Текст книги "Заговор братства"

Автор книги: Арно Штробель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Герман предложил мне поехать в Кимберли. Он сказал, что там есть немецкая школа, я закончу ее, а потом буду работать в его фирме. Это была гораздо лучшая перспектива, чем та, что ожидала меня, и я согласился.

Возникла пауза. Друг на друга мужчины не смотрели. Один из них, очевидно, был погружен в воспоминания, второй явно взвешивал, что в этой истории правда, а что нет.

Через какое-то время Фридрих спросил:

– А кто вы, господин Шоллер? Давно ли вы знаете Геральда фон Зетлера? И насколько хорошо вы его знаете?

Курт улыбнулся. Видимо, это профессиональная улыбка, решил Фридрих. Она появляется на лице этого человека каждый раз, когда он собирается заговорить.

– О, если о нескольких неделях можно сказать «давно», то я знаю его давно. Мы познакомились случайно, во время одного мероприятия. Узнав, что я адвокат, он спросил, очень ли я сейчас занят. У меня как раз было не так много дел. Геральд предложил мне поехать с ним в Южную Африку, сказал, что дело идет о наследстве. До отъезда мы виделись с ним три или четыре раза.

Фридрих кивнул.

– Господин Шоллер, возможно ли, чтобы один из лучших адвокатов Берлина был не очень занят? Разве в Германии не осталось преступников? Не возникает никаких спорных вопросов?

Шоллер снова улыбнулся.

– Это, господин фон Кайпен, объясняется тем, что один из лучших адвокатов Берлина вступил в небольшой конфликт с законом, потому что занимался некоторыми денежными вопросами, которые, скажем так, были не безупречно законны.

Фридрих был поражен таким прямым и откровенным ответом. Однако…

– Господин адвокат, вы дали мне компромат сами на себя. А если я воспользуюсь им?

– Открою вам еще один секрет. Я согласился сопровождать фон Зетлера только потому, что это дало мне верную возможность мгновенно исчезнуть из Германии. И оказаться очень далеко от Европы.

Собеседники смотрели прямо в глаза друг другу, и, казалось, заново оценивали один другого. Фридрих первым отвел взгляд и встал с кресла. Поднялся и Шоллер. Он весело сказал:

– Предлагаю вернуться в гостиную. Посмотрим, пересчитал ли господин фон Зетлер свое наследство.

Фридриха одолевали разные мысли, и он решил быть настороже.

Геральд сидел в кресле. Он мрачно посмотрел на вошедших. На столе лежали купюры. Значит, Герман не дал ему чек?

– Десять тысяч марок, господин фон Кайпен. Десять тысяч! Из миллионного состояния. Что вы можете сказать об этом?

Фридрих удивленно поднял брови.

– Десять тысяч? Огромная сумма. Я и предположить не мог, что Герман оставит так много денег человеку, с которым никогда не виделся и не имел никаких дел.

Фон Зетлер ничего не возразил. Он посмотрел на свои часы.

– Нам с господином Шоллером нужно обсудить дальнейшие действия. Могу заранее заверить вас в том, что я не позволю отделаться от меня этой смехотворной суммой. Может быть, вы также обдумаете то, к какому удовлетворяющему обе стороны решению мы можем прийти?

Он снова посмотрел на часы.

– Позвольте мне откланяться. Путешествие было долгим и утомительным. В какое время вы ужинаете?

Фридрих подавил улыбку.

– Я предлагаю поужинать через час. Если вам понадобится что-либо, скажите служанке. Ее зовут Жасмин.

Гости пошли в свои комнаты, а Фридрих отправился в кабинет. Плеснул на дно бокала коньяк и сел в одно из глубоких кожаных кресел.

В голове снова пронеслись слова фон Зетлера.

Может быть, вы также обдумаете то, к какому удовлетворяющему обе стороны решению мы можем прийти.

Он займется этим. Однако обдумывать будет совсем не то, на что надеется Геральд фон Зетлер.

