Текст книги "Заговор братства"

Автор книги: Арно Штробель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Потайная комната! Именно то, о чем они детьми всегда…

Отец протиснулся через узкий проход, и Герман последовал за ним.

Что бы он ни ожидал здесь увидеть, его ждало разочарование. Они стояли в крошечном помещении без окон. В середине комнаты виднелись контуры ящика. У противоположной стены Герман мог различить стол со стоявшей на нем лампой и деревянный стул. Вот и все.

Фридрих подошел к столу и включил лампу. Свет был холодный, мерцающий. Маг показал на ящик и сказал:

– Здесь находятся дневники симонитов. Их начал писать Герман фон Зетлер при основании братства, а сейчас их веду я. Так будет до дня нашей окончательной победы. Раз в месяц я прихожу сюда и записываю самые важные события, которые произошли за прошедшее время. Ты найдешь здесь, и больше нигде, расшифрованные имена всех членов братства и тех, кто нам так или иначе помогает, а также все самые важные сведения, касающиеся братства. Человек, владеющий этой информацией, имеет огромную власть. Ты должен понять это, потому что следующим писать дневники братства симонитов будешь ты, Герман. Надеюсь, ты осознаешь доверие, которое я тебе оказываю. Я оставлю тебя здесь одного ненадолго. Посмотри дневники и подумай о том, что я тебе сказал.

Фон Кайпен кивнул на ящик и пролез через узкую щель наверх.

Герман был потрясен.

Наконец! Наконец он узнает о братстве все. Он ощутил, как его захлестывает волна осознания своей значимости. Но… вместе с этим чувством в голове опять возникли слова и напомнили ему о том, каким действительно важным этот день был для него.

29 августа 1986 года, Рим

Маленький ресторанчик на виа Кресченцо часто посещали члены римской курии. Вот и сейчас большинство столов, накрытых скатертями в зелено-красную клетку, было занято священнослужителями.

Епископ Леонардо Корсетти и епископ Курт Штренцлер сидели в углу за столиком, который они занимали всегда и уже привыкли считать своим. Раз в месяц они встречались здесь, чтобы пообедать, и при предварительной договоренности хозяин ресторанчика оставлял это место за ними.

Корсетти и Штренцлер уже несколько лет работали в разных структурах, но с той памятной обоим беседы, еще в Баварии, у них сложились отношения, которые светские люди назвали бы приятельскими. Они чувствовали взаимную симпатию и дорожили своими встречами.

Леонардо Корсетти в сентябре 1974 года был назначен на новую должность в папском совете по поощрению единства христиан. Курт Штренцлер занял его место в конгрегации вероучения и получил посох и митру. В церковных кругах многие говорили, что епископ Штренцлер как будто создан для должности руководителя этой конгрегации. Кардинал де Ример, казалось, разделял эту точку зрения. Но ждать такого назначения предстояло долго, потому что де Ример был еще не стар и крепок здоровьем.

Курт Штренцлер принадлежал к маленькому кругу священнослужителей, которые практически не имели противников внутри курии. Он был отличным дипломатом, и его миролюбие вошло в поговорку. Его действия были целенаправленными, и он делал все, что считал нужным, но при этом епископу удавалось ни с кем не поссориться.

Они были знакомы давно и многое знали друг о друге, но над детством и юношеством Штренцлера все еще простирался покров, который епископ Корсетти не мог отодвинуть. Как-то раз во время прогулки по садам Ватикана он заговорил об этом. Отец Курт остановился, минуту помолчал, а потом сказал:

– Пути Господни неисповедимы, Леонардо. Я не пытаюсь понять, почему Всевышний повел меня с детства по пути, по которому я должен был идти. Этот путь в конце концов привел меня сюда. Все имеет свой смысл.

Он опустил глаза, и голос его стал тише:

– Я часто просил, чтобы Господь избавил меня от некоторых ран, которые я до сих пор ношу в своем сердце. Потом я осознал, какие страдания принял Иисус ради нас. Это наполнило меня глубоким смирением.

