Текст книги "Заговор братства"

Автор книги: Арно Штробель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Потом они все начинают смеяться.

Сначала мужчины в серых костюмах, потом люди в соборе Святого Петра. Наконец, останавливаются и бегущие священники – они приняли власть своих преследователей и тоже смеются. Они показывают на него пальцами. Крик Корсетти становится все громче и отчаяннее.

И тут он просыпался, весь покрытый потом, с бьющимся сердцем… Он садился на край своей постели и пытался собраться с мыслями. В большинстве случаев это происходило в два или три часа ночи. Заснуть после этого ему больше не удавалось.

Упаковывая принадлежности своего туалета, Леонардо Корсетти думал о предстоящей сложной поездке. Только в Германии ему надо было посетить четыре места. Должны будут состояться беседы с четырьмя епископами и с четырьмя молодыми священниками, которым инкриминировали нарушение традиций и законов церкви.

Необходимо будет также собрать сведения об этих священниках. Ему придется опросить людей, которые их знают и дружны с ними.

В первый раз с тех пор, как Корсетти служил в конгрегации вероучения, он руководил расследованием, результат которого мог повлиять на судьбу очень многих, и это вызывало у него внутреннюю дрожь. Если упреки окажутся справедливыми, это будет иметь далеко идущие и с точки зрения церкви очень плохие последствия. И он, старший секретарь конгрегации вероучения, должен будет отвечать за это.

Уложив все, что ему понадобится в поездке, отец Леонардо минуту помедлил над открытым чемоданом и повернулся к распятию. Ему необходимы сила и одобрение того, что придется делать, и он знал, где может получить и то, и другое.

Он был один в маленькой капелле на первом этаже здания. Здесь он знал все. Лампы на стене изливали мягкий желтоватый свет, который, казалось, ласкал душу. Направо и налево, разделенные узким проходом, стояли друг за другом три ряда деревянных скамеек.

Он медленно прошел мимо них к каменному блоку величиной с большой стол, который стоял впереди, образуя центральный элемент алтаря. Он старался ступать тихо, чтобы шум его шагов не нарушал тишину. В середине алтаря лежал букет свежих цветов, по обеим сторонам его горели свечи.

Он склонился перед деревянным крестом, который на цепях висел над алтарем, а потом упал на колени.

Он открыл двери духа, чтобы душа сама могла найти свой путь. Он замер. Он не двигался и ни о чем не думал.

Когда он наконец почувствовал себя свободным от всех светских мыслей, когда он больше не ощущал своего тела, Леонардо Корсетти начал долгий разговор с Богом.

20 мая 1970 года, Кимберли

– Господа, я не вижу оснований для паники, но мы должны обсудить свои следующие шаги.

Фридрих положил последний лист бумаги на стопку перед собой и продолжал смотреть на нее. Курт Шоллер, Дитмар Кремер и Ганс ждали, что он скажет. Тот вызвал их для разговора в свой кабинет, и из этого все трое сделали вывод, что план дальнейших действий готов.

Последние дни были полны лихорадочной деятельностью. Вернувшись из Германии, фон Кайпен в тот же вечер собрал их и рассказал, что посчитал нужным, о связях Глассманна в Ватикане и о деятельности конгрегации вероучения. Это оказалось для всех неожиданностью, но соратники Фридриха не стали ничего комментировать. Они отлично знали, что С1 не признает необдуманных высказываний.

Тот разговор длился десять минут. Собравшиеся получили задание срочно связаться со всеми сотрудниками, поддерживающими контакт со священниками – членами братства, и коротко обрисовать им ситуацию. Всем им надлежало находиться в состоянии боевой готовности. Работа непростая, потому что в это время по всему миру таких сотрудников было сто пятьдесят человек и большинство из них одновременно «опекали» трех-четырех священнослужителей. Кроме этого, каждый должен был подготовить отчет и дать оценку сложившегося положения, как оно им представляется.

Фридрих поднял глаза от бумаг.

