знак симонитов. Он повернулся и снова закрыл дверь. Епископ Корсетти, который прямо за ним хотел пройти в актовый зал, испуганно отшатнулся и вопросительно посмотрел на Фридриха.

– Извините, пожалуйста, епископ, и ты, Курт, прости, но то, что я только что увидел, я не смогу показать вам. Там такой беспорядок и такая грязь, что мне не хотелось бы пугать гостей.

Корсетти неуверенно улыбнулся.

– Ничего страшного. Я хотел только взглянуть.

– Нет, нет, я не могу этого позволить. Это противоречит моим убеждениям в том, что гостям нужно показывать только самое лучшее.

Корсетти нашел поведение фон Кайпена крайне странным, но подчинился желанию хозяина дома и в задумчивости отвернулся.

Фридрих обругал себя дураком. Что с ним случилось? Возраст, который принес склероз? Раньше он никогда не допускал подобных ошибок.

Возможность побеседовать с младшим фон Кайпеном епископу Корсетти так и не представилась.

Отец дал Герману какое-то поручение, и того весь день не было дома. Было очень похоже на то, что Фридрих фон Кайпен старается держать сына в отдалении от гостей.

Хотя кардинал Штренцлер является названым братом Фридриха фон Кайпена, вырос с ним вместе и, судя по всему, очень любит его, Леонардо Корсетти пришел к выводу, что они очень разные люди.

Утром в день их отъезда Герман был дома; но Курт Штренцлер хотел сам побеседовать с племянником. Корсетти проявил понимание.

Курт и Герман ушли на прогулку. Когда они через час вернулись, молодой фон Кайпен выглядел очень смущенным. Он коротко простился с обоими священнослужителями и отцом и куда-то уехал на машине.

Епископ Корсетти пошел в свою комнату упаковывать чемодан, а Фридрих потянул Штренцлера в свой кабинет.

– О чем ты говорил с Германом? Он был просто сам не свой.

Штренцлер кивнул и сказал:

– Ты уже несколько раз говорил, что у тебя есть чувство, будто Герман не от всего сердца служит нашему делу. Наступает кульминация, и важно, чтобы каждый делал то, что ему надлежит делать. Я подумал, что, может быть, сумею найти к нему подход лучше, чем ты. Я говорил с ним строго, напомнил, что он твой будущий преемник, и дал ему понять, какая ответственность лежит на нем в этом качестве.

Фридрих довольно похлопал Штренцлера по плечу.

– Это-то я в тебе и ценю, Курт. Ты выполняешь все мои указания, но делаешь это не слепо, а размышляешь. Спасибо тебе!

29 дней до конца

Поздно вечером раздался звонок по мобильному телефону, который кардинал Штренцлер получил от братства, чтобы поддерживать оперативную связь. Он уже засыпал и взял трубку не сразу. Указание Фридриха было кратким и ясным.

– Курт, время пришло.

Больше ничего.

Штренцлер отключил телефон, положил его на столик рядом с кроватью и глубоко вздохнул. Он знал, что развязка близка, и все же его сердце застучало сильнее.

На кону стояло все, а в уравнении, которое он решал, оставалось еще слишком много неизвестных. Ближайшие несколько дней покажут, чего стоила вся его жизнь.

Кардинал понял, что заснуть не сможет, но все-таки лег и мысленно еще раз просчитал действия, которые он должен был предпринять.

28 дней до конца

Получить в такой короткий срок аудиенцию у святого отца было невозможно, и Штренцлеру удалось это только благодаря тому, что он был очень близок к папе. Через своего секретаря Пий Тринадцатый сообщил, что примет его после обеда.

Кардинал Штренцлер сел напротив главы Римско-католической церкви и начал трудный разговор с необычной просьбы.

– Ваше святейшество, нет ли возможности, чтобы мы могли побеседовать в неофициальном помещении?

Пий Тринадцатый взглянул на него с удивлением.

– Но, кардинал, что вы имеете против разговора в моем кабинете?