Отец Курт снова перевел взгляд на Корсетти.

– Боюсь, я еще не могу говорить с кем-либо о своем детстве, не жалуясь. Когда я найду в себе внутренние силы, я расскажу вам об этом.

Корсетти положил ему руку на плечо и кивнул. С тех пор об этом они не разговаривали. Но сегодня вечером Курт Штренцлер сам вернулся к запретной теме.

Они только что сделали заказ. Бутылка красного вина – они пили всегда одно и то же – уже стояла на столе, и официант наполнил их стаканы. Штренцлер отпил глоток, глубоко вздохнул и сказал:

– Наверное, пришло время рассказать вам кое-что о моем прошлом. Вы готовы меня выслушать?

Корсетти коротко кивнул, подбадривая отца Курта:

– Вы как-то сказали, что для этого требуются внутренние силы. Если вы полагаете, что Господь вас сподобил, его волей является то, что вы доверяетесь мне.

Епископ Штренцлер отпил еще один глоток, а затем снова поставил стакан на стол.

– Я родился в тысяча девятьсот тридцать пятом году в маленькой деревушке около Гамбурга. Мой отец с самого начала носил коричневую рубашку и был пламенным приверженцем фюрера. Будучи совсем молодым, он участвовал в провалившемся путче двадцать третьего года, а после этого продолжил работу в национал-социалистической партии и всегда был готов проводить ее идеологию в жизнь. После покушения на секретаря немецкой миссии Эрнста фон Рата восьмого ноября тысяча девятьсот тридцать восьмого года в Париже, тот, как вы, вероятно, знаете, день спустя скончался от ран. По этому поводу проходили многочисленные митинги наци. Геббельс использовал благоприятный момент и разжег своей речью настроение гауляйтеров[8]8
  В фашистской Германии – нацистские руководители областей и оккупированных во время Второй мировой войны территорий.


[Закрыть]. Смысл его речи был в том, что взрывы народного гнева не инициированы партией, но партия не будет их предотвращать.

Гауляйтеры приняли это слегка закамуфлированное заявление к сведению. По всей Германии запылали синагоги, были разрушены тысячи предприятий, принадлежавших евреям, многие из них были убиты. Мой отец в ту ночь, которая в Гамбурге известна как «хрустальная ночь», находился в первых рядах нацистов. На следующее утро он водил меня по улицам и с гордостью показывал мне, что они сделали с «еврейской бандой».

Мне было три года, Леонардо. Я увидел людей, забитых до смерти и все еще лежавших в крови на улицах. Повсюду валялись осколки витрин, магазины были разграблены, все было опустошено. Потом…

Штренцлер на минуту запнулся, явно борясь с чувствами. Корсетти не сказал ни слова. Наконец, отец Курт заговорил дальше:

– Потом из развалин какого-то магазина выполз маленький мальчик. Он был приблизительно моего возраста, может быть лет четырех. Лицо у него было залито кровью. Увидев нас, он, плача, пошел к моему отцу, протягивая руки. Малыш просил помощи.

И снова силы покинули священника. Он несколько раз судорожно сглотнул. По щеке немецкого епископа текла слеза. Через несколько минут он продолжил:

– Отец подождал, пока мальчик подошел к нам. Затем он достал пистолет, приставил его к голове ребенка и нажал на курок. Я во всех подробностях видел, что сделала пуля. Леонардо, я хотел закричать, но не смог. Я хотел бежать прочь, но ноги не слушались меня. А отец… Мой отец, смеясь, посмотрел на меня и сказал: «Он на меня напал, этот еврейский выродок, ты ведь это видел, сын, не правда ли?»

Четырехлетний ребенок напал на моего отца так, что тому ничего не оставалось делать, кроме как убить его. При этом он смеялся, Леонардо. Мой отец при этом смеялся. Он просто оставил мальчика валяться на улице, а меня потащил дальше. Мы продолжили осмотр.

– О господи! – вырвалось у Корсетти.