На следующее утро Фридрих встал рано. Ужин накануне прошел в прохладной атмосфере, о завещании Германа не было сказано ни слова. Хозяин и Шоллер беседовали обо всем и ни о чем, а Геральд фон Зетлер время от времени добавлял пару слов.

После ужина все быстро разошлись.

Ночью Фридрих несколько раз просыпался и, когда утро можно стало на самом деле назвать утром, сразу встал.

С дымящейся чашкой кофе в руках он вышел на веранду и сел в плетеное кресло, то самое, в котором сидел вчера вечером. Фридрих любил эти ранние утренние часы, когда все еще спали. Здесь у него возникало чувство, что он один на всем белом свете. Какая прекрасная утопия…

Дверь из дома открылась, и на веранду вышел Курт Шоллер.

– Доброе утро, господин фон Кайпен, – поздоровался адвокат.

Фридриху показалось, что уж он-то нисколько не удивлен тому, что видит другого человека, вставшего спозаранку.

– Доброе утро. Судя по всему, у вас прекрасное настроение. Вчерашний разговор с господином фон Зетлером был для вас успешным? Хотите кофе?

Шоллер отрицательно покачал головой и сел рядом с Фридрихом.

– Нет, нет, спасибо. Я не пью кофе. Что касается первого вопроса, отвечу так: прошлой ночью я нашел то, чего так желает господин фон Зетлер, – решение, которое устроит вас обоих. Мне понадобится ваша помощь, нужно будет кое-что уточнить. Но с этим, полагаю, проблем не возникнет.

Фридрих поставил свою чашку и улыбнулся.

– Я тоже так полагаю. Однако вы пробудили мое любопытство, господин адвокат.

– Дело в том, что сегодня ночью господин фон Зетлер скончался.

Он сообщил это небрежно, как будто высказывал предположение, что погода на следующей неделе будет хорошей. Такой же, как сегодня. Фридрих смотрел на Шоллера округлившимися глазами. Он был не просто ошарашен.

– Что вы сказали? Фон Зетлер умер? Как это возможно? Что случилось?

Улыбка адвоката стала еще шире.

– Он просто умер во сне. Вероятно, сердце не выдержало. Он ведь был очень расстроен. У человека с таким весом всегда могут быть проблемы с сердцем, знаете ли. И потом – такое далекое, трудное путешествие. Жара…

– Вы…

– Я сделал то, для чего меня нанял господин фон Зетлер. Я уладил дело о наследстве.

И вдруг последовал короткий смешок:

– Жаль только, что клиент не может заплатить мне за услуги.

Глаза Фридриха сузились.

– Даже не знаю, то ли мне восхищаться вашим умом, то ли скорбеть о вашей глупости, господин Шоллер. Что побудило вас думать, что я обрадуюсь этой столь неожиданной смерти?

Шоллер внимательно посмотрел на своего собеседника.

– Две вещи, господин фон Кайпен. Во-первых, интуиция, она говорит мне, что вы за новые методы в решении проблем. Во-вторых, должен признаться, это отчасти мужество, продиктованное отчаянием. Я упомянул уже, что в Германии у меня земля горит под ногами. Я охотно остался бы здесь и работал бы на вас, если вы найдете применение моим талантам. Рассматривайте мой метод решения просто как попытку попасть к вам на работу.

Молчание было долгим. Казалось, каждый из них хотел разгадать мысли другого. Наконец, Фридрих кивнул:

– Вы правы. Мне нравятся люди, которые принимают нужные решения в нужное время. Думаю, работа для вас найдется. Однако я должен вас предупредить кое о чем. Я также умею находить решение, если это необходимо. А теперь перейдем к делу. Что вы имели в виду, когда говорили, что вам потребуется моя помощь?

– Как я уже сказал, вполне возможно, что фон Зетлера подвело сердце. Это должен установить врач и подписать свидетельство о смерти. Вероятно, вы знаете здесь хорошего врача…

Через час доктор Фисслер освидетельствовал тело Геральда фон Зетлера и проверил лекарства, которые нашлись в его багаже. Согласно официальному медицинскому заключению, этот человек умер от инфаркта. Сердце у него и правда было ни к черту.