– Судя по вашим докладам, прямой опасности братству нет. Но мы не знаем, как ведется это расследование и какой информацией располагает Ватикан.

Он взял лист, исписанный от руки, лежавший на краю письменного стола, отдельно от стопки бумаг, бегло просмотрел его и обратился к Кремеру:

– Нужно организовать информационный центр. Займитесь этим, Дитмар. Подберите надежных людей. Работать центр должен круглосуточно, потому что, сами знаете, члены братства симонитов действуют по всему миру. О любой нестандартной ситуации, о любом самом мелком событии, которое покажется им странным, они должны немедленно сообщать сюда, в Кимберли. Проинструктируйте всех. Обо всем самом важном сразу докладывайте мне. В любое время дня и ночи.

Кремер кивнул, но Фридрих увидел это лишь уголком глаза, потому что его внимание было направлено теперь на Курта Шоллера.

– Ты, Курт, подготовь, пожалуйста, аналитическую справку о наших финансах на данный момент. Меня интересуют главным образом средства, которыми мы можем свободно располагать.

Легкий поворот головы, и Ганс подался вперед.

– Ты летишь в Рим и лично встретишься с Денгельманом. Я хочу знать, что делает этот парень в Ватикане и как могло произойти такое, что мелкий служащий светской структуры предупреждает братство об опасности, а господин епископ не имеет об этом ни малейшего преставления. Юргену пора понять, что его жизнь в качестве ленивого князя церкви подошла к концу. Я ожидаю, что в самое короткое время он сможет установить контакт со всеми важными лицами внутри курии. Если он не в состоянии это сделать, значит, я его переоценил, что, однако, не означает, что подобную неверную оценку нельзя исправить. Скажи ему, что это серьезно.

Он медленно обвел взглядом всех троих.

– На сегодня все. Принимайтесь за работу. И уж постарайтесь, от вас многое зависит.

У всех было явное ощущение того, что они только что видели выразительную демонстрацию решительности Мага привести братство к его цели. Да, мир будет принадлежать им.

Когда дверь за ними закрылась, Фридрих взял телефонную трубку и набрал номер бывшего интерната.

Ему пришлось поговорить с двумя людьми, прежде чем к телефону наконец подошел полковник Вольф.

– Здесь фон Кайпен, – Фридрих привык говорить по-военному коротко, когда имел дело с полковником. После короткого приветствия он сразу перешел к сути.

– Вольф, я объявляю повышенную готовность. Цвет желтый.

На другом конце провода на секунду воцарилось молчание. Только на секунду, полковнику этого хватило, чтобы справиться с удивлением по поводу внезапного развития событий.

– Желтый-один или желтый-два? – спросил он.

Фридриху не понадобилось даже секунды.

– Желтый-один. Жду через час в своем кабинете.

С1 положил трубку.

В действительности готовности «желтый-один» или «желтый-два» не существовало, это был их тайный пароль. Настоял на таком ходе Вольф. «Желтый-два» означал, что Фридриху угрожают и боевая готовность объявлена им не по своей воле. Полковник был очень предусмотрительным человеком, он просчитывал все возможности, даже самые невероятные. Такие качества фон Кайпен ценил. Боевая готовность «желтый-один» значила, что бойцам Вольфа в течение предельно короткого времени нужно отправляться в самые большие города Европы и в некоторые страны Южной Америки, чтобы они могли быстро и эффективно действовать там, если в этом возникнет необходимость. Все они имели специально изготовленные для этого документы и уже несколько раз посещали места своего будущего пребывания. Фридрих бросил взгляд на наручные часы и решил, что до прихода полковника успеет перекусить.

Он был доволен собой. Все нужные кнопки нажаты. Машина, обеспечивающая безопасность братства, пришла в движение.