– То, что я хочу вам рассказать, чрезвычайно важно. Я должен быть абсолютно уверен в том, что у меня не будет никакого другого слушателя, кроме Иисуса и того, кто представляет его на земле. Мне известно, что это помещение регулярно проверяют, чтобы выявить технические новинки всякого рода, если они здесь есть, но тем не менее я хочу исключить даже малейший риск. Если то, что я должен вам сказать, дойдет до чужих ушей, церкви грозит катастрофа.

Во взгляде Пия Тринадцатого удивление сменил интерес. Он кивнул и встал со своего кресла.

– Идите за мной, кардинал Штренцлер.

Они вышли из кабинета и пошли по коридорам папских апартаментов. Очень скоро папа и его конфидент оказались в маленькой комнате, в которой вообще не было никакой мебели. В противоположной стене была еще одна дверь – массивная, дубовая. Папа открыл ее ключом, который достал из кармана сутаны. За ней находилась небольшая часовня.

– Это мой личный приют, кардинал. Об этой часовне знают всего несколько человек, а ключ есть лишь у меня. Я прихожу сюда, когда меня занимают дела, в которых помочь может только Господь. Пожалуйста, входите.

Папа включил свет, и Штренцлер огляделся. На стене висело большое распятие. В двух метрах от него стояла узкая деревянная скамья. Стены на левой и на правой стороне были украшены несколькими картинами, изображавшими вехи из жизни Христа. Это было не то место, в котором кардинал Штренцлер мог бы почувствовать себя удобно.

Папа подошел к распятию и опустился на колени. Сложив руки, он произнес короткую молитву, затем сел на скамью и требовательно посмотрел на кардинала.

Штренцлер тоже помолился и сел рядом с понтификом.

– Ну, кардинал, рассказывайте. Единственный свидетель здесь, как и всюду, наш Господь.

Штренцлер молчал. Всю прошедшую ночь он продумывал этот разговор и его возможные последствия. В конце концов, было неважно, с каких слов он начнет. То, что он намеревался сказать Пию Тринадцатому, было поистине чудовищным. Ни один папа нового времени никогда не слышал ничего подобного.

– Святой отец, наступил момент, которого я боялся несколько десятилетий, но которого и ждал. Это длинная история, и тем не менее я не могу пропустить ни одной подробности. Я не преувеличиваю, говоря, что это важно для самого существования католической церкви.

Человек в белой сутане с интересом посмотрел ему в глаза и спокойно сказал:

– Господь пожелал, чтобы вы нашли путь в Ватикан. Он так расположил дороги нашей жизни, что мы встретились. Иисус привел вас сегодня ко мне. Я слушаю.

Кардинал Штренцлер глубоко вздохнул.

– Ваше святейшество, во все структуры католической церкви, даже в римскую курию, проникли члены тайной организации – братства симонитов, которое почти пятьдесят лет назад поставило себе цель получить власть над церковью. Я высокопоставленный член этого братства, и вчера вечером я получил приказ убить святого отца.

Слова были сказаны! Кардинал Курт Штренцлер пережил одно из редких мгновений, когда на лице Пия Тринадцатого появилось простое человеческое чувство – ошеломление.

Несколько секунд они сидели неподвижно и молча смотрели друг на друга. Потом папа медленно опустил голову и сложил руки. Штренцлер ждал. Прошла минута, другая. Пий Тринадцатый снова поднял глаза на своего собеседника. В них была безмерная усталость.

– Кардинал, я знаю вас давно. Я не думаю, что вы человек, склонный к фантазиям. Должен признать, что не понимаю того, что вы мне сейчас сказали. Поэтому прошу вас рассказать мне всю вашу длинную историю.

Он откинулся на спинку деревянной скамьи и закрыл глаза. Штренцлер начал говорить.

Как когда-то в римском кафе, он вспоминал о том, что пережил в трехлетием возрасте, о том, что последовало дальше и о жертве своей матери, которая отдала сына, по сути, чужому человеку, чтобы ее ребенок был в безопасности. С этого места рассказ отличался от фальшивой версии, которую Штренцлер рассказал епископу Корсетти.