9 августа 1961 года, Трирский собор

Епископ Герхард Беннинг осмотрел то, что ему надлежало осмотреть, и спросил, все ли готово к службе.

– Дорогие братья! До того как вас рукоположат в сан, вы должны будете перед всей общиной объявить себя готовыми к принятию звания священнослужителя. Я спрашиваю, готовы ли вы стать верными слугами церкви и добросовестно руководить стадом Христовым?

Они хором ответили:

– Я готов!

Юрген Денгельман мысленно добавил:

«Я готов вести стадо Христово в будущее под руководством симонитов».

– Готовы ли вы сознательно служить слову Божию и можете ли объявить о радостном послании, и о своей принадлежности к католической вере?

– Я готов!

Я готов проповедовать католическую веру таким образом, о котором вы и мечтать не осмеливаетесь.

– Готовы ли вы помогать бедным, больным и всем находящимся в нужде?

– Я готов!

Мы окажем бедным и больным ту помощь, в которой они действительно нуждаются.

– Готовы ли вы еще теснее связать себя с Христом и приносить себя в жертву на благо людей?

– С Божией помощью я готов!

– Обещаете ли вы выказывать мне и моим преемникам почтение и послушание?

– Я обещаю это!

Я буду самым послушным учеником, какого вы только можете представить. А что касается вашего преемника, епископ, у меня о нем совершенно конкретное представление.

– Да завершит Господь то хорошее дело, начало которому положено в вас.

После общей молитвы, обращенной ко всем святым, рукоположенные в сан в знак почитания и явного признания своей слабости должны были склониться к земле.

Затем последовали другие ритуалы, и все новые священнослужители встали на колени перед епископом.

Денгельман был вторым в ряду. Когда он встал на колени перед Беннингом и тот молча возложил на его голову руку – жест, которым со времен апостолов право служить церкви передавалось дальше, Юрген коснулся своей рукой епископа. Тот от удивления вздрогнул. В глазах епископа молодой священник увидел вопрос и выдержал его взгляд.

Запомните мое имя, епископ. Запомните мое имя!

Им передали столу[4]4
  Стола – облачение, общее для всех рукоположенных служителей католической церкви, перевязь, длина которой варьируется.


[Закрыть] и одеяние для мессы. Они переоделись, потом последовало помазание елеем. Юрген снова посмотрел в глаза епископу Беннингу, на этот раз он испробовал технику, которой его научили в братстве.

Глаза должны говорить. Глаза!

Денгельман сконцентрировался и представил, что именно этот человек имеет власть привести его к цели. Он сосредоточился и почти сразу все понял – епископ сообщил ему, что его скоро должны отозвать в Рим и сделать кардиналом. Юрген восхищался этим человеком, и пока его руки смазывали елеем, он думал о нем, нет, он чувствовал: я восхищаюсь вами, епископ.

Он знал воздействие. При соответствующей концентрации чувство восхищения можно видеть в глазах. Поверить этому было трудно, но после того как Юрген потренировался с тем, кто был отправлен для контакта с ним, он физически ощутил симпатию, кото-' рая возникла у этого человека к нему.

Епископ смотрел на Юргена. Затем он крепко сжал его руки, и Денгельман почувствовал теплую волну. Это была симпатия по отношению к нему.

Или он сам знает эту технику, или лучше владеет собой, чем я ожидал.

Потом им передали чашу для причастия, а также вино и хлеб.

Немного позже они стояли перед собором и беседовали о церемонии. Секретарь епископа передал Юргену записку. Он развернул ее, предчувствуя триумф. На листе прекрасной бумаги было написано, что епископ Беннинг просит Юргена Денгельмана посетить его на следующий день, чтобы обсудить то, где он будет служить церкви.

…Когда Юрген вслед за секретарем вошел в его кабинет, епископ сидел за своим письменным столом. Молодой священник почтительно поклонился и поцеловал кольцо прелата.

– Ваше преосвященство!

– Здравствуйте, Денгельман. Присаживайтесь!

Он указал на обитый красным шелком стул, стоявший перед письменным столом, и Юрген сел, немного удивляясь сухости тона епископа.

