Текст книги "Заговор братства"

Автор книги: Арно Штробель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Помолчав немного, Эвелина добавила:

– Он уже убил меня.

Шоллер, казалось, не удивился ее признанию.

– Знаете, чего я не понимаю? Как могло случиться, что такая женщина, как вы, с самого начала поддержала братство? Вы ведь были учительницей в интернате и помогали закладывать камни в фундамент успехов братства. Почему?

Эвелина улыбнулась, как улыбнулась бы ребенку, который спрашивает, почему взрослые не верят во все то, что делает мир вокруг детей таким прекрасным.

– Потому что я была молодой немкой, воспитанной на идеях национал-социализма. Я верила в миссию Германии, в идеал объединения всех народов под ее руководством и в мир, в котором больше не будет войн. Я думала тогда, что эта цель стоит того, чтобы отдать ей все свои силы.

– Вы серьезно верили, что этого можно достигнуть без насилия?

Эвелина подняла брови, на ее лбу образовалась морщинка.

– Вы сами были в то время подростком. Разве вас не учили тому, что, если веришь в великую цель, об остальном можно не думать? Я не хотела ничего знать о том, каким образом братство будет воплощать в жизнь свои замыслы. Я ни разу об этом не подумала. Если бы мне не пришлось стать женой Фридриха, отнюдь не по собственной воле, я и сегодня, вероятно, не изменила бы свое мнение.

Шоллер резко выпрямился и недоверчиво посмотрел на нее.

– Что? Вы вышли замуж против своей воли?

Эвелина, казалось, на минуту сама была поражена тем, что сказала. Она прошептала:

– Забудьте это.

Фрау фон Кайпен встала и нервным движением разгладила платье.

– Не знаю, какая муха меня укусила. Я рассказала вам о себе гораздо больше, чем кому-либо до этого. Пожалуйста, не спрашивайте больше ни о чем. – После короткой паузы она еще раз тихо добавила: – Пожалуйста!

Эвелина быстро пересекла веранду и посмотрела в ту сторону, куда Фридрих утром увел мальчиков. Шоллер подошел к ней и, осторожно взяв за плечи, мягко развернул к себе. Его лицо оказалось очень близко, и в темных глазах светилось искреннее сочувствие.

– Хорошо. Я не буду больше ни о чем спрашивать. Я не хотел вас мучить. Я хотел вам помочь.

– Почему?

– Вы действительно хотите знать?

«Нет!» – закричал ее разум.

– Да, – произнесли ее губы.

Они стояли молча и смотрели друг другу в глаза. Потом Шоллер выпустил ее и резко отвернулся. С лестницы он сбежал так быстро, как если бы за ним кто-то гнался. Через минуту раздался шум мотора, и автомобиль сорвался с места.

11 февраля 1970 года, Ватикан

Симоне Аллессино положил перед Корсетти написанное от руки письмо и со вздохом опустился на простой деревянный стул перед письменным столом. Свой портфель он поставил рядом, на полу.

Была среда, половина девятого утра, и, как каждую неделю в это время, Аллессино предстояла короткая беседа в рабочем кабинете секретаря конгрегации вероучения. Они просмотрели вопросы, которые через полчаса предстояло обсудить с кардиналом де Римером.

Корсетти бросил взгляд на лист бумаги, затем вопросительно взглянул на Аллессино. Младший секретарь пояснил:

– Это письмо из Баварии, пришло сегодня утром.

Корсетти взял бумагу и бегло просмотрел. Почерк неровный и неразборчивый, и ему с трудом удалось разобрать одно слово там, одно слово тут. Отец Леонардо положил письмо перед собой на письменный стол.

– При всем моем желании я не могу это прочитать. Вам удалось это сделать? Расскажите мне, о чем письмо.

– Епископ сообщает об одном из своих новых священников. Он в Баварии недавно. Этот священник произносит странные проповеди, в которых говорит о современной церкви и толерантном христианстве. Он даже обвенчал разведенного.

Корсетти немного подумал перед тем, как ответить:

– Я полагаю, епископ уже лично побеседовал с этим священником.