Знакомый его матери жил не в Южной Африке, а на юге Германии. Его звали Герхард Гёрлих, и он действительно был богобоязненным человеком.

Кардинал сказал и об этом:

– Епископу Корсетти я поведал неточную версию своей биографии, ваше святейшество, но, к сожалению, у меня не было другого выхода, потому что глава братства потребовал познакомить его с епископом. Я не мог противоречить ему, чтобы не возбудить у него подозрения.

Затем он продолжил:

– Ваше святейшество, я ненавидел отца за то, что он сделал. Это ненависть долгие годы была направлена исключительно на него. Только когда я стал подрастать, мое чувство изменилось. В какой-то момент я понял, что отец был всего-навсего марионеткой. Настоящими преступниками являлись другие. Они беспрерывно разжигали ненависть и ослепляли людей еретической символикой и болтовней о расе повелителей и недочеловеках. Они проповедовали расовую ненависть. Я поклялся, что буду бороться с ними. Я сделал это целью своей жизни. Потом, когда я был еще молодым священником, со мной как-то завел разговор другой священнослужитель. Он спросил меня, доволен ли я церковью в том виде, в котором она существует. Я сделал вид, что меня это интересует, и он продолжил беседу. В ее ходе выяснилось, что внутри католической церкви есть, так сказать, группировка, выступающая за реформы.

Он говорил мне о праве женщины самой решать, рожать ей ребенка или не рожать, о праве католических священников жениться или не жениться и многое другое. Я понял, что должен довести все это до сведения моего епископа. Затем этот молодой человек сказал нечто, что меня насторожило. Вот его слова: «Задача церкви не в том, чтобы помогать чернокожим в Африке, которые ничего не делают – только плодятся, а потом лежат в тени и ждут, когда священник принесет им деньги, пожертвованные храму».

Я очень удивился, услышав это из уст священника, и спросил его, что точно делают его единомышленники и каковы их цели. Он не стал объяснять и пригласил меня на встречу. Там я узнал несколько больше о представлениях этих людей, но никакой речи о братстве еще не было. Несмотря на бестактность, с которой со мной заговорили, они вели себя очень осторожно. Прошло полгода, прежде чем я в первый раз услышал о братстве симонитов.

Я пожелал стать членом этой организации. Прошел еще целый год, прежде чем мне удалось лично встретиться с главой братства симонитов, Магом, Фридрихом фон Кайпеном. Мне сразу бросилось в глаза, что он очень умен, но стоит на грани помешательства. После этого разговора я понял, какова моя миссия. Братство симонитов олицетворяло собой все то, что до глубины души было мне противно, и представляло реальную угрозу церкви.

Папа снова открыл глаза и приподнял руку.

– Я хорошо помню о реформистах, как мы их называли между собой. И помню, что вы по мере своих сил помогали нам выявить всех этих людей. Почему же вы тогда не рассказали нам о братстве? Это было вашим христианским долгом.

Осознавая свою вину, кардинал Штренцлер опустил глаза.

– Во время одного из своих визитов в Германию Фридрих фон Кайпен позвонил мне. Мы встретились в Аахене, и он рассказал о своей идее. По его указанию я должен был выдать некоторых симонитов конгрегации вероучения, чтобы получить возможность встретиться с епископом Корсетти и с вами в вашей тогдашней должности.

Тогда не имело смысла никому ничего говорить о братстве, ваше святейшество. Фридриха фон Кайпена нельзя было привлечь к ответственности. Не было никаких доказательств. Братство очень хорошо организовано. В свое время у них был свой интернат, в котором они воспитывали учеников, которые потом стали студентами на факультетах теологии и священниками. В тот момент в рядах церкви были сотни, если не тысячи таких священнослужителей, не говоря уже о тех, кого они обратили. Однако большинство из них держалось в тени, и их нельзя было обвинить ни в чем крамольном.