25 мая 1970 года, Мюнхен

Корсетти сидел за письменным столом в просторной комнате, которую предоставил в его распоряжение мюнхенский архиепископ кардинал Бюхлер. Он ждал священника Курта Штренцлера, приход которого находился в деревне, удаленной от города на шестьдесят километров. Встреча с ним была назначена на десять часов утра.

На письменном столе лежала справка об этом человеке. Там были его биография и многие другие сведения. Священника характеризовали как пастыря душ, который всю свою жизнь посвящает службе Господу и людям. Ему исполнилось тридцать пять лет, и он был чуть старше трех священников, с которыми Корсетти уже беседовал в других городах Германии. Но здесь имелась одна особенность. Отец Курт в противоположность другим, казалось, не искал открытой конфронтации с церковью. В своих проповедях он не клеймил позором догмы, не говорил о «новой вере». Причиной, по которой этот человек оказался вовлечен в расследование, являлись разговоры, которые он вел с архиепископом. Причем об аудиенции у его высокопреосвященства он попросил сам. Курт Штренцлер признался кардиналу, что чем дольше он служит католической церкви, тем ему тяжелее соблюдать строгие регламенты веры и жизни, которые она предписывает. Он полагает, что мог бы больше сделать для людей, если бы чаще следовал порывам своего сердца. Подобное, однако, часто приводило бы его к действиям, вступающим в конфликт с основными положениями церкви. И – это-то и было причиной приезда Корсетти в Мюнхен – он чувствует с большим страхом, как в нем день ото дня растет готовность присоединиться к новому движению внутри церкви. Даже если он и не хотел бы этого, может быть, это и есть единственная возможность для него служить людям так, как Бог ожидает от него. Таковы его убеждения.

Корсетти надеялся, что беседа с этим священником поможет ему разобраться в том, что происходит.

Он бросил взгляд на скромные часы, висевшие на стене. Без пяти десять. Вот-вот должен приехать отец Курт. Сухое тиканье, сопровождавшее каждое движение секундной стрелки, показалось Корсетти ужасно громким. Как странно все-таки человек реагирует на такие вещи! Ведь он услышал это тиканье только после того, как посмотрел на циферблат, а до того вовсе не обращал на него внимания.

Параллель была символической. Как он мог не замечать ничего необычного из того, что происходило вокруг? Священники, о которых сообщалось в конгрегацию вероучения, не делали тайны из своих убеждений. Они открыто заявляли, что церковь необходимо кардинально изменить. Они каждое воскресенье проповедовали это своей пастве. Были и из ряда вон выходящие случаи, например священник, с которым он беседовал в Касселе, зашел настолько далеко, что дал интервью местной газете и изложил в нем свои теории.

Тем не менее в Ватикане никто ничего не замечал. Это было как с часами, делившими своим тиканьем время на крошечные порции. Они как висели на стене, так и висят, но он должен был бросить на них взгляд, чтобы осознать, что часы тикают.

Как громко!

До отъезда из Ватикана отец Леонардо все еще надеялся, что его опасения относительно связи между отдельными событиями в ходе расследования окажутся ложными. Даже после первого разговора в Касселе он все еще думал о случайном совпадении.

Однако то, что Корсетти видел, шокировало. Священники были уверены в своей правоте и отказывались принять руку помощи, которую он им предлагал. А может быть, сегодня разговор пойдет по-другому?

В дверь коротко постучали. Она приоткрылась, и в комнату осторожно заглянул мужчина с правильными чертами лица. Он держался за ручку, как будто в случае, если ему придется уйти, хотел быть уверен, что сможет сделать это быстро.

– Монсеньор Корсетти?

– Да, это я. Входите, пожалуйста, отец Курт.

Корсетти встал навстречу человеку, который вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

– Извините за опоздание, монсеньор. Я…

Корсетти бросил быстрый взгляд через плечо на громко тикающие часы.

– Опоздание незначительное. Сейчас пять минут одиннадцатого. Нет причин извиняться. Пожалуйста, садитесь.

Он указал на стулья, стоявшие у квадратного столика в углу, и сел на один из них.