Аллессино кивнул.

– Да, но епископ полагает, что молодой человек не считает нужным изменить свое поведение. Отец Леонардо, мне есть что к этому добавить.

Он взял свой портфель и вытащил из него несколько листов бумаги. Положив их на письменный стол, младший секретарь прижал их указательным пальцем.

– Это выборка из писем, которые мы получили в последние месяцы. Они приходят от епископов и викариев со всей Европы. Есть письма даже от простых прихожан. Все они озабочены одним и тем же: молодые священники проповедуют о реформах, одобряют контрацепцию и аборты и публично требуют, чтобы курия и даже его святейшество меняли политику церкви и больше соответствовали духу времени.

Голос Аллессино звучал взволнованно, и движения стали резкими. Он наклонился вперед и схватил верхние листочки из стопки.

– Вот послушайте, – он начал читать выдержку из первого письма: «…мне не остается ничего другого, как обратиться к конгрегации. Действия этого священника необходимо прекратить».

Аллессино быстро отложил листок в сторону и взял следующий:

– «…сказал моей сестре, что малыша можно и не крестить. Бог любит людей и без того, чтобы им на голову лили воду».

Следующий листок. Сначала младший секретарь быстро пробежал глазами по строчкам, затем прочитал вслух:

– «…этот священник – позор для церкви, и я надеюсь, что конгрегация со мной согласится». Это говорят и пишут доброжелатели церкви.

И тут Корсетти вздрогнул. Перед его взором всплыла недавняя картина, как маленький цветной узор в мысленном калейдоскопе. Слишком маленький, чтобы он мог вспомнить.

Доброжелатель!

О чем напомнило ему это слово? Где он его не так давно видел написанным?

– Отец Леонардо, что с вами? – спросил Аллессино и бросил на него озабоченный взгляд.

– Ничего. Все в порядке. Только… То, что вы сейчас сказали… Доброжелатель. Это напомнило мне о чем-то важном. Очень важном. Я пытаюсь вспомнить, о чем именно.

– Доброжелатели церкви, – поправил младший секретарь.

Корсетти отмахнулся.

– Да, вы правы, но для меня важны не слова. Нет, обязательно нужно вспомнить…

В его сознании снова всплыл цветной узор. Нет, картина опять не складывалась. Это было что-то маленькое, яркое. Фотография… Открытка… Почтовая марка! Вот! Почтовая марка из Южной Африки!

Странное письмо, которое он получил в прошлом году. Неизвестный сообщал о братстве, пытающемся подчинить себе католическую церковь, и о той опасности, которую оно представляет. То письмо напомнило ему о чем-то другом, и сейчас он вспомнил, о чем. Забыть было немудрено – прошло почти десять лет. Конгрегация вероучения называлась тогда святым учреждением, и руководил им кардинал Беннино Кампизи. И тогда тоже речь шла о тайном братстве и о том, что оно ставит своей задачей проникнуть во все структуры церкви.

Одна и та же организация? Десять лет спустя? Это казалось Корсетти невероятным, и все же… Все же. Десять лет назад он почувствовал что-то неладное, но не стал заниматься расследованием этого дела. Потом о тайной организации – мифическом братстве – очень долго нигде не упоминалось, и он забыл о ней. Затем то письмо из Южной Африки в прошлом году. Летом. Он точно вспомнил день. Это был день смерти папы Климента Пятнадцатого. О кончине святого отца ему сообщил Аллессино в тот момент, когда он читал это письмо.

Что он тогда с ним сделал? Куда оно делось? И есть ли здесь какая-либо связь?

Кабинет кардинала де Римера был роскошным и, так сказать, тяжеловесным. Ковер, гобелены, картины и предметы мебели являлись подлинными произведениями искусства, и принадлежало все это церкви уже не одно десятилетие. Впрочем, были в кабинетах Ватикана и такие диковины, которые служили деятелям церкви и украшали их быт несколько столетий.