Штренцлер внутренне собрался и опустился на колени перед распятием. Покорно склонив голову, он сказал:

– Я знаю, что допустил много ошибок, ваше святейшество, и прошу Господа о прощении. Было слишком самонадеянно с моей стороны думать, что я один смогу противостоять опасности, но всю свою жизнь я не хотел ничего другого, кроме как уберечь церковь от этого братства.

Пий Тринадцатый движением руки указал, что кардинал может снова сесть. Потом он задумчиво проговорил:

– Почему вы рассказываете мне все это именно сейчас, Штренцлер? Разве братство и этого вашего Мага можно в чем-нибудь обвинить? Что у нас есть, за исключением вашего свидетельства, которое вы могли сделать уже тогда?

– Ничего, ваше святейшество. Ничего нет. Это и приводит меня в отчаяние. Но ситуация изменилась. Речь идет о приказе, который я получил вчера вечером.

Папа снова закрыл глаза. На этот раз Штренцлеру пришлось ждать почти десять минут. Потом он сказал:

– Расскажите все, что вам известно о братстве симонитов. Как оно организовано?

Штренцлер рассказал. Когда через полчаса он замолчал, Пий Тринадцатый многое знал об организации и целях братства симонитов. Он понял, что даже в курии много его членов, но их никто не знает.

– Кардинал, известны ли вам имена тех, кто служит церкви и принадлежит к этому братству?

Штренцлер отрицательно покачал головой.

– Нет, ваше святейшество. Это знает только один человек – Фридрих фон Кайпен. Я уверен, он спрятал все документы так, что мы никогда не сможем их найти.

Папа понимающе кивнул, затем поднялся.

– Ситуация очень сложная. Должен признать, что еще не знаю, как с ней справиться. Вы виноваты перед Богом и церковью. Но я знаю также, что вы хороший священнослужитель. Свою работу, будучи членом курии, вы выполняли добросовестно и к благу нашего Господа и Римско-католической церкви. Я должен подумать обо всем, что вы мне сейчас рассказали. И о вас тоже.

То, что вы открыли мне, тяжелым грузом легло на мои плечи. Я должен уединиться и попросить Господа, чтобы он помог мне выстоять в этот трудный час. Прошу вас оставить меня. Я должен молиться.

Кардинал Штренцлер взял руку папы и поцеловал кольцо.

– Спасибо, ваше святейшество.

Он повернулся и пошел к двери. Когда он взялся за ручку, папа спросил:

– Когда и как вы должны убить меня, кардинал?

Штренцлер обернулся и сделал шаг назад.

– В течение недели. Как, выбор предоставлен мне.

Пий Тринадцатый кивнул, как будто ожидал именно такого ответа.

– Я думаю, что у вас были бы хорошие шансы после моей смерти стать папой. Тот человек рассчитывает именно на это?

Взгляд Штренцлера был прикован к распятию. Он тихо сказал:

– Господи, прости меня.

Затем опять склонил голову и ответил:

– Да, ваше святейшество. Тогда бы католическая церковь стала его орудием.

Понтифик задумчиво спросил:

– Как бы развивались события, если бы вы стали папой?

– Фридрих фон Кайпен прибыл бы в Рим, чтобы руководить уже отсюда. Меня бы вынудили официально объявить о реформе церкви в духе братства. Курия и епископы во всем мире были бы заменены симонитами и их единомышленниками.

На секунду он помедлил, перед тем как тихо продолжить:

– Для человечества началась бы темная ночь.

Пий Тринадцатый встал на колени. Не отрывая взгляда от распятия, он сказал:

– Приходите сюда завтра вечером. В восемь часов. А сейчас идите, кардинал.

Штренцлер покинул часовню. Он отправился на свою квартиру.

Что предпримет папа? Глава Римско-католической церкви – очень умный человек, и у нее есть связи по всему миру. Штренцлер был уверен, что Пий Тринадцатый уже сегодня приведет в действие машину, которая имеет шестеренки во всех тайных службах на всех континентах. Он, кстати, недавно узнал, что есть организация такого рода, подчинявшаяся непосредственно папе. Эти сведения он получил по долгу службы, будучи руководителем конгрегации вероучения, после того, как дал клятву о сохранении тайны.