Священник тоже сел и посмотрел на своего собеседника. Взгляд был прямой, открытый.

Этот человек казался не таким, как те три священника, с которыми старший секретарь конгрегации вероучения имел дело в последние дни. Корсетти ясно это чувствовал. Глаза честные. И добрые. В них не было ничего воинственного, в них была любовь.

– Вы хорошо говорите по-немецки, монсеньор.

Корсетти кивнул и еще точнее почувствовал, что этот священник действительно не такой, как другие. С другими он тоже разговаривал на их родном языке, но это воспринималось как должное.

– Я вырос на Сицилии, но моя мать была немкой. Я с детства говорю на двух языках.

Штренцлер улыбнулся.

– Должен признаться, что чувствую облегчение. Я боялся, что нам придется общаться через переводчика.

Корсетти решил бросить пробный шар.

– Разговор официальный, и его результаты могут иметь далеко идущие последствия. Нам придется затронуть кое-какие личные темы.

Он сделал короткую паузу и ожидал, какая последует реакция на четкое указание того, что их встреча носит очень серьезный характер.

Штренцлер молча кивнул, и лицо его стало печальным. Корсетти пытался понять, что он чувствует. Этот человек, безусловно, вызвал у него симпатию.

– Отец Курт, предыстория, которая привела нас обоих сюда, вам известна, но важно, чтобы вы правильно поняли, о чем я хочу с вами поговорить и что намереваюсь делать. Я сижу здесь не для того, чтобы привлечь вас к наказанию.

Конгрегация вероучения должна поощрять и защищать веру и нравы. Это истина, в которой никаких сомнений быть не может. Я здесь, чтобы подтвердить ее, потому что у меня есть основания полагать, что сейчас догматы Римско-католической церкви вы видите в каком-то тумане.

Штренцлер серьезно, но открыто– смотрел на посланца Ватикана. Он глубоко вздохнул и спокойно сказал:

– Монсеньор, я не могу представить для себя никакой другой жизни, кроме как жизнь на службе Господу. Я твердо верю в то, что Бог предусмотрел для каждого человека свою миссию. Он дает нам в руки все, что нам нужно для выполнения нашего предназначения. Но решение, будем ли мы использовать этот дар и как станем это делать, мы должны принять сами. Церковь для меня прямо и неразрывно связана с Богом и предопределением, которое он предусмотрел для нас. Может быть, человек способен верить в Бога, не принадлежа к церкви, но в этом случае ему будет трудно распознавать дары Господа и использовать их во благо. Чтобы мы могли реализовать потенциал, который дан каждому человеку, требуется руководство. Его может дать только церковь.

Корсетти подождал несколько секунд, не продолжит ли священник дальше, но он замолчал. По его лицу отец Леонардо мог догадаться о внутренней драме, которую он испытывал. Он встал и подошел к письменному столу. Взял справку, которую ему подготовил кардинал Бюхлер, и вернулся назад. Сел рядом со Штренцлером, положил бумагу перед собой и показал на нее.

– Вот заметки о разговорах, которые состоялись у вас с его высокопреосвященством. Он понимает, что вас мучают сомнения. То, что вы говорили сейчас, вовсе не выражение сомнений, а речь защитника церкви, и я полностью разделяю все, что слышал. Расскажите мне, пожалуйста, немного о том, что так обеспокоило кардинала.

Бросив быстрый взгляд на сколотые листы бумаги, отец Курт вздохнул.

– Должен признаться, что мне трудно найти правильные слова, монсеньор. Это важно, потому что я хочу, чтобы вы поняли, что меня гнетет. А еще мне не хотелось бы произвести на вас плохое впечатление.

Мне, как священнику, не пристало критиковать католическую церковь. Это мое твердое убеждение. Однако я не только священник, но и просто человек, которого обуревают сомнения. Я уверен, что в некоторых ситуациях ради блага людей должен действовать иначе, чем я могу это делать сейчас. Речь идет не о правильном или неправильном, а только о действиях в конкретной ситуации. То, что в определенный момент может быть правильно для одного человека, для другого часто оказывается неправильным.