Как еженедельно по средам, де Ример проводил совещание со своими секретарями. Он пригласил их в свой кабинет и сердечно поздоровался. Все сели.

Стул, стоящий у письменного стола, жалобно скрипнул, когда кардинал опустился на него. Голландец по происхождению, де Ример любил хорошую еду и хорошее вино.

Корсетти ждал, пока кардинал отложит бумаги на своем письменном столе в сторону и требовательно посмотрит на него. Отец Леонардо уже принял решение и сразу начал речь о том, что его так взволновало сегодня утром:

– Ваше преосвященство, до того, как мы перейдем к обсуждению намеченных вопросов, разрешите показать вам кое-что, что показалось нам подозрительным.

Не дожидаясь реакции де Римера, Корсетти достал из своего портфеля принесенные бумаги. Руки у него немного дрожали.

Почему эти письма так его взволновали? Конгрегация вероучения всегда получала послания подобного рода. Письма, в которых речь шла о предполагаемых ошибках в поведении того или иного священника. Очень часто обвинения были беспочвенными, но люди, отсылавшие письма, искренне считали себя доброжелателями церкви.

Но они не подписывались так!

– Вот корреспонденция, которую мы получили в последнее время, ваше, высокопреосвященство. Многие письма касаются одной и той же темы.

Корсетти положил бумаги на стол.

– Речь идет о странном поведении некоторых священников. В основном это молодые люди, принявшие сан недавно. Примечательны детали. В каждом из этих писем речь идет о модернизации церкви.

Корсетти смотрел, как кардинал пробегает глазами страницы одну за другой. При этом, откладывая каждый листок в сторону, он кивал, как будто ожидал увидеть в них именно то, о чем думал. Де Ример закончил чтение и сложил руки на своем внушительном животе. Взгляд его стал отсутствующим, как будто он углубился в свои мысли. Продолжалось это недолго, и кардинал внимательно взглянул на своих секретарей.

– Удивительно, какие интересные совпадения иногда происходят в жизни. Однако мы видим, что Господь каждую минуту охраняет нас и направляет наши судьбы.

Кардинал заметил, что Корсетти смутился, и в его карих глазах появилось понимание. Взгляд стал снисходительным. Так смотрят на ребенка, задавшего вопрос, ответ на который он еще не может понять.

– Вчера вечером я долго разговаривал с архиепископом Герреро, – начал да Ример.

Корсетти кивнул. Он был знаком с архиепископом Сантьяго и знал, что сейчас тот находится в Риме. Почти девяносто процентов жителей Чили были католиками, а численность населения этой латиноамериканской страны равнялась десяти миллионам. Церковь в Чили имела огромное влияние на политику и на жизнь простых людей. Соответственно, большой была и ответственность тамошних священников.

– Архиепископ очень озабочен некоторыми молодыми священниками, приехавшими в Чили. Они постоянно говорят о необходимости реформ и о том, что мир изменился. Его преосвященство упомянул, что слышал, как будто и в других латиноамериканских странах происходит то же самое.

Кардинал сделал короткую паузу, может быть, для того, чтобы дать Корсетти возможность вступить в разговор. Однако отец Леонардо сидел, не открывая рта. Сердце у него билось все быстрее и быстрее. Итак, интуиция его не обманула. Внутри церкви происходит что-то чудовищное. Де Ример продолжил:

– Я хочу, чтобы вы занялись этим делом. Побеседуйте с архиепископом. Подумайте над тем, что написано в этих письмах. Если необходимо, вызовите сюда их авторов. Однако действуйте очень аккуратно, потому что мы не должны провоцировать охоту на ведьм. Тем не менее все происходящее и мне кажется более чем подозрительным. Я сообщу об этом святому отцу.

Обсуждение вопросов закончилось через час. Корсетти положил подготовленные бумаги в сейф и встал перед окном. Он смотрел на улицу, но мысли его были далеко отсюда. Секретарь конгрегации вероучения думал о письмах, и его снова охватила тревога.

«Господь охраняет нас и направляет наши судьбы», – сказал кардинал де Ример.