В любом случае кардинал был уверен, что до следующего вечера папа сможет получить подтверждение некоторым из тех сведений, которые он узнал от него. Вопрос в том, как он станет на это реагировать.

Штренцлер от всей души надеялся, что Фридрих фон Кайпен не узнает о том, что сейчас происходит в Ватикане.

27 дней до конца

Следующим вечером предположения Курта Штренцлера подтвердились. Ровно в восемь он вошел в маленькую капеллу и на мгновение остановился, удивленный. Папа был не один. Рядом с ним стоял кардинал-камерленго – худой человек с абсолютно непроницаемым выражением лица.

Штренцлер закрыл за собой дверь. Подошел к распятию, встал на колени и произнес короткую молитву. Потом он поднял глаза на папу.

Пий Тринадцатый указал ему на стоявшего рядом с собой и пояснил:

– Я посвятил во все кардинала Витеггио. Дело очень важное, согласитесь. Пожалуйста, кардинал.

Кардинал-камерленго едва заметно кивнул.

– Мы получили сведения, подтверждающие ваши данные, кардинал Штренцлер. К настоящему времени нам удалось проследить биографии более чем пятидесяти священнослужителей, заинтересовавших нас, до того как они были рукоположены в сан. Все эти люди окончили один немецкий интернат для мальчиков в Кимберли.

Разница в возрасте у них не больше шести-семи лет. Пока мы имеем информацию лишь о священниках и епископах в Германии. По всему миру они, конечно, тоже действуют, но этими данными мы в настоящее время не располагаем. Это вопрос нескольких дней.

Штренцлер облегченно вздохнул.

– Тогда Римско-католическая церковь сможет начать процесс против них.

Пий Тринадцатый и кардинал-камерленго обменялись быстрыми удивленными взглядами, а затем конфидент папы продолжил:

– К сожалению, это невозможно. Они не совершили ничего такого, в чем их можно было бы обвинить. Их биографии безупречны, они истовые пастыри. Они хорошие католики и являются образцом для людей, за души которых отвечают.

Штренцлер понимающе кивнул.

– Да, это как раз та проблема, над решением которой я и сам долго думал. Вы полагаете, мы бессильны?

Ответил ему папа:

– Наша судьба находится в руках Божиих, и, кажется, Всевышний подверг нас тяжелому испытанию.

Моя жизнь, кардинал, при этом не имеет значения. Если Господь считает, что пришло время призвать меня к себе, я буду ему только благодарен. Нет, все мои заботы касаются церкви. Если дело обстоит так, как нам представляется в данный момент, у нас не будет возможности предпринять что-либо против членов братства симонитов. Мы не можем просто так взять и исключить этих людей из числа служителей церкви. Нас обвинят в произволе и назовут инквизиторами. Скажут, что опять началась охота на ведьм. Люди отвернутся от нас – они потеряют веру в нас и, что еще страшнее, веру в Бога.

Нет, есть только одна надежда, и при этом я уповаю на Господа. Все в руках его.

Сделав паузу, он добавил:

– И в ваших, кардинал Штренцлер.

Отец Курт удивленно поднял брови.

– В… моих руках? Что вы имеете в виду, ваше святейшество?

Пий Тринадцатый тяжело сел на деревянную скамью. Кардинал-камерленго понял это как знак ему продолжить разговор.

– Папа откажется от должности, кардинал.

Штренцлер покачнулся.

– Вы не можете сделать этого, ваше святейшество. Что это изменит? Фон Кайпен прикажет убить следующего папу, как он хотел убить вас. Я ему для этого даже не нужен. В курии хватает пылких приверженцев братства. Он отдаст приказ кому-либо другому.

Папа повернул голову и внимательно посмотрел на него.

– А как же ваша жизнь, кардинал? Вы подумали о том, что будет угрожать вашей собственной жизни, если станет известно, что вы ради блага церкви пошли против братства?

Курт Штренцлер отрицательно покачал головой, и папа кивнул.