Я верный слуга католической церкви и вижу свою задачу как священника в том, чтобы давать людям руководство.

Однако они различаются так же, как и положения, в которые попадают. Как можно придерживаться всегда одного и того же правила? Миссия и испытания, которые Бог приготовил для нас, так индивидуальны, что помощь, которую я хотел бы оказать кому-то, не может быть продиктована застывшими догмами. Вы понимаете, что я имею в виду?

Корсетти кивнул.

– Да, понимаю. Я полагаю, что вы просили о встречах с его высокопреосвященством для того, чтобы получить от него руководство, о котором сейчас говорили.

Штренцлер пожал плечами.

– Да, может быть. Мне нужны совет и помощь, и где иначе мне искать их, как не здесь.

– Но почему вы думаете, что можете получить от кардинала Бюхлера или от меня индивидуальную помощь? Ведь мы оба следуем застывшим догмам, которые, по вашим убеждениям, не приспособлены к тому, чтобы учитывать нужды отдельного человека.

Они смотрели друг другу в глаза, прекрасно понимая, что происходит что-то очень важное. И не только для них.

– Потому что я боюсь и надеюсь, что меня освободят от моих сомнений, – ответил Штренцлер.

– Чего вы боитесь?

– Боюсь поддаться человеческой слабости и пойти простейшим путем. Я боюсь присоединиться когда-либо к священникам, которые, пусть по мелочи, просто не обращают внимания на некоторые вещи.

Корсетти вздрогнул.

– С вами кто-либо говорил об этом конкретно?

Штренцлер кивнул.

– Несколько раз. Кажется, это еще относительно маленькая группа внутри церкви, но я чувствую, что эти идеи падают на плодородную почву. Чувствую по себе самому.

Старший секретарь конгрегации вероучения кивнул. Он был поражен ходом беседы и ощущал, что взволнован тем, как откровенно разговаривает с ним этот священник. У Корсетти появилось предчувствие, что сегодня он наконец узнает больше о событиях, которые побудили его отправиться в Германию.

Но было и другое. Отец Курт явно нуждался в духовной поддержке, его мучили сомнения в учении католической церкви. Корсетти не хотел и не мог оставить это без внимания, даже если чувства священника из деревни под Мюнхеном не имели отношения к тому, что стало причиной его поездки. Это его долг, а также потребность разрешить любые сомнения подобного рода. И… этот человек интересовал его.

– Позднее мы поговорим об этих священниках. Но сначала я попытаюсь ответить на ваши вопросы.

Курт Штренцлер сделал неосознанное движение, как будто хотел показать, что ему все подойдет, если только ему помогут.

– Спасибо, монсеньор.

Корсетти демонстративно отодвинул записку архиепископа немного в сторону и положил руки на стол в том месте, где раньше лежали бумаги.

– Ваши мысли не являются такими невероятными для духовного лица, как вы, может быть, думаете. Теологи, которые до сих пор занимаются учением Христа, пытаются это объяснить. Правильно, что вы обратились с этим к его высокопреосвященству. То, что я – старший секретарь конгрегации вероучения – сейчас сижу перед вами, Божия воля. Может быть, это важно для миссии, которая предусмотрена для вас Господом.

Я согласен с вами, что каждому из нас предназначена роль во всеобъемлющем Божием плане.

Мы должны снова и снова принимать решения, и иногда стоим на развилке жизненного пути, потому что дорога, по которой идем, дальше ведет в двух разных направлениях. И то, и другое – путь с движением в какую-то сторону. Мы можем выбрать только одну дорогу, и, когда делаем выбор, вернуться назад уже невозможно. Сомнения, которые мучают вас, и есть такая развилка.