Корсетти верил, что это так, но прислушивался к своему внутреннему голосу. Отец Леонардо знал о нем то, что это Его голос.

Он оторвался от окна, еще раз оглядел кабинет и вышел. Прогулка по садам Ватикана пойдет ему на пользу и поможет привести в порядок мысли.

Решение оказалось правильным. Любуясь на роскошные клумбы и ухоженные кустарники, он обдумал последовательность своих действий. Сначала нужно поговорить с епископом Герреро, который будет в Ватикане еще два дня. Затем следует заняться письмами и связаться с их авторами, во всяком случае со священнослужителями. Если конгрегация вероучения начнет разговоры со встревоженными прихожанами, это будет означать немедленное осуждение священников, чего нужно постараться избежать. Какими бы ни оказались результаты расследования, обвинения были направлены против людей, посвятивших свою жизнь Богу. До тех пор, пока не будет доказана их вина, они имели право на защиту церкви.

Леонардо Корсетти не первый раз пожалел о том, что у католической церкви есть необходимость в таком институте как конгрегация вероучения. Он не считал себя стражем веры, как часто называли членов конгрегации. Корсетти видел свою задачу в том, чтобы понимать человеческие слабости и помогать священнослужителям, сбившимся с пути. Опыт показывал, что проявление понимания в разговоре наедине почти всегда дает хороший результат. На его памяти был единственный случай, когда религиозные воззрения и действия одного священника настолько отдалились от основ католической церкви, что он не мог больше оставаться ее служителем.

Интуиция подсказывала Леонардо Корсетти, что грядут тяжелые времена.

Господь охраняет нас и направляет наши судьбы.

Он верил, что так и есть, и сознание этого внушало ему мужество, невзирая на предчувствие, и давало силу.

Корсетти прошел мимо Кампо Санта Теотонико, миновал ризницу собора святого Петра, гостиницу святого престола и несколько служебных зданий. Он направился к знаменитому ватиканскому холму с его прекрасными садами и цветами, высаженными в виде гербов.

Отец Леонардо шел по узкой извилистой тропинке, которая вела мимо городской стены. В ее северо-западной башне находилось радио Ватикана. Навстречу ему двигался очень молодой епископ, улыбнувшийся Корсетти за двадцать метров до того, как они сошлись. Лицо было знакомое, и он постарался вспомнить, где встречал этого человека. Секретарь конгрегации вероучения поздоровался:

– Доброе утро, ваше преосвященство.

– Доброе утро, отец Леонардо. Какое чудесное утро, не правда ли? Могу я погулять вместе с вами?

Корсетти удивился. Откуда этот епископ знает его имя? Где они встречались? Почему он хочет с ним гулять? Внутренний голос призывал его к осторожности, но вопреки своей привычке отец Леонардо отмахнулся от этого чувства. Ведь перед ним епископ курии.

– Конечно, ваше преосвященство, – ответил он после несколько затянувшейся паузы и сделал приглашающий жест.

Епископ повернулся, и они вместе пошли вперед.

Корсетти взглянул на человека, шагавшего рядом с ним.

– Прошу прощения, ваше преосвященство. Я немного растерян. Я…

– Вы удивляетесь, что я вас знаю, – улыбаясь, перебил его епископ. – Мы как-то беседовали об управлении финансами в конгрегации вероучения. Это было не так давно, еще до того, как меня рукоположили в епископы. Меня зовут Юрген Денгельман.

Корсетти вспомнил эту беседу. Он извинился:

– У меня плохая память на лица. Цифры и факты я запоминаю хорошо, а что касается людей, здесь возникают сложности.

Епископ кивнул.

– В вашей деятельности факты, безусловно, имеют большее значение, чем лица. Моя работа, собственно, требует того же, но врожденный интерес к людям помогает не забывать никого, с кем я хотя бы раз имел дело.

Корсетти удивился такому объяснению и подумал, не означает ли это, что в круг интересов Денгельмана люди не входят.