– Поэтому, кардинал, я говорю о том, что будущее церкви находится также и в ваших руках. Наш христианский долг предотвратить эту катастрофу, спасти католическую церковь, несмотря на то, чем это может угрожать нам самим.

Папа воззрился на распятие, и кардинал-камерленго продолжил за него:

– После того, как его святейшество уйдет в отставку со своего поста, скажем, по состоянию здоровья или по вновь открывшимся причинам личного характера, весьма вероятно, кардинал, что вас выберут новым папой.

Штренцлер хотел что-то возразить, но кардинал Витеггио удержал его, подняв руку:

– После вашего избрания этот фон Кайпен прибудет сюда, и мы примем его. Вы, как глава Римско-католической церкви и один из высокопоставленных членов братства, позаботитесь о том, чтобы о деятельности симонитов стало известно всему миру. В этом мы видим свой шанс. Тогда мы получим возможность противостоять им до того, как они смогут начать действовать открыто. Мы попытаемся защитить вашу жизнь, кардинал, всеми доступными нам средствами, но удастся ли это, трудно сказать. На все воля Божия.

Кардинал Штренцлер упал на деревянную скамью рядом со святым отцом. Ноги его просто не держали.

– Я? Папа? Не знаю, найдутся ли у меня для этого силы.

Пий Тринадцатый посмотрел на него с явным участием.

– Сын мой, один Бог управляет нами. Святой дух управляет также конклавом, потому что это выбор Бога. Доверимся ему.

16 дней до конца

Новость об отставке папы Пия Тринадцатого во всем мире восприняли с удивлением. Да и было чему удивляться – в последний раз нечто подобное сделал папа Селестин Пятый 13 декабря 1294 года. На все запросы по поводу столь неожиданного решения в Ватикане давали один и тот же стандартный комментарий: такова воля Господа.

Уход от дел главы церкви стал полной неожиданностью не только для общественности, но прежде всего для членов курии. Никто ничего не знал.

Газеты во всем мире соревновались друг с другом в предположениях и заявлениях о мнимых источниках информации в хорошо осведомленных кругах в Ватикане.

Папа Пий Тринадцатый потерял веру.

Папа потерпел крушение из-за интриг внутри курии.

Конец папства?

На главу церкви было оказано давление членов тайной ложи.

С бывшим папой никто не мог увидеться. Членам курии сообщили, что он покинул Ватикан. Два человека, которые, кроме самого Яна де Римера, знали действительную причину его отставки, скорее позволили бы забить себя камнями, чем сказали бы об этом хоть одно слово.

У одного из этих посвященных вскоре после сообщения об отставке папы состоялся телефонный разговор с Южной Африкой. Он ждал этого звонка.

– Ты можешь говорить?

– Да.

Курт Штренцлер находился в своей квартире в Ватикане. Рядом с ним сидел кардинал-камерленго, и Штренцлер немного отстранял телефон от уха, чтобы кардинал Витеггио мог слушать вместе с ним.

– Что случилось, Курт?

– Фридрих, папа ушел в отставку.

Послышался тяжелый вздох.

– Курт, не действуй мне на нервы. Я смотрю телевизор и читаю газеты. Я хочу услышать, почему папа отошел от дел, а не мертв. Ты ведь получил приказ.

Кардинал-камерленго вздрогнул. Это было доказательство того, что руководитель конгрегации вероучения сказал правду. Тем не менее Штренцлер спокойно ответил:

– Фридрих, помнишь, ты говорил мне, что ценишь то, что я не слепо выполняю приказы, но при этом еще и думаю. Это как раз такой случай.

– Ты не выполнил мой приказ.

– Да, Фридрих, я его не выполнил.

Секунду ничего не было слышно, кроме легкого шума на линии.

– Курт, предупреждаю тебя, не заигрывайся. Ты меня знаешь. Что у вас там происходит?