– Я попросил вас прийти, потому что у меня есть намерение поговорить о вашем будущем. Имеете ли вы уже конкретное представление о том, чем вы хотели бы заниматься?

Юрген бросил на него взгляд, в котором смешались смирение и я восхищаюсь вами, епископ.

– Я хочу быть там, где лучше всего смогу служить Богу и церкви. Что бы вы ни предусмотрели для меня, я буду это выполнять с любовью, покоряясь воле Божией.

Беннинг кивнул.

– Расскажите мне еще раз, как и когда вы нашли Бога.

– Это трудно объяснить, ваше преосвященство. Мое детство не было отмечено особой религиозностью. Во время войны, как вы знаете, в Германии в целом были другие идеалы. Может быть, как раз безбожие того времени привело меня к тому, что я обратился к Господу. В юности я видел, что насилие, ненависть и слепая ярость становятся причинами очень многих бед. У меня возникло чувство вины. Одновременно я ощутил желание служить Господу и делать все, что в моих силах, чтобы любовью восстановить то, что было разрушено в других ненавистью.

– Как конкретно вы представляете себе это восстановление?

Юрген снова посмотрел в глаза Беннингу. На этот раз в его взгляде было еще больше смирения и несколько меньше я восхищаюсь вами, епископ.

– Ваше преосвященство, я не считаю, что знаю, где смогу трудиться во славу Божию лучше всего. Но я уже сказал вам: дайте мне поручение, и я выполню его с любовью и преданностью.

– Я могу предложить вам место капеллана здесь, в Трире. Но есть и другой вариант. Мой секретарь получает новое назначение. Это значит, что его место освободится. Не могу объяснить почему, но у меня есть ощущение, что вы как будто созданы для этой службы. Вы можете представить себя в роли моего секретаря, помогающего мне справляться со всеми делами?

Секретарь одного из иерархов церкви сразу после посвящения в духовный сан? Вот он, момент для полной дозы я восхищаюсь вами, епископ.

– Для меня огромная честь и большая радость быть полезным вам.

Беннинг довольно кивнул.

– Я рад такому решению, Денгельман. Через неделю вы приступите к работе.

Епископ указал взглядом на дверь. Разговор был окончен.

19 сентября 1961 года, Майнц

Итальянское красное вино было очень вкусным, и Кристиан Гампе в четвертый раз наполнил свой стакан.

Этот вечер был отмечен одной из встреч с бывшими товарищами, происходившими, как это ни покажется странным, достаточно часто… Сегодня он увиделся с Гансом и Иоахимом. Как и тогда, в Южной Африке, Кристиан был в этой маленькой компании самым молодым.

Они сварили спагетти, открыли бутылку прекрасного вина и сели за маленький деревянный стол. Три свечи, единственные источники света в комнате, отбрасывали на тонувшие в полутьме стены странные тени, пробуждавшиеся к секундной жизни от малейшего колебания пламени.

Как часто они, разгоряченные вином, вели жаркие дискуссии о Библии! Ганс считал, что все, что там написано, необходимо воспринимать буквально. Во время учебы он вступал в аудитории в самые смелые споры по этому вопросу, и его нельзя было сдвинуть с точки зрения, которую он занимал уже тогда.

Кристиан сделал большой глоток. Он очень редко пил вино и быстро ощущал его воздействие. То, что его разум затуманивался, нисколько его не беспокоило.

Он посмотрел на тень гнома, которая лихорадочно металась то там, то здесь.

Через несколько дней он будет рукоположен в сан. Это необратимый шаг в жизни, которая не была его собственной. Во время учебы ему дважды хотелось все бросить. Альфред, приданный ему для контакта с братством, сумел остановить его, ясно дав понять, какие последствия такое решение может иметь.

Вероятно, любая жизнь была бы лучше, чем эта, больше похожая на спектакль, в котором он играет чужую роль. Но ведь жизни-то и не будет…

Кристиан часто вспоминал свои детские мечты, в центре которых всегда находились большие красивые здания. Уже в восемь лет, когда Кельн, его родной город, лежал в руинах, он понял, что хочет стать великим архитектором. Художником, который будет создавать своеобразные здания, сконструированные для вечности. Он мечтал строить дома и мосты, которых никто еще не видел. Хотел прославить этим свою страну – Германию. Он мечтал о бесконечной свободе творческой личности, для которой не существует запретов и ограничений. А что он делает сейчас?

Опутанный предписаниями и правилами братства, окованный уставами церкви, он представляет собой марионетку, нитки которой дергают одновременно два кукловода. У него постоянно возникало чувство, что это переплетение все больше усложняется, в каком-то месте нитки так перепутались, что марионетка не может больше двигаться.

Главным, что побуждало его продолжать нынешнюю жизнь, были родители. Ортодоксальные католики, они чрезвычайно гордились тем, что робкий замкнутый маленький мальчик, который совсем не был привязан к церкви и интересовался в лучшем случае архитектурой церковных зданий, станет священником. Они знали о существовании братства, не понимая, однако, его истинных целей. Родители верили, что их сын готовится в элитном интернате к тому, чтобы повысить влияние и участие немецкого духовенства в делах католической церкви.

Они действительно знали очень мало, но могло получиться так, что братство придет к выводу, что они знают слишком много, если их мальчик внезапно уйдет из жизни. Мысль о том, что с родителями и сестрой из-за него может случиться беда, была для Кристиана самой страшной.

Языком, потерявшим от еще одного глотка вина свои обычные способности, Гампе, как уже часто бывало в этом месте дискуссии, привел свой главный аргумент:

– А что же Адам и Ева? Ганс, ты на самом деле думаешь, что Бог создал Адама из глины и вытащил у него ребро, которое превратил в нашу поддающуюся всем искушениям праматерь Еву? Ты правда в это веришь?

– Да, я в это верю.

Кристиан засмеялся. Он хорошо знал, что это приводит Ганса в ярость.

– Тогда ты, вероятно, веришь в то, что члены курии – добрые милые люди, которые заботятся лишь о благе человечества? Да нет, они думают только о своей собственной выгоде.

– Кристиан! – предостерег его Иоахим. – Прекрати. Это граничит с богохульством. Ты пьян. Твое поведение недостойно священника.

Как будто из противоречия Гампе одним глотком осушил свой стакан.

– Ах, богохульство! Это правда, дорогие господа священники. Вы не имеете представления о том, как идут дела в Риме. Я мог бы рассказать вам кое что. Однако вы, как дети, хотите видеть добрую фею. Вы сознательно не желаете знать правду.

Ганс встал.

– Достаточно. Я не хочу тебя больше слушать, Кристиан. Но если все так плохо, почему же ты решил стать священником? Если таково в действительности твое мнение, ты должен еще до рукоположения оторваться от этой жизни. Для тебя и, вероятно, для церкви так будет лучше.

Кристиан стал серьезным. Он минуту подумал, опять наблюдая за тенью гнома на стене. В этот момент она как будто также застыла в ожидании. Потом он показал на стул:

– Садись, Ганс. Я расскажу тебе о римской курии и о том, что произойдет благодаря таким людям, как мы. Людям, которые принадлежат к братству! Братство приведет католическую церковь к ее действительному назначению. Мы пройдемся огненным мечом по рядам дряхлых бездельников в Риме и заменим их нашими людьми. Мы будем…

– Я больше не стану слушать, Кристиан.

Иоахим тоже встал. Причем резко, его стул отлетел назад.

– Иди в постель. Проспись и забудь свои теории. Мы с Гансом уходим.

Дверь за товарищами закрылась, и Кристиан снова стал смотреть на тень гнома, которая при движении его руки около свечи начала дрожать.

– Мы с тобой очень похожи, – пробормотал он.

Ганс и Иоахим не забыли этот разговор. На следующее утро они отправились к епископу в Майнце Эрхарду Дитлеру. Сначала им сказали, что у его преосвященства нет времени, но когда Ганс объяснил секретарю, что он опасается того, что один из посвящаемых через несколько дней в сан священников принадлежит к ложе масонов, их приняли.

Полчаса спустя после этого разговора Кристиана, спавшего глубоким сном, разбудили. Его вызывал к себе епископ Дитлер.

22 сентября 1961 года, Кимберли

Фридрих фон Кайпен еще раз перечитал расшифрованную телеграмму из Майнца.

Проблема с Кристианом Г + говорил + епископ знает о С. + что делать? + Альфред.

Он медленно опустил бланк на письменный стол и несколько секунд смотрел в пустоту. Потом сжал кулак и с силой ударил по телеграмме, как будто этим можно было уничтожить новость. Фон Кайпен был в ярости.

– У меня с самого начала было чувство, что этот Кристиан Гампе слишком мягок. Уже в первый день, когда он, завывая, сидел перед фотографией своей семьи, мне было ясно, что с ним когда-нибудь будут большие проблемы. Однако того, что он вызовет опасность для всего братства, я не ожидал.

Между бровями Фридриха пролегла жесткая складка – верный знак того, что он вне себя. Когда молодой руководитель братства симонитов повернулся к нему, Ганс, его бывший спутник, невольно на шаг отступил.

– Свяжись с Альфредом. Я приказываю быстро решить эту проблему. Промедление может вызвать серьезную опасность для братства. Действовать следует осторожно. Надеюсь на него и жду результата. Все. Иди.

Ганс вышел.

Когда он открывал дверь кабинета, Фридрих увидел Эвелину.

Ее живот под голубым платьем был огромным. Перед глазами фон Кайпена возник образ Германа фон Зетлера.

Позаботься о том, чтобы у тебя был второй сын.

– Что ты здесь делаешь, Эвелина? Тебе нужно отдыхать.

– Я слышала, что ты говорил Гансу, Фридрих. Что случилось? Что с Кристианом Гампе? И что значит «быстро решить эту проблему»?

Несколько секунд он молча смотрел на жену. Потом чуть отодвинул ее в сторону и хотел пройти мимо, но она схватила его за руку:

– Фридрих, пожалуйста, ответь мне. В чем дело?

Он положил обе руки ей на плечи. В его взгляде было что-то нечеловеческое, и она почувствовала страх перед мужем.

– Эвелина, иди отдыхать и не хлопочи о том, в чем ты ничего не понимаешь. Я не буду ни отдавать тебе отчет в делах, ни обсуждать принятые мною решения. Ложись и позаботься о том, чтобы наш ребенок родился здоровым. Это твоя главная задача. Все остальное тебя не касается. Надеюсь, ты меня поняла.

Эвелина хотела сказать ему, что не позволит обращаться с собой, как с прислугой. Она имеет право знать, что делает ее муж. Все это и многое другое фрау Кайпен охотно высказала бы своему супругу, но она подозревала, что этим ничего не добьется. Фридрих еще больше разъярится, и только Бог знает, на что он способен в таком состоянии. Нет, она не будет спорить. Она примет все, как есть. Это случалось уже много раз.

Позднее, оставшись одна, она вспомнит этот разговор и то, как муж унизил ее. Она даст волю своим чувствам и этим очистит душу. Точно так же, как у кузнеца или другого рабочего появляются на руках мозоли, вокруг ее души образуется защитная оболочка. Чем она толще, тем менее болезненно следующее унижение. Когда-либо панцирь станет таким, что Фридрих не сможет ее больше обидеть. Она надеялась на это.

А сейчас Эвелина молча пошла в свою комнату.

25 сентября 1961 года, Ватикан

В своем кабинете на третьем этаже большого здания рядом с собором Святого Петра его высокопреосвященство кардинал Беннино Кампизи, пробежав глазами какое-то письмо, выпустил его из рук. Кардинал тяжело вздохнул.

Похоже на то, что некоторые епископы полагают, что сюда они могут направлять свои самые мелкие жалобы. Он недовольно посмотрел поверх очков на своего младшего секретаря Леонардо Корсетти.

– Обязанностью святого учреждения является защита чистоты веры и обычаев, а также охрана мира от идей коммунизма, но отнюдь не обязанность наказывать совершившего проступок священника после того, как он, немного выпив, несет вздор, о котором забудет уже на следующий день. Да плюс ко всему он еще даже не рукоположен в сан! Этот молодой человек коммунист? Нет! Он высказывал крамольные лозунги? Нет! Итак, передайте епископу Дитлеру, чтобы он не выпускал паршивца из поля зрения, но в будущем не посвящал меня во все подробности дел, происходящих в Майнце. У церкви есть более сложные проблемы, чем послушник, который хотел немного порисоваться перед своими друзьями, наверное, такими же шалопаями, как он сам. Что у нас дальше?

Некоторое время спустя отец Леонардо сидел за своим письменным столом, направив невидящий взгляд на большое двустворчатое окно. У него возникло какое-то странное чувство. Интуитивное, ни на чем не основанное предчувствие надвигающейся беды. Без сомнения, в лице коммунизма католическая церковь имеет дело с очень опасным противником. Исходивший из Советского Союза, который после второй мировой войны стал сверхдержавой, марксизм и сопровождавший его атеизм распространялись, как пожар.

Кардинал превратил святое учреждение в нечто похожее на антикоммунистическую полицию. Кампизи, которого еще совсем недавно называли инквизитором, рассматривал себя как руководителя службы безопасности Всевышнего и был помешан на мысли истребления идей коммунизма. Не уменьшилось ли из-за этого его внимание к другим, не менее грозным опасностям?

Корсетти решил сам поговорить с епископом Дитлером.

25 сентября 1961 года, Майнц

Кристиану пришлось обойти горы щебенки и старых деревянных балок, пробираясь по разным помещениям наполовину разрушенного склада, пока он наконец не добрался до маленькой комнатки, свободной от мусора. Здесь на деревянном ящике сидел Альфред. Он спокойно курил.

Альфред – человек, бывший по поручению братства с ним в контакте, когда Кристиан рассказал ему о вечере, проведенном с Гансом и Иоахимом, и о разговоре с епископом Дитлером, состоявшемся на следующее утро, по телефону отвечал очень собранно и по-деловому. Он сказал, что Кристиан должен подождать. Братство обо всем позаботится.

Конечно, Кристиан извинился перед епископом Дитлером за свои высказывания, объяснив ему, что был не в своем уме, но больше ничего подобного не произойдет. Никогда! Нет, то, что он говорил, ни в коем случае не соответствует его убеждениям… Да, он сознает, что согрешил, и, что, как будущий священник…

Братство обо всем позаботится!

Это могло значить все что угодно. Это могло означать, например, следующее: братство заткнет ему рот и позаботится о том, чтобы в будущем у него не было возможности так глупо болтать.

Чувства вины ни перед кем у Кристиана не было, а вот страх буквально сковал его. Отправляясь на оговоренную встречу в старом складе, он чувствовал – вот-вот наступит развязка. Когда молодой человек закрывал дверь своей квартиры, он понял, что больше не вернется сюда.

Кристиан Гампе сел на ящик напротив Альфреда. Он попытался прочитать по его лицу, какой приговор вынесло братство, но ничего не смог распознать. Альфред, как всегда, был деловит и не проявлял эмоций. Он сказал:

– У меня есть указание от Мага.

Кристиан вздрогнул. Если его делом занялся сам Маг, значит, братство симонитов посчитало это дело серьезным. То, что в четырнадцать лет в Южной Африке они с Фридрихом жили в одной комнате, не было в этом случае его преимуществом. Он припомнил, как презрительно тот всегда обращался с ним. Однажды вечером, когда Кристиан просто сидел и смотрел на фотографию, на которой были запечатлены он сам, родители и младшая сестра Кристина, Фридрих сказал, что, если он не прекратит пускать сопли из-за семьи, то никогда не достигнет высокой цели. Тогда он не понял, что тот имеет в виду, и больше не думал об этом. А теперь вот припомнил и слова, и взгляд, и перед ним словно возник щит с надписью «Тебе придется выйти из игры!»

– Он не считает положение критическим. Все остается так, как прежде. Если епископ или кто-либо еще в будущем вспомнит о том вечере и глупой дискуссии, вы будете утверждать, что стали жертвой алкоголя, и то, что вы говорили, ни в коем случае не соответствует вашим убеждениям. Вы заверите, что просто хотели удивить своей якобы осведомленностью приятелей. Это вам, без сомнения, удалось сделать. А на самом деле никакого братства не существует, это все выдумки.

Волна облегчения с головой накрыла Кристиана.

Он недоверчиво посмотрел на Альфреда. Фридрих фон Кайпен не считает положение критическим? Это значит, что его не накажут! Он сам должен позаботиться о том, чтобы ему поверили и посчитали, что он был пьян и просто не соображал, что говорит. Плохая аттестация для будущего священника, но он, в конце концов, сам во всем виноват. По сравнению с тем, чего он боялся, это сущие пустяки.

Охваченный эйфорией, улыбаясь, он схватил Альфреда за руку и взволнованно сказал:

– Пожалуйста, передайте господину фон Кайпену мою самую глубокую благодарность за его помощь и понимание. Скажите ему, что я никогда больше не совершу ни одной ошибки. Он может на меня положиться.

Альфред высвободил руку и в ответ дружески положил ему на плечо свою ладонь. Необычный жест для такого крайне сдержанного человека. Он даже улыбнулся в ответ.

– Я передам.

Внезапно Альфред сделал еще какое-то движение ему навстречу, и Кристиан, все еще улыбаясь, заметил, что в его руке что-то есть. Что-то, отливавшее металлическим блеском.

Последним, что почувствовал Кристиан в этом мире, было прикосновение чего-то холодного ко лбу. Выстрел оказался негромкий, потому что это «что-то» было глушителем на пистолете.

Тело Кристиана Гампе упало на землю. Альфред так же спокойно, как он делал все, вытер рукоятку пистолета чистым носовым платком и вложил оружие в еще не скованные холодом смерти пальцы.

Через несколько минут он покинул склад. Безобидный прохожий, в руках несет сверток. Наслаждается теплым сентябрьским солнцем. Правда, если сверток развернуть, там можно будет увидеть испачканный кровью пуловер.

Епископ Дитлер второй раз читал письмо. Оно напечатано на пишущей машинке (ох уж эти молодые люди – любители прогресса!), но подпись несомненно Кристиана Гампе. Это подтвердили его друзья.

Ваше преосвященство, когда вы будете читать это письмо, я уже буду у Господа и стану просить его о прощении за свои грехи.

Я недостоин принять духовный сан и предохраню вас, ваше преосвященство, от того, чтобы вы ввели недостойного в лоно церкви.

Я понял, что шел неправильным путем. Моя вера была слишком слабой, а сомнения слишком большими.

Опьяненный, я поддался одному из самых низких человеческих пороков – лжи. Я говорил о братстве, которое бы реформировало церковь. Это бред слабого духа, знающего, что он не может выполнять строгие требования католической церкви всю свою жизнь с полной преданностью, отреченностью и жертвенностью.

Простите меня. Вы найдете мою смертную оболочку в здании старого склада.

Пожалуйста, выполните мою последнюю просьбу ради моих любимых родителей и подарите мне милость христианского погребения.

Кристиан Гампе.

29 октября 1961 года, Кимберли

Франц фон Кайпен родился в три часа шестнадцать минут. Ребенок был маленьким – он весил два с половиной килограмма и был ростом 46 сантиметров.

Доктору Фисслеру пришлось несколько раз заверить Фридриха, что с мальчиком все в порядке. Несмотря на это, он держал своего второго сына на руках не так, как обычного ребенка. Он держал его, как игрушечного фарфорового младенца.

– Маленький какой. Как девочка, – пожаловался он врачу, передавая ему сверток.

Потом подошел к кровати Эвелины и молча погладил ее по голове. Она на мужа не смотрела, и он не чувствовал ни малейшего желания поблагодарить ее. Фон Кайпен отлично помнил то, что она сказала ему после рождения Германа.