– Я недавно имел возможность беседовать с его высокопреосвященством кардиналом де Римером, – епископ к облегчению Корсетти сменил тему. – Я интересуюсь не только финансами. Задачи конгрегации вероучения, безусловно, принадлежат к самым важным в курии, и я слежу за вашей деятельностью.

Беседа становилась все более странной. Что епископ от него хочет? Казалось, что все эти фразы являлись лишь подготовкой к тому, чтобы сказать что-то важное. Что именно? Что общего могло быть у епископа, занимавшегося финансами курии, и секретаря конгрегации вероучения? А может быть, это просто обычная человеческая симпатия, подумал Корсетти. Из-за этих писем и сообщения епископа Герреро он разволновался так, что было недалеко и до нервного расстройства.

– Здесь я должен вас, к сожалению, покинуть, – епископ Денгельман остановился и указал на тропу, отходившую от дорожки, по которой они шли, и ведущую мимо подстриженных деревьев назад к служебным зданиям. – Благодарю за беседу. Может быть, нам представится возможность прогуляться вместе еще раз. Я буду очень рад.

– Я тоже буду рад, ваше преосвященство, – ответил Корсетти, пораженный тем, как внезапно закончился их разговор.

Епископ кивнул ему на прощание. Через несколько секунд он скрылся за зеленой листвой.

Отец Леонардо какое-то время смотрел на калитку, за которой исчез Юрген Денгельман, а затем продолжил свой путь. Да и что, собственно, такого уж странного произошло? Денгельман захотел немного пройтись и поговорить с кем-нибудь. Он приятный собеседник – этот невероятно молодой епископ. Корсетти решил действительно погулять вместе с ним в ближайшее время.

14 февраля 1970 года, Варшава

Лешик Корницик поочередно смотрел на тех, кто сидел вместе с ним в отдельном кабинете кафе вокруг большого круглого стола. Семеро молодых людей, все священники, как и он сам.

– Я разделяю ваши опасения, но мы ничего не добьемся, если будем прятаться. Только тот, кто откроет рот, может что-то заявить. Мы должны сказать людям следующее: вера не зависит от правил, которые приняли церковные иерархи другой эпохи. У них был ограниченный горизонт. Время не стоит на месте, и сегодня многое изменилось. Бог не может считать догматы веры непререкаемыми и непоколебимыми. Бог – это любовь. Любовь – это понимание. Вот наш идеал веры. Наш. Католическая церковь проявляет понимание к людям.

17 февраля 1970 года, предместье Мадрида

Священник Джиль Роблес заканчивал проповедь:

– …поэтому мы выступаем за католическую церковь для людей. За католическую церковь, которая не мучает тех, кого должна любить. За церковь, которая помогает бороться с нуждой, давая, например, человеку возможность позаботиться о том, чтобы на свет не появлялись дети, которых он не может прокормить.

18 февраля 1970 года, Энна, Сицилия

Священник отозвал в сторону Даниэля, пятидесятилетнего крестьянина из верующих, которые каждое воскресенье посещали мессу. Мужчина с виноватым видом переступал с ноги на ногу.

– Сын мой, скажи, почему ты не причащаешься?

Глаза Даниэля округлились.

– Вы же знаете, я развелся с женой, – пристыженный, он опустил глаза.

Священник покачал головой и положил руку ему на плечо.

– В моей церкви никому не запрещается причащаться. Иди домой и порадуйся тому, что следующая воскресная служба даст тебе такую возможность. В проповеди я расскажу вам больше о моей вере.

1 марта 1970 года, Кимберли

С того странного дня прошло почти три недели. Эвелина не могла забыть разговор с Куртом Шоллером и то, что за ним последовало. Его руки она ощущала на своих плечах каждый раз, когда думала о нем. А думы эти одолевали ее постоянно.

Пару раз они встречались, но всегда в присутствии Фридриха. Эвелина украдкой наблюдала за адвокатом и искала его взгляд, чтобы прочитать в нем что-нибудь. Что именно она собиралась прочитать, фрау Кайпен и сама не знала. Шоллер вел себя так, как будто ровным счетом ничего не произошло.

Они вежливо здоровались, а затем его внимание было направлено исключительно на Фридриха.

В первые несколько дней Эвелина изо всех сил сдерживала себя, чтобы не позвонить Курту. Она просто хотела услышать его голос. Можно было бы придумать какой-нибудь предлог.

Эвелина не позвонила. Замужняя женщина не должна звонить постороннему мужчине. Что с того, что он спровоцировал ее на откровенность и был откровенен сам, выдав ей свою тайну. Да и можно ли верить тому, что рассказал Шоллер? Она жена Фридриха фон Кайпена и мать его детей.

Через три недели руководитель братства симонитов неожиданно улетел на два дня в Германию. О цели своей поездки он ничего не сказал. Это не могло быть заседание совета, потому что Ганс, Кремер и Курт Шоллер остались в Кимберли.

Доктор Фисслер не принимал больше участия в заседаниях совета. После памятного ему и Эвелине разговора с Фридрихом старый врач полностью уединился и не хотел больше ничего слышать о делах организации. Вместо него Фридрих ввел в совет человека, который, как и Ганс, с первого дня был членом братства и безоговорочно верил фон Кайпену, поддерживая его во всем. Имя врача в присутствии Фридриха не упоминалось, словно Вернера Фисслера никогда и не было в братстве симонитов.

Старик общался только с Эвелиной. Они часто разговаривали, и Вернер постоянно уговаривал ее оставить мужа и вместе с сыновьями уехать из Южной Африки. Три дня назад она рассказа ему о разговоре с Куртом Шоллером. Эвелина должна была поговорить с кем-то об этом, а старый доктор был единственным человеком, которому она доверяла.

Вернер слушал, не прерывая и только подбадривая ее взглядом, когда она замолкала. Потом он сказал:

– Эвелина, я рад за вас.

Она не отважилась спросить, что он имел в виду.

Не прошло и часа после отъезда Фридриха, как ей позвонил Шоллер. Им нужно непременно поговорить, это очень важно. Эвелина резче, чем она, собственно говоря, хотела, попросила оставить ее в покое. Она поинтересовалась, какая необходимость в разговоре и что за срочность. Курт опять собирается задавать ей бестактные вопросы? И он ждал три недели, чтобы это сделать?

Договорить они не успели – связь прервалась. Эвелина села на веранде. Сердце билось сильнее, чем обычно, и это ее рассердило. Нет, нужно идти в дом и заняться делами! В это время на площадке перед зданием остановилась машина Шоллера.

Он молча поднялся по ступенькам. Встал перед ней, и она тоже встала с кресла. Они долго смотрели друг другу в глаза. И вдруг Эвелина услышала слова, которые ей никто никогда не говорил:

– Потому что я вас люблю.

Она даже не сразу осознала то, что говорит Курт.

– Что? – прошептала она.

– Это ответ на ваш вопрос, Эвелина. Вы спрашивали, почему я хочу вам помочь. Отвечаю. Потому что я вас люблю.

Она сделала шаг в сторону. Обеими руками оперлась на стол, потому что поняла, что может упасть.

– Курт, вы сошли с ума.

Эвелина почувствовала его руки на своих плечах. Совсем так, как три недели назад. Он нежно развернул ее к себе.

Их губы соприкоснулись. Сначала Эвелина не ответила на его поцелуй, затем ее руки обвились вокруг шеи Шоллера, как будто они жили своей собственной жизнью, отдельно от нее. Она прижалась к нему, и никогда не изведанное прежде страстное чувство заставила ее ответить. Эвелина фон Кайпен, первый раз в жизни ощутившая желание, позволила себе полностью ему поддаться. На секунду. Через миг она оттолкнула Курта и инстинктивным жестом пригладила волосы, как будто они могли растрепаться из-за поцелуя. Дыхание у нее было прерывистым. Она отвернулась.

– Если нас кто-нибудь увидит… Это конец.

– Нет, Эвелина. Это не конец. Наоборот, это начало.

1 марта 1970 года, Аахен

Фридрих встретился с профессором Глассманном в его доме. Основанием для этого послужил взволнованный телефонный звонок в Южную Африку. Профессор сообщил, что происходят крайне подозрительные события. Такие подозрительные, что необходим личный разговор с глазу на глаз. Сначала фон Кайпен хотел отказаться, однако, когда Глассманн объяснил, что получил тревожное сообщение от своего человека из Ватикана, из которого следовало, что братству грозит опасность, у Мага внезапно возникло чувство, что он пропустил удар.

Братству симонитов грозит опасность? Согласно сообщению «его человека в Ватикане»? Как оказалось возможным, что у Глассманна есть свой человек в Ватикане? И Фридрих не знает об этом? Или это просто болтовня, чтобы подчеркнуть свою значимость? Вероятно, так оно и есть, но нужно все проверить и убедиться в том, что ситуация контролируется из Южной Африки. Надо лететь в Германию.

Они сидели в гостиной, в которой обычно проходили заседания совета, за большим столом, напротив друг друга. Глассманн налил коньяк, и они выпили за их общее дело. Фридрих сразу перешел к главному:

– Профессор, вы говорили что-то о своем человеке в Ватикане. Как вас понимать?

Глассманн кивнул в знак того, что он ожидал этого вопроса.

– Вы сами знаете, Фридрих, что у нас возникали некоторые, скажем так, разногласия. Мы редко придерживались единого мнения.

Фон Кайпен понял, что Глассманн ожидает его реакции и не отказал себе в удовольствии продолжать сидеть с непроницаемым лицом. Через несколько секунд профессор продолжил:

– Мое мнение по многим, даже по большинству вопросов изменилось. Должен признать, что по здравом размышлении я понял, что вы почти всегда были правы.

– Почти всегда, господин профессор? – спросил Фридрих, но Глассманн оставил это замечание без внимания.

– Хочу сказать, что жизненный опыт подсказал мне, что будет полезно иметь своего, именно своего, человека в Ватикане, до ушей которого, может быть, дойдут слухи, которые не будут услышаны членами братства. Предваряя упрек в том, что я действовал за вашей спиной, напомню еще раз: наши мнения по очень многим вопросам не совпадали. Я думал об интересах организации и исходил из ее безопасности. Для меня важно было только это, господин фон Кайпен. Как оказалось, я был прав.

Фридрих внимательно смотрел на своего собеседника и так же внимательно слушал его.

– Хорошо, профессор, об этом мы еще поговорим. Прошу сказать конкретно, в чем, по-вашему мнению, состоит опасность для симонитов.

Казалось, таким оборотом дела Глассманн был доволен.

– Мой человек, Петер, родом из Швейцарии. Его брат – заместитель командира швейцарской гвардии в Ватикане. Когда Петер потерял работу в фирме по электронике, брат предложил ему переехать и помог получить место среди гражданских сотрудников. Он принял это предложение. Со временем Петер подружился с одним молодым священнослужителем, а тот, в свою очередь, дружит с младшим секретарем конгрегации вероучения – они однокашники, вместе учились в Григорианском университете.

Петер и его молодой друг сошлись очень коротко и часто проводят свободное время вместе. У них оказалось немало общих интересов. Они разговаривают обо всем, что происходит в Ватикане, и мой человек иногда узнает важную информацию.

Три дня назад они ужинали, и этот священник рассказал Петеру, со слов младшего секретаря, кое-какие новости. Эти новости таковы. Начальник младшего секретаря, монсеньор, скажем, Н., начал служебное расследование, в котором, между прочим, речь идет о письмах из разных епархий, полученных конгрегацией вероучения в последнее время. Во всех этих посланиях говорится о священниках, открыто призывающих к модернизации церкви. Они упрекают курию и папу в том, что те держатся за пропылившиеся догмы и законы.

Глассманн сделал короткую паузу, чтобы подчеркнуть значение своих следующих слов.

– Это расследование, господин фон Кайпен, направлено против братства симонитов.

Ожидая реакции, профессор внимательно смотрел на Фридриха.

Но фон Кайпен не выглядел ни озадаченным, ни растерянным. В отличие от Глассманна, он не питал иллюзий, что деятельность организации, которой он руководит, может вечно оставаться скрытой от Ватикана. Больше того, он немало способствовал тому, чтобы там наконец забеспокоились.

Тем не менее Маг надеялся, что такие дела быстро не делаются и информация в курию будет поступать по мере того, как епископы на местах осознают, что происходит нечто необъяснимое. Да пока еще там поймут, что все это звенья одной цепи, и конгрегация сочтет нужным начать расследование… То, что оно уже идет, было очень некстати и требовало мгновенного изменения предыдущих планов. Однако Фридриха занимало и кое-что другое.

– У меня есть к вам два вопроса, профессор, – сказал он. – Откуда вы знаете этого человека и как получилось, что он передает вам информацию из Ватикана?

Глассманн напрягся. Фридрих почувствовал, что его вопросы попали в цель.

– Мы знакомы давно. Петер мне многим обязан. Впрочем, это очень личное дело, о котором я не хочу говорить. Давайте на этом остановимся.

– Тогда еще один вопрос. Знает ли этот человек о братстве симонитов?

Глассманн энергично покачал головой.

– Нет, он ничего не знает. Петер думает, что мой интерес к событиям в Ватикане связан с тем, что я являюсь противником церкви и меня радует, когда ее раздирают внутренние распри.

Объяснение Фридриха не удовлетворило, но он решил пока этим ограничиться. Если то, что сообщили Глассманну из Ватикана, правда, нужно немедленно принять меры.

Он кивнул собеседнику.

– Хорошо, профессор. Мы еще вернемся к разговору о том, кто что делает втайне от меня, но я благодарю вас за эту важную информацию. Особо благодарю за то, что вы сообщили мне ее конфиденциально, а не созвали совет. Сейчас мы должны быть едины. Нужно продумать стратегию действий братства. Я свяжусь с вами через несколько дней, и мы обсудим дальнейшие планы.

Сказав это, Фридрих фон Кайпен встал и протянул руку профессору Глассманну. Четверть часа спустя он покинул его виллу.

18 мая 1970 года, Ватикан

Леонардо Корсетти укладывал чемодан. Он отложил в сторону свои вещи и вытер пот со лба. Старший секретарь конгрегации вероучения чувствовал себя усталым, почти больным.

Вскоре после того, как началось это расследование, его стали мучить кошмары. Вечером он, обессиленный, валился на кровать и мгновенно засыпал, но вскоре его начинали одолевать плохие сны.

Или это были видения?

Он видел крушение католической церкви. Это было похоже на какую-то фантасмагорию. Священнослужителей преследовали во всех частях света. Черти, облаченные в одеяния жрецов и разрисовавшие лица яркими красками, издевались над верующими и избивали их. Бушующие толпы гнали епископов по улицам больших городов. Священников, которые не захотели присоединиться к «современной» церкви, изгоняли из храмов.

Хуже всего дела обстояли в Ватикане. Папа и кардиналы курии заперты в темницах. Их место заняли мужчины в серых костюмах с серыми волосами и серыми лицами. На этих лицах нет ни носа, ни рта, только две черные кнопки, которые холодно наблюдают за происходящим вокруг. Главный из этих серых людей как символ своей власти надел на голову кроваво-красную тиару из картона.

Собор Святого Петра внутри украшен серыми гирляндами, и под балдахином оглушительно играет какая-то рок-группа. Все ряды, вплоть до последнего, заняты, и с каждой минутой, которую верующие проводят в соборе, их лица становятся все серее и все больше и больше теряют свои очертания.

Мир вот-вот погибнет, а он видит все это и ничего не может сделать. Его отчаяние изливается в долгом крике. Он кричит о своей боли верующим в соборе святого Петра, а также священникам и епископам, которые бегут от своих мучителей по улицам. Этот крик заставляет головы серых повернуться к нему, и даже лицо человека в картонной тиаре разворачивается в его сторону, причем так сильно, что она падает.