– Папа исчез. Он оставил письмо с отречением. В его личных покоях нашли документы, из которых можно заключить, что перед тем, как его избрали, он был замешан в каких-то делах по отмыванию денег. Мог разразиться мировой скандал. Ватикан счел за лучшее ничего не комментировать и, как всегда, апеллировать к Всевышнему. Дескать, на все воля его.

Кардинал-камерленго снова вздрогнул. Штренцлер, не смущаясь, продолжил:

– Не бойся, его никогда не найдут.

Чуть скосив глаза, он увидел, что кардинал Витеггио побелел как мел. Штренцлер испугался, как бы он вообще не упал в обморок.

В трубке снова раздался шум. Потом Фридрих фон Кайпен задумчиво протянул:

– Курт, ты нагоняешь на меня страху. Должен признаться, что я рад, что мы с тобой играем в одной команде.

Кардинал Курт Штренцлер коротко рассмеялся, попрощался и дал отбой.

Они виделись в первый раз после того, как папа отрекся. Епископ Корсетти, очень печальный, сам начал разговор:

– Я все еще не могу в это поверить, Курт. Почему он это сделал? Я думал, что не может быть более подходящего человека для престола святого Петра, чем Пий Тринадцатый. Вы знаете что-нибудь такое, о чем нам не говорят?

Штренцлер пожал плечами.

– Нет, я тоже ничего не знаю. Поведение его святейшества – загадка для всех нас. Все произошло так неожиданно. Кардинал Витеггио после исчезновения папы довел до членов курии содержание обнаруженного им письма – того самого, которое он нашел в его покоях. Я знаю, что он взял с собой только личные вещи. Даже кольцо, снял и оставил на столе, рядом с письмом.

– Ходят слухи, что всплыли сведения о каких-то незаконных денежных операциях. Возможно ли такое? А еще говорят, что святого отца просто выкрали.

Штренцлер отрицательно покачал головой.

– Нет, не может быть. Исключено. Все-таки у нас есть швейцарские гвардейцы, да и личная охрана папы не бездействует. Я думаю, действительно имеются какие-то чрезвычайно важные личные причины, о которых мы ничего не знаем.

Епископ Корсетти пристально посмотрел в глаза своему другу, а затем спросил:

– Вы верите в то, что папой выберут вас?

Штренцлер провел рукой по лбу.

– Я один из почти ста пятидесяти кардиналов, Леонардо. Из них сто двадцать моложе восьмидесяти лет, то есть они имеют право быть избранными. Какие у меня основания думать, что выберут именно меня?

– А вы хотели бы стать папой?

Штренцлер отвел глаза в сторону.

– Я не знаю, хочу ли я надеть тиару. Но знаю, что, если выберут меня, на то будет воля Божия. Я подчинюсь ей.

– Я думаю, что выберут вас, Курт. Мне кажется, что после кардинала де Римера нет никого более подходящего на папский престол. Я знаю, что многие кардиналы разделяют эту точку зрения.

Курт Штренцлер устало смежил веки.

– Но есть члены конклава, которые полагают, что новый папа не должен быть выходцем из Европы.

– А есть и такие, кто, категорически против этого.

Руководитель конгрегации вероучения открыл глаза.

– Что зря рассуждать? Конклав скоро соберется. Господь направит нас.

14 дней до конца – кардинал Курт Штренцлер

Было поздний вечер, и кардинал Штренцлер решил заглянуть в Сикстинскую капеллу.

В этот день прошло первое заседание генеральной конгрегации. В Ватикан прибыли сто четырнадцать из ста шестидесяти пяти кардиналов коллегии. Конклав мог начать работу со дня на день, потому что все приготовления к выборам были закончены.

Кардинал вошел в зал Региа, предваряющий вход в Сикстинскую капеллу и капеллу святого Павла. Штренцлер не смотрел на чудесные фрески пятнадцатого столетия, которыми были украшены стены, а прямо прошел в первую капеллу. Когда Римско-католическая церковь не имела главы, туристов сюда не пускали, и капелла уже несколько дней пустовала.