Один путь всегда ведет в гору. Идти по нему трудно, потому что нужно постоянно останавливаться и убирать камни, чтобы идти дальше. Другой путь кажется более легким. Он гладок и свободен от всех трудностей. Но мы можем видеть лишь его короткий отрезок, потом он делает поворот, и вы не знаете, как он дальше пойдет. Может быть, прямо за поворотом вас ждет пропасть.

Всмотритесь в повседневную жизнь. Вы повсюду найдете такие примеры. Еда, которая нам кажется самой вкусной, является самой вредной. Праздность, самый легкий образ жизни, ведет к лености и обнищанию духа. А по видимости самая трудная дорога часто оказывается лучшей для человека.

Вы могли бы, следуя побуждению, выбрать второй, более легкий путь и посмотреть, что из этого выйдет. Я не знаю, куда он вас привел бы, но уверен в том, что эта дорога уведет вас от церкви и в конечном счете от Бога.

Однако вы сделали нечто другое. Вы остановились на развилке и спрашиваете совета перед тем, как продолжить свой путь. Это свидетельствует о том, что вы ищете не самую простую дорогу, а ту, которая приведет вас к определенной цели. Эта цель и есть Бог.

Собственно, вы сами дали ответ на все свои вопросы.

Все верно! Если человек хочет жить по слову Божию, он связан определенными правилами. Они не являются такими застывшими, как иногда кажется. Если попытаться их понять, окажется, что Господь создал их, потому что он любит людей.

Мы не можем молодой женщине советовать убить зародившуюся в ней жизнь, если это и является для нее самым легким путем. Такой совет противоречит любви к людям. Доверьтесь голосу Бога, если вы хотите помочь им. Прислушайтесь к тому, что он говорит вашей душе. Людям, которые ищут совета, может быть, не всегда ясно, почему они должны идти трудным путем, если легкий расстилается прямо перед ними. Вы должны стать проводником слова Божия и помочь им принять правильное решение.

Беседа длилась еще около часа, и у Корсетти появилась уверенность в том, что он помог этому священнику. Штренцлер был интересным человеком, и старший секретарь конгрегации вероучения решил не выпускать его из поля своего зрения в будущем.

…Курт Штренцлер вышел из резиденции баварского архиепископа и полной грудью вдохнул свежий прохладный воздух. Постояв немного на месте, он пошел к своему автомобилю, который припарковал в соседнем переулке.

Священник улыбался.

29 мая 1970 года, Рим

Епископ Юрген Денгельман пришел на встречу, которую ему назначил человек, приехавший из Южной Африки. Все столики маленького уличного кафе на Виа делла Консилиазионе, роскошной улице, тянувшейся от собора святого Петра, были заняты. Солнце прогрело воздух почти до тридцати градусов, поэтому туристы, толпами ходившие по Вечному городу, предпочитали сидеть здесь. Внутри кафе, должно быть, было невыносимо душно.

Он был одет в простую сутану и ничем не отличался от других священнослужителей, которых всегда можно встретить вблизи этого собора – одной из достопримечательностей Рима.

Денгельман посмотрел на наручные часы. Пять минут пятого. Ганс опаздывал.

Он повернул голову налево и скользнул взглядом вдоль широкой улицы. Глаза Юргена были направлены на собор, однако мозг не воспринимал картину монументального архитектурного сооружения. Мысли молодого епископа постоянно возвращались к одному и тому же: зачем Фридрих фон Кайпен послал Ганса в Рим? Зачем он назначил ему встречу? Как будто ему мало этого несносного Гвидо с его постоянными требованиями и демонстрациями преимущества! Что такого произошло, о чем он, Юрген Денгельман, еще ничего не знает?

Очередной взгляд на часы показал, что минутная стрелка перепрыгнула только на одно деление. И вдруг из-за спины раздался глухой голос:

– Добрый день, ваше преосвященство.

Он повернулся и увидел Ганса. Тот сильно постарел. Годы оставили на его лице свой след, и Юрген почему-то этому порадовался.