– С этого момента я больше не мог выносить прикосновения отца. Когда он оказывался рядом, у меня начинались спазмы в животе, и меня несколько раз даже тошнило, когда он пытался до меня дотронуться. Отец подумал и понял, после чего это случилось со мной. Он начал меня избивать. Он называл меня другом евреев и бил. Он угрожал, что я окончу концентрационным лагерем, если встану на сторону евреев. Я не знаю, сколько ребер он мне переломал, но с тех пор не было ни одного дня, чтобы я не чувствовал боли.

– А ваша мать?

– У матери оказался знакомый, который жил в Южной Африке. У его семьи там был бизнес, связанный с добычей и торговлей необработанными алмазами. Этот человек незадолго до начала войны, в августе тридцать девятого года, приехал в Германию и посетил нас. Позже я узнал, что мать рассказала ему о том, что происходит в нашей семье, и попросила помочь. Незадолго до того, как ему подошло время уезжать, она передала этому человеку сумку с моими вещами. Мне мама объяснила, что хочет, чтобы я уехал из дома. Я не должен задавать никаких вопросов. Нужно делать то, что она сказала. Через пару дней она меня догонит. Я ушел с ее знакомым. На следующий день мы сели в Гамбурге на корабль, отправлявшийся в Южную Африку. С тех пор я никогда не видел мать и ничего не слышал о ней.

Корсетти подождал, чтобы увериться в том, что Штренцлер больше ничего не скажет, а потом тихо проговорил:

– Я понимаю, как тяжело вам было это рассказывать. Тот человек, с которым вы уехали, хорошо с вами обращался?

Епископ Штренцлер кивнул.

– Да. Он обращался со мной хорошо. Он был верующим человеком.

– Это был священник?

– Нет, он не являлся служителем церкви, но жил строго по слову Божию и воспитал меня в христианском духе.

– Где точно…

Штренцлер отмахнулся.

– Нет, пожалуйста, поймите, сейчас я не могу ни о чем говорить. Я и так рассказал намного больше того, чем намеревался. Я чувствую, что беседа с вами идет мне на пользу. Она очищает, как исповедь, и я знаю, что доверился вам по воле Божией.

Леонардо Корсетти понимающе кивнул. Эта страшная история произвела на него, взрослого человека, огромное впечатление. Как же она должна была повлиять на Курта Штренцлера…

– Леонардо, скоро вы все узнаете.

«Скоро» наступило через четыре недели.

4 сентября 1986 года, Ардеа

Дом на Аква Солфо принадлежал богатому римскому бизнесмену. Здесь, в сорока километрах от столицы, он уединялся, когда хотел отдохнуть от суеты и дел большого города. Сюда время от времени наведывались еще несколько человек. Они были всегда скромно одеты, но приезжали на шикарных машинах. Сначала мужчин было четверо, потом стало больше. В последние несколько раз собирались тринадцать человек. Соседям было ясно, что хозяин время от времени приглашает к себе друзей из города. Вероятно, это были его партнеры по бизнесу, с которыми он обсуждал контракты в непринужденной обстановке. А может быть, это просто собирались господа, которые весь вечер играли в карты и отпускали шутки о женщинах. Словом, ничего примечательного.

Встречи протекали практически незаметно и лишь изредка, если один из гостей оставался на улице чуть дольше, соседи здоровались с ним, а он дружелюбно приветствовал их в ответ. Бросались в глаза шляпы, которые мужчины сильно надвигали на лоб, так, что лицо практически невозможно было рассмотреть. Вероятно, это была причуда какого-нибудь модного мужского клуба.

Ох уж эти богатые горожане…

Тринадцать человек сидели в удобных креслах и на мягких стульях в большой комнате. Свои обязанности хозяина дома римский бизнесмен выполнил, время от времени заглядывая сюда, чтобы удостовериться, что напитков и закусок достаточно. В разговоре он участия не принимал.

Один из присутствующих подвел итоги собрания. Все внимательно слушали его.

– Дело идет, как задумано. С1 во всем оказался прав. Мой доклад уже должен быть у него, и я уверен, что он доволен развитием событий. Довожу до вашего сведения, господа, что на следующей встрече, в октябре, нас будет семнадцать. Проект вступает в следующую фазу.

11 сентября 1986 года, Ватикан

Как почти каждую неделю после мессы на немецком языке, которую кардинал Фабер служил в маленькой капелле Кампо Санта, они задержались, чтобы поговорить. Они знали друг друга давно, и хотя их беседы были просто обменом мыслями, иногда разговоры длились больше часа и могли затрагивать целый круг вопросов.

Епископ Денгельман познакомился с немецким священником вскоре после его приезда в Рим. Очень скоро Юрген узнал о некоторых привычках Курта Штренцлера. Одной из них, выгодных для намерений Денгельмана, было регулярное посещение еженедельной ранней мессы в Кампо Санта.

Так как его преосвященство епископ Денгельман регулярно принимал участие в этой службе, получилось, что через несколько недель они, как бы случайно, покидая часовню, перекинулись ничего не значащими фразами. Потом увлеклись беседой и через полчаса заверили друг друга, что продолжат интересный разговор при первой же возможности. Денгельману показалось, что новому младшему секретарю конгрегации вероучения льстит то, что он может обменяться мнениями с епископом.

В тот же день он сообщил Гвидо о своем новом контакте и потребовал, чтобы информацию немедленно передали С1.

Фридрих фон Кайпен ответил быстро и дал знать, что очень доволен, потому что они наконец имеют источник информации в конгрегации вероучения и знают о том, чем там озабочены. Контакт нужно развивать и регулярно встречаться с этим Штренцлером. Важно получить от него как можно больше полезных для братства сведений, но тем не менее Юргену нужно быть предельно осторожным.

Казалось, Маг забыл об эмоциональном взрыве Юргена, свидетелем которого был Ганс.

Вскоре до Денгельмана дошли слухи о том, что у епископа Штренцлера имеются виды на отличную карьеру. Юрген был чрезвычайно всем этим доволен и задавал себе только один вопрос: то ли ему действительно повезло, то ли у него такой тонкий нюх на верное развитие событий? При этом мысль, что успехи Штренцлера в Ватикане несравнимо лучше и добивается он всего быстрее, чем сам Денгельман, даже не пришла ему в голову.

Священники обменялись несколькими словами, а потом отправились на прогулку по садам. Штренцлер и Денгельман откровенно беседовали о своей ежедневной работе, ведь в конце концов они оба были епископами римской курии.

На следующее утро Фридрих фон Кайпен получил подробный отчет об этом разговоре. С1 был чрезвычайно доволен.

Днем позже в Кимберли пришел следующий отчет – из Рима. Фридрих, не читая, отложил его в сторону.

Он уже знал, о чем там пойдет речь.

26 сентября 1986 года, Рим

Корсетти и Штренцлер сидели в «своем» кафе за «своим» столиком. Отец Курт счел возможным вернуться к разговору о своем детстве. Вот что он рассказал.

У знакомого его матери был маленький сын, погодок Курта, и они скоро стали братьями. Новые впечатления, вероятно, изгладили из памяти малыша мысли о родителях и помогли ему справиться с тоской по матери, но он постоянно вспоминал отца. Воспоминания эти приходили, когда Курт видел свою руку. На левом предплечье у него был большой шрам. Отец в приступе ярости однажды схватил кочергу, стоящую у камина, и ударил мальчика. Острие глубоко вонзилось в руку Курта, и на ней осталась глубокая рана. Конечно, со временем она зарубцевалась, но шрам все равно огромный.

Штренцлер прервал рассказ и поднял рукав своей сутаны.

Корсетти увидел шрам, который и сегодня производил устрашающее впечатление, и отец Курт продолжил свою исповедь.

Знакомый его матери, его звали Герман и он был ревностный католик, воспитывал обоих мальчиков строго.

Курт рано услышал призыв Господа. Всевышний сказал ему, что он должен посвятить себя церкви. Достигнув соответствующего возраста, он вернулся в Германию и принялся за изучение теологии. Родителей никогда больше не видел, но не забыл их. Он часто думал о любви своей матери, которая была такой большой, что она отказалась от сына, чтобы защитить его. И часто вспоминал о том, как бил его отец.

Герман умер от рака. Его сын Фридрих сейчас руководит семейным предприятием. Они поддерживают постоянную связь.

Некоторое время епископы сидели молча. Оба понимали, насколько ближе друг другу они сегодня стали.

Корсетти узнал, что у Штренцлера есть названый брат. Когда-нибудь, так заверил отец Курт, они вместе поедут в Южную Африку и Леонардо познакомится с Фридрихом.

Это обещание он выполнил через двенадцать с половиной лет.

17 февраля 1999 года, Кимберли

Фридрих фон Кайпен шел по выложенной декоративной плиткой дорожке к площадке перед домом, уже давно заасфальтированной. Он подумал о том, как все изменилось в поместье за двадцать лет. Дом для персонала снесли, бывший актовый зал уже давно стал помещением для склада. Комплекс, частью которого был старый интернат, он продал. Группа полковника Вольфа распущена, в услугах ее бойцов не было необходимости. Людям щедро заплатили, и они уехали довольные. Вероятно, растеклись по всему миру и продали свои своеобразные таланты тем, кто хочет или должен вести войну.

Фон Кайпен покачал головой и остановился. В последнее время его мучили боли в спине. Да, он постарел, и силы уже не те. Но ум его так же быстр и точен, как сорок лет назад. Боль можно потерпеть. До тех пор, пока он сможет двигаться…

Фридрих подумал о Джоссе. Он часто вспоминал свою первую собаку. Второму щенку он дал то же самое имя, что и его предшественнику – любимому другу, которого убила Эвелина. Как и многое из того, что приходило ему в голову, идея оказалась гениальной. Когда он думал о Джоссе, это были мысли не об одной собаке, а об обеих.

Второй Джосс умер несколько лет назад от старости. В последний год своей жизни он едва мог ходить – эта собака прожила очень долгую жизнь. По морщинистому лицу Фридриха скользнула улыбка.

Он отогнал от себя мысли о прошлом и сконцентрировался на встрече, которая должна была сегодня состояться.

Курт Штренцлер оказался неоценимым человеком. Фон Кайпен еще раз поблагодарил судьбу за то, что очень давно – вскоре после того, как его завербовал бывший однокашник Фридриха, Курт настоял на том, чтобы лично поговорить с Магом.

Разговор, произошедший тогда, напомнил Фридриху о его беседе с Германом фон Зетлером, ставшей решающей. Он и Штренцлер были ровесники, но как тогда Герман в нем, он очень быстро распознал у этого человека чрезвычайно острый ум и способность соединять его с эмоциями, если это нужно для его целей.

Курт Штренцлер был с самого начала козырной картой Фридриха. Фон Кайпен всегда знал, что Денгельман не сможет добраться до верхов курии. Ему для этого не хватало того, что нынешнее поколение называет харизмой. И точно так же он с самого начала был уверен в том, что это удастся Штренцлеру, если обстоятельства, хотя бы наполовину, будут ему благоприятствовать.

Ну что же… Спасибо судьбе и за это – обстоятельства были более чем благоприятными. Штренцлер уже стал кардиналом. Он руководит конгрегацией вероучения и очень близок к нынешнему папе. После того, как Климент Шестнадцатый, постоянно болевший после своего избрания, в 1991 году умер, новым главой Римско-католической церкви был избран кардинал де Ример. Он стал папой Пием Тринадцатым. Узнав эту новость, Фридрих фон Кайпен понял, что братство симонитов приближается к своей цели.

Сейчас в подчинении Штренцлера, в той его жизни, которая принадлежала братству, было пятьдесят человек. Многие из них занимали высокие посты внутри курии. Он регулярно встречался с ними в одном доме неподалеку от Рима.

То, что казалось большинству невозможным, удалось сделать ему – Фридриху фон Кайпену, Магу, другу собак. В римскую курию не просто попали, заняли там многие ключевые позиции…

Шум мотора приближающегося автомобиля вывел Фридриха из задумчивости. Прибыла его козырная карта и привезла с собой одного из самых влиятельных людей Ватикана. Ситуация, право слово, комическая. Именно тот человек, который, как считалось, в свое время заставил сложить оружие всех жаждущих реформ, прибыл с трехдневным дружеским визитом к Магу симонитов.

С1 понадобилось взять себя в руки, чтобы не расхохотаться, когда он увидел епископа Корсетти. Мужчины дружелюбно приветствовали друг друга, и Фридрих повел двух князей церкви по ступенькам на веранду.

Они уселись в удобные мягкие кресла. В тот же момент, когда они сели, красивая темнокожая девушка принесла им на деревянном подносе освежающие напитки. Высокие стаканы снаружи запотели. На служанку, когда она ставила напитки на стол, внимательно смотрели Корсетти и Фридрих. Епископ подумал, что молодая женщина, должно быть, стояла у окна, ожидая их прибытия. Фридрих подумал о приближающейся ночи и об упругой груди своей наложницы. Он должным образом отметит триумф этого дня.

Служанка ушла, и епископ Корсетти улыбнулся хозяину.

– Господин фон Кайпен, я очень рад, что наконец смог познакомиться с вами. Кардинал Штренцлер так много рассказывал мне о своем названом брате, что мне кажется, мы уже давно и хорошо с вами знакомы.

Фридрих улыбнулся в ответ.

– Дорогой епископ, для меня большая честь принимать у себя таких влиятельных представителей римской курии. Мой отец был глубоко верующим человеком и воспитал нас с Куртом в традициях католической церкви. К своему стыду должен признать, что сейчас не очень часто посещаю службу. Спина, знаете ли… Но моя жизнь направлена на то, чтобы быть угодным Богу.

Он кивнул на Штренцлера.

– Что другое мне остается делать, имея такого члена семьи?

Все трое рассмеялись. Они хорошо понимали друг друга, и Штренцлер, державшийся до этого несколько сдержанно, постепенно становился более раскованным.

Во время ужина епископ Корсетти познакомился с сыном Фридриха фон Кайпена. Сорока одного года, очень спортивный, он, тем не менее, казался полной противоположностью отца. С первого мгновения у Корсетти появилось чувство, что Герман предельно концентрируется на внутренних переживаниях. Его лицо отражало нечто, что епископ не мог бы назвать одним словом. Это была смесь меланхолии и суровости. Герман фон Кайпен был благожелателен, но в его глазах можно было прочитать четкое предупреждение о том, что не следует пытаться подойти к нему ближе. Корсетти предположил, что этот человек однажды был очень сильно душевно ранен. Может быть, женщина? Он решил подождать случая, чтобы побеседовать с Германом.

Во время ужина Фридрих рассказывал забавные истории из своей юности. Многие из них происходили на самом деле, только не с ним и не со Штренцлером. Их С1 слышал от своих бывших однокашников.

Потом все они еще около часа провели на веранде за стаканом хорошего вина, а затем епископ Корсетти пожелал всем спокойной ночи и удалился в свою комнату. Путешествие и впечатления дня утомили его.

Кардинал Штренцлер сказал, что тоже скоро отправится в постель, только еще немножко поболтает с Фридрихом. Ведь они так долго не видели друг друга. Они разговаривали еще минут десять о том о сем, а после этого перешли в кабинет Фридриха. Им нужно было исключить любую случайность. Вдруг Корсетти встанет за чем-либо и услышит их разговор…..

Фридрих налил гостю коньяк, и они опустились в кожаные кресла. То, в которое сел фон Кайпен, имело на ручке царапины – следы когтей.

Со временем вся мебель в доме была обновлена, и только одно это кресло, которое напоминало ему о борьбе его смертельно раненной собаки, Фридрих не убрал. Он поднял бокал.

– Курт, твое здоровье! Ты фантастический человек!

Штренцлер посмотрел на коричневую жидкость в своем бокале и улыбнулся.

– Какое точное обозначение кардинала курии. Оно мне очень подходит. Но и ты не менее фантастический человек, Фридрих. Ты с самого начала был прав. Тот, кто дипломатичнее всех, продвигается в Риме дальше всех. Твоя идея, что я, как священник, мучаюсь угрызениями совести и выдаю конгрегации реформаторов, была гениальной.

Фон Кайпен кивнул.

– Да, идея была удачная. Но теперь другие обстоятельства. Курт, больше медлить нельзя. Ждать смерти де Римера не имеет смысла. Он еще не так стар и может лет десять, а то и дольше занимать свой пост. Такого времени у меня больше нет. У нас обоих его нет. Я предполагаю, ты не отказался бы занять место святого отца?

Перед тем как ответить, Штренцлер долго думал.

– Наверное, ты прав, и я никоим образом не претендую на то, чтобы узнать твои планы, но полагаю, что в данный момент радикальные перемены слишком рискованны. Многие кардиналы хорошо настроены по отношению ко мне, но сомневаюсь, что этого хватит для того, чтобы они приняли решение, о котором мы сейчас говорим. А у нас есть только один этот шанс.

Фридрих слушал очень серьезно.

– Хорошо, Курт. Подождем еще немного. Ты всегда знал, что делаешь. Не разочаруй меня после всех этих лет.

Штренцлер покачал головой и сказал:

– Я этого не сделаю, Фридрих.

Его взгляд снова скользнул на коньяк в бокале.

Скоро! Скоро цель его жизни будет достигнута. Слова фон Кайпена означают, что нужно все подготовить. Все тщательно спланировать и все учесть. Наконец!

Следующий день они провели за долгими разговорами о церкви и ее месте в современном мире. Несколько раз во время этой беседы Корсетти удивлялся Фридриху фон Кайпену. Человек он, судя по всему, глубоко верующий, однако епископу слышался некий полутон, заставляющий сомневаться в том, что здешние нравы и картины далеки от идиллических.

Так, за завтраком они беседовали о всемирных организациях помощи церкви. Епископ Корсетти посетовал, что финансировать проекты становится все труднее. Готовность людей жертвовать свои деньги нуждающимся уменьшается.

Фон Кайпен слушал, а затем покачал головой:

– Дорогой епископ, извините, что прерываю ваши интересные размышления, но эта тема меня занимает в другом аспекте. Должен признать, что у меня тоже возникли кое-какие казусы. При всей моей скромности, могу сказать, что я человек небедный. Мне не составило бы труда регулярно жертвовать определенные суммы. Однако, когда я вижу отчеты о том, на что идут такие пожертвования, то прихожу к заключению, что деньги мне лучше оставить при себе.

Я уроженец Южной Африки и знаю менталитет здешних жителей. Они наполовину цивилизованы, но страна стоит на своих ногах. А бросим взгляд на наше ближайшее окружение – Ботсвана, Намибия, Ангола…

Жизнь в самой примитивной форме. Дети природы. Это невероятно часто используемое словосочетание. С понятием «дети природы» цивилизованный человек соединяет все то, что для него потеряно. Жизнь в согласии с природой, девственными лесами, свежим воздухом, животными… Все это чепуха.

Действительная близость к природе состоит в другом. Эти люди живут, как жили наши предки тысячи лет назад. Они следуют лишь своим инстинктам.

Эти инстинкты говорят им, что нет никакой необходимости напрягаться и самим заботиться о своем содержании. Потому что, если человек привык лениться, для него само собой разумеется, что деньги тех, кто работает, не покладая рук, со всех частей света притекут сюда и дадут ему возможность прожить. Пожалуйста, поймите меня правильно. Я за то, чтобы помогать этим людям, но помощь должна быть эффективнее. Почему церковь не возьмет дело в свои руки и не позаботится о том, чтобы эти страны действительно стали цивилизованными? Я имею в виду не строительство какого-нибудь водопровода, нет, я говорю о политической цивилизации, которая заставит эти народы работать и самим заботиться о своем содержании. Церковь имеет власть повлиять на правительство этих стран и заставить провести реформы, угодные ей. И Господу, конечно. Я прав, или моя точка зрения неверна?

Епископ Корсетти явно был смущен. Он ответил не сразу.

– Господин фон Кайпен, я сомневаюсь, что церковь действительно имеет ту власть, о которой вы говорите, но точно знаю, что она никогда не будет принуждать к чему-то правительство, народ или одного-единственного человека. Политическая цивилизация, как вы ее понимаете, означает смешение государства и религии, а это не соответствует ни духу церкви, ни воле Божией. Мы хотели бы помочь людям, а не принуждать их к чему-либо. Что касается ваших слов о примитивных народах, я очень сомневаюсь в том, что где-либо мать спокойно смотрит на то, как голодает ее ребенок, потому что ее инстинкт говорит ей, что нужно ничего не предпринимать, а просто ждать благодетелей.

До того как Фридрих смог ответить, вмешался кардинал Штренцлер:

– Я думаю, мой брат не это имел в виду. Я знаю его как никто другой и верю, что он готов помочь, если это необходимо. Может быть, мы просто сменим тему до того, как перестанем понимать друг друга?

Фон Кайпен улыбнулся.

– Да, Курт, ты, конечно, прав.

Затем он обратился к епископу:

– Извините, пожалуйста. Все, что вы говорили, верно. В юности у меня был плохой опыт общения с людьми, о которых я сейчас говорил, и это приводит к лому, что иногда я бываю немного несправедлив. Давайте сменим тему.

Корсетти кивнул и улыбнулся в ответ.

Пока кардинал Штренцлер и Фридрих фон Кайпен обменивались незначительными новостями, он думал. Сначала о том, не стоит ли при случае поговорить с кардиналом Штренцлером, потом о том, что лучше не надо. Курт слишком близок к фон Кайпену, и он не хочет его обидеть, если скажет что-нибудь нелицеприятное о его названом брате.

После завтрака Штренцлер воспользовался моментом, когда епископа не было в комнате, и сказал руководителю братства симонитов:

– Это было очень опасно, Фридрих. Чего ты хотел этим добиться? Решил перетянуть его на нашу сторону? Корсетти рассердился, а он практически никогда не сердится.

Фон Кайпен отмахнулся.

– Ну не удержался! Этот мнимый святой меня просто с ума сводит. Забудем.

Курт Штренцлер кивнул.

Но держать себя в руках Магу было неимоверно трудно. Во второй половине дня Фридрих чуть было не совершил еще одну, на этот раз более значительную ошибку. Священники собрались погулять по поместью. Фон Кайпен, несмотря на сильные боли в спине, настоял на том, чтобы сопровождать их. Когда они вышли из дома, Корсетти с интересом посмотрел на здание, где раньше располагался актовый зал.

– Если приделать к этому зданию башню, можно было бы превратить его в церковь, – пошутил он. – Что здесь находится?

Фридрих скользнул взглядом по фасаду и объяснил:

– Когда-то тут размещалась часть персонала. Мой отец нанимал сезонных рабочих, и здесь для них устраивали большую спальню.

Корсетти спросил себя, для чего алмазодобытчику нужны были сезонные рабочие, но вслух вопрос не повторил. Здание, тем не менее, его заинтересовало.

– Не сочтете ли вы чересчур бесцеремонным, если я попрошу вас позволить мне заглянуть внутрь? Снаружи этот дом кажется очень большим, и мне интересно посмотреть, как он выглядит внутри.

Фридрих быстро соображал. В актовом зале нет ничего криминального, только инструменты, машины и инвентарь, который больше не использовали или использовали крайне редко.

– Конечно, вы можете все осмотреть. Думаю, что у меня даже ключи с собой.

Фон Кайпен покопался в карманах и вытащил связку ключей. Он показал ее епископу.

– Вот они. Пойдемте, я открою.

Фридрих пошел впереди обоих священнослужителей к входу и вставил ключ в замок.