Он медленно дошел до середины. Скоро здесь начнется конклав. Кардиналы будут выбирать папу. Он на мгновение закрыл глаза, и в уме безотносительно всего происходящего всплыли исторические факты. Сикстинская капелла была построена Баццио Понтелли и освящена папой Сикстом Четвертым. Потом…

На лице Штренцлера промелькнула улыбка. Да, он может полагаться на свою память.

Кардинал медленно повернулся и скользнул взглядом по стенам. Их украшали картины со сценами из жизни Иисуса и Моисея. Потом он посмотрел на потолок. Там были изображены более ста фигур в человеческий рост со сценами сотворения мира. Его взгляд остановился на самой знаменитой из этих сцен – создании Адама, изображавшей, как Бог отец призывает к жизни первого человека.

Штренцлер ощутил, как на него нахлынули чувства. Он не смог бы описать их, спроси у него кто-нибудь, что он сейчас ощущает. Во многом это были противоречивые побуждения, всколыхнувшие его душу. Почтение, предвкушение радости, неуверенность, гордость… Как будто Бог, протягивая руку к Адаму, вдыхает жизнь не в него. Нет, он указывает на Штренцлера, как будто хочет сказать ему:

– Ты! Избран ты. Ты будешь носить тиару и станешь моим посланником на земле. Ты мой посланник.

И в лице Адама кардинал Курт Штренцлер увидел свои собственные черты.

10 дней до конца – Герман фон Кайпен

Герман закончил собирать вещи. Они с отцом давно решили, что в следующий раз, когда престол святого Петра будет ждать нового претендента, младший фон Кайпен поедет в Рим. Ему надлежало посмотреть все на месте и подготовить для прибытия Мага сразу после того, как будет названо имя нового папы.

Самолет вылетал вечером, и у него оставалось немного времени до того, как нужно будет ехать в аэропорт.

С тех пор как весь мир узнал о неожиданном отречении папы, Герман пребывал в каком-то странном для себя состоянии. Он никогда раньше не испытывал такого беспокойства. Как долго он ждал этого мгновения? Как много лет прошло после того, как Франц…

Он попытался отогнать от себя эти мысли. Встал с кресла и прошелся по дому. Решил, что надо прогуляться в саду. В последний раз. Действительно, в последний раз здесь.

Герман фон Кайпен вышел из дома и, особо не раздумывая, направился к бывшему интернату, который уже давно принадлежал какому-то австрийцу.

Узкая тропинка очень скоро перешла в грязный песок. Он смотрел на маленькие облачка пыли, которые поднимает его обувь. И опять все то же самое! Все те же воспоминания. Маленький мальчик, который вместе с отцом и старшим братом идет по пыльной дороге. Тяжелый рюкзак тянет его назад. На лбу выступает пот. Он жалуется и плачет, но отец неумолим. Он приказывает идти вперед, всегда вперед. А старший брат ничем не может ему помочь…

Картины прошлого снова уступили место трещинам, которыми была покрыта здесь сухая почва.

Однако ненадолго. Они снова возникли перед глазами, сначала бледные, почти прозрачные, потом становившиеся все более четкими… Герман заставил себя поднять голову и смотреть прямо.

Франц! Франц, прости меня! Скоро он заплатит за твою смерть.

Мысли Германа обратились к матери. Однажды он получил от нее весточку. Это было почти год спустя после того, как она покинула Кимберли. В поместье приехал незнакомый человек. Немец. Сказал, что он дальний родственник доктора Фисслера. Не могут ли ему подробнее рассказать о смерти Вернера? Фридрих был краток. Он ответил, что Фисслер умер от рака, насколько он знает. Больше ничего добавить не может. Они не проинформировали родственников, потому что не знали адрес. Войти в дом он ему не предложил и тут же удалился. Выждав несколько секунд, незнакомец спросил его, не он ли Герман, потом шепнул:

– У твоей матери все в порядке. Она в той стране, о которой тебе рассказывала. Она просила передать, что любит тебя, и спросить, нашел ли ты Бога.

Герман едва удержался от порыва броситься к этому человеку, настолько обрадовался, что наконец услышал что-то о матери.