– Вы опоздали, – ворчливо заметил он и демонстративно сунул Гансу под нос руку с часами.

– Я знаю, Денгельман. Но мы все надеемся, что еще не поздно.

Юрген не знал, на что он больше должен сердиться: на фамильярное обращение, в конце концов он был епископом католической церкви, или на плохо скрытую угрозу, которая прозвучала в словах Ганса. Сейчас больше, чем когда-либо, ему была невыносима мысль, что при каждой кажущейся им удобной возможности ему угрожают надсмотрщики Фридриха.

Он кивнул в сторону занятых столиков.

– Здесь нет свободных мест. Пойдемте на соседнюю улицу, там есть несколько кафе, которые редко бывают переполнены.

Ганс кивнул, и они пошли. Юрген не выдержал на втором же шаге.

– Может быть, скажете, что вам срочно понадобилось в Риме?

– Вы, – прозвучал сухой ответ, – а также многое другое. Это важный разговор. Имейте терпение.

Чувство того, что все это время какая-то рука лежала на его горле, усилилось, и эта рука грозила сжаться.

Через пять минут они нашли свободный столик перед кафе в стороне от главной улицы. Фасады старых зданий здесь излучали очарование прошедших эпох, но Юргену Денгельману было не до красот архитектуры.

Они заказали капучино, и пока официант не принес чашки, молча смотрели на людей, которые проходили мимо.

Ганс отпил глоток кофе, перевел взгляд на епископа и наконец разомкнул уста.

– Я приехал сюда потому, что братству грозит опасность. Вы, кстати, частично виноваты в том, что дело зашло так далеко.

Юрген возмущенно вскинулся, но Ганс поднял руку, останавливая этим любое возражение.

– Подождите, пока я закончу. У вас будет возможность высказаться по этому поводу. В последние месяцы в курию, а вы являетесь ее членом, поступали письма, содержание которых конгрегация вероучения посчитала столь серьезным и важным, что решила провести проверку. По имеющимся у нас данным, этим занимается ее старший секретарь. Сейчас он находится в Германии, где беседует со священниками, о которых шла речь в письмах, о том, какие именно реформы они полагают необходимым провести и почему. С1 очень озабочен всем этим. Что вы можете нам сказать, ваше преосвященство?

Последние слова прозвучали как издевательство.

Юрген почувствовал, как рука на его горле начала сжиматься.

– Это… ужасно. Я ничего не знал. Вы должны мне поверить, Ганс. Если бы я располагал какими-либо сведениями, то тут же бы проинформировал С1.

Ганс кивнул. Лицо его при этом оставалось каменным.

– В этом-то и проблема, Денгельман. Какая нам польза от епископа, который сидит в Ватикане, но ничего не знает? Я отвечу на ваш невысказанный вопрос: у нас есть здесь и другие люди, но тот человек, который проинформировал братство, мошка по сравнению с таким орлом, как вы. И тем не менее сведения мы получили от него. Если это не наводит вас на размышления, то С1, как и весь совет, безмерно удивлены. Братство много вложило в вас, Денгельман. Я думаю, что наряду с образованием можно засчитать ежемесячные траты на вашу поддержку, а также пожертвование для Трирского епископства. Если все это не окупится, я не хотел бы оказаться на вашем месте.

– Да чем я виноват, что ничего не знаю о том, чем занимаются сотрудники конгрегации вероучения! – взорвался Денгельман. – Я работаю в финансовой структуре, а члены конгрегаций, бюро, и советов не говорят с нами ни единого слова сверх того, что необходимо.

Он разволновался, и это могло привлечь к ним внимание.

– Возьмите себя в руки, – процедил Ганс сквозь зубы.

Бросив быстрый взгляд в сторону, Юрген заметил, что некоторые посетители смотрят на них.

– Прошу прощения. Виноват, – сказал он чуть спокойнее.

Ганс молчал, и люди вокруг потеряли интерес к громко разговаривавшему священнику. Потом он продолжил:

– Сообщение от С1 звучит так. Он хотел бы получить от вас список членов курии. Список лиц, с которыми вы смогли установить контакт и предполагаете развивать отношения. Мы ждем эти списки через месяц. Это ваш последний шанс, Денгельман.

И Юрген не выдержал. Он наклонился вперед и прошипел:

– Скажите С1, что на этом конец! Я не позволю так со мной обращаться. Я единственный продвинулся так далеко. Братство обязано мне, и С1 не стоит это забывать. Я требую, чтобы ваши угрозы немедленно прекратились. Иначе может случиться так, что я приду к заключению, что мои вложения в братство оказались напрасными. Передайте это ему, Ганс.

После короткой паузы он хрипло повторил последнюю фразу:

– Передайте это ему.

До того, как Ганс смог что-либо возразить, Денгельман быстро добавил:

– И еще передайте, что я застрахован от любых неожиданностей. Пусть сделает выводы.

Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза. Юрген не отвел взгляд. Наконец Ганс кивнул:

– Я передам это слово в слово. Будьте так добры, оплатите мой кофе. Потом сочтемся.

Он встал и через несколько секунд исчез за углом. Епископ, оставшийся за столом, на котором стояли две пустые чашки, задал себе вопрос, не сделал ли он сейчас непоправимую ошибку.

31 мая 1970 года, Кимберли

На лбу Фридриха залегла резкая морщина, но он быстро совладал с гневом

– Хорошо, Ганс. Подождем и посмотрим, передаст ли он нам через месяц списки, о которых ты ему сказал.

Ганс смотрел растерянно.

– А его угроза?

Фон Кайпен минуту подумал.

– Забудь. Никому ни слова. Никому.

– Но…

Фридрих прервал его быстрым движением руки.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Сейчас мы ничего не будем предпринимать. Он прав. Он продвинулся дальше всех и занимает в Ватикане ключевую позицию. Он нам нужен. А теперь иди!

Ганс вышел. И вся внешняя сдержанность Фридриха тотчас пошла прахом. Он изо всех сил ударил кулаком по столу и выругался.

Денгельман.

12 августа 1970 года, Ватикан

Четверо мужчин смотрели на озабоченное лицо Климента Шестнадцатого. Глаза папы, казалось, были прикованы к какой-то невидимой точке вдали. Очевидно, у него были основания близко принять к сердцу доклад, который только что был зачитан.

Кроме кардинала де Римера и епископа Корсетти здесь присутствовали руководитель конгрегации по делам духовенства кардинал Гильом Деакон и его секретарь епископ Бернадетто Корваллас. Отполированная поверхность овального стола, за которым они все сидели, отражала свет тяжелой люстры, висевшей прямо над его серединой.

В зале для совещаний царила тишина. При других обстоятельствах Леонардо Корсетти ощутил бы ее как торжественную, но сейчас она действовала угнетающе. Корсетти, в отличие от кардинала де Римера, нечасто имел возможность видеть святого отца. Он знал Климента Шестнадцатого до его избрания папой, и теперь нашел, что в последнее время понтифик очень изменился. Выглядел он уставшим.

Кардинал Эрнесто Бертулли, которого теперь звали Климентом Шестнадцатым, на окружающих производил впечатление мягкого, сосредоточенного на себе человека. Это отмечали все члены курии, и многие осторожно выражали опасения, что в шестьдесят девять лет трудно нести груз такой ответственности, которая выпадает на долю главы Римско-католической церкви.

Едва уловимым движением головы папа привлек к себе их внимание.

– Мы очень озабочены сложившимся положением, – он поочередно посмотрел на четверых мужчин, сидевших перед ним, и Корсетти почувствовал, что взгляд понтифика остановился на нем дольше, чем на других присутствующих.

Кардинал де Ример почтительно подождал, пока не уверился в том, что не перебьет святого отца. Папа молчал, и кардинал высказал мысль, которая занимала их всех: