Текст книги "Данте. Демистификация. Долгая дорога домой. Том IV"

Автор книги: Аркадий Казанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Жалобы и утешения: на смерть своего отца (V 3) и отца Клавдия Этруска (III 3), на смерть раба-любимца Атедию Мелиору (II 1) и Флавию Урсу (II 6), Абасканту на смерть жены (V 1), на смерть своего приемного сына (V 5, не завершена).

Эпиталамий (свадебная песнь) Стелле и Виолентилле (I 2), поздравление Юлию Менекрату по случаю рождения сына (IV 8).

Описания: виллы Манилия Вописка (I 3), статуи коня (I 1).

Прощание с отплывающим другом (пропемптикон) – III 2.

Значительное место занимает император Домициан: стихи на его 17 консульство (IV 1), благодарность за приглашение на пир (IV 2), стихи о локонах фаворита Домициана Флавия Эарина (III 4), описание дороги Домициана (IV 3).

Существует ряд пересечений между темами стихов Марциала и Стация:

Описание бань Клавдия Этруска (Сильвы I 5 и Марциал VI 42),

Описание статуэтки Геркулеса (Сильвы IV 6 и Марциал IX 43, 44),

Поздравление на день рождения поэта Лукана его вдове Полле (Сильвы II 7 и Марциал VII 21—23).

«Фиваида» – наиболее известное сочинение Стация и единственная сохранившаяся от античности поэма о фиванской войне. Детали соотношения Стация с греческим поэтом Антимахом, чья «Фиваида» сохранилась лишь во фрагментах, и другими предшественниками, нельзя установить. Сравнение с сохранившимися трагедиями фиванского цикла показывает, что изложение Стация близко следует Еврипиду, но отличается от Эсхила и Софокла. Но прежде всего ориентиром для него служила «Энеида» Вергилия, о чем он сам говорит в заключении поэмы. Как и в «Энеиде», война начинается в седьмой книге. Присутствуют обычные для эпоса описания игр, ночной вылазки. При этом Стацию свойственна повышенная риторичность, делавшая его поэзию привлекательной для одних эпох и неестественной для других.

«Ахиллеида» – было написано лишь начало поэмы: пребывание Ахилла на Скиросе и прибытие Диомеда и Улисса, которые находят его среди девушек.

Влияние Стация отмечают у Немезиана, Авзония, Клавдиана, Драконция. Комментарии к «Фиваиде» составил Лактанций Плацид (автор второй половины V-начала VI века).

О популярности эпоса Стация в средние века свидетельствует то, что рукописей «Фиваиды» сохранилось очень много (учтено более 130), древнейшая – конца IX века, содержит также «Ахиллеиду» (codex Parisinus 8051), еще 8 рукописей датируются X – XI веками.

Напротив, старейшая известная рукопись «Сильв» переписана около 1430 года, остальные – копии с неё. Предполагается, что эта рукопись (codex Matritensis M 31) – копия более ранней, найденной П. Браччолини. Кроме того, отдельно сохранилось стихотворение II 7 (о Лукане) в рукописи X века (codex Laurentianus).

Editio princeps «Фиваиды» появилось около 1470 года, «Ахиллеиды» и «Сильв» – в 1472 году, но в разных изданиях.

Первый полный английский перевод «Фиваиды» был сделан У. Л. Льюисом в 1766 году, перевод «Ахиллеиды» – Р. Говардом (1660 год), прозаический перевод «Сильв» – Слейтером (1908 год). В конце XX – начале XXI века появился ряд новых английских переводов.

Русский перевод «Фиваиды» выполнен Ю. А. Шичалиным (1991 год).

Из академической статьи:

Тит Флавий Веспасиан , в отличие от отца, своего полного тёзки (Веспасиана), вошедший в историю под личным именем Тит – римский император из династии Флавиев, правивший с 79 по 81 год. Стал первым императором, унаследовавшим власть у родного отца. При жизни Веспасиана Тит проявил себя как покоритель Иерусалима в ходе Иудейской войны. Кратковременное самостоятельное правление Тита, продлившееся только два года, ознаменовалось стихийными бедствиями и щедрой социальной политикой императора. После смерти Тит был обожествлён, а в историографии идеализирован как гуманный правитель. Такой образ Тита вошёл и в европейскую культурную традицию (например, опера Моцарта «Милосердие Тита»).

Сын Флавия Веспасиана и Флавии Домициллы Старшей, родился в 39 году; воспитывался при дворе Клавдия и Нерона вместе с сыном первого Британником. Усиление Агриппины привело к удалению от двора Веспасиана и его сына и сделало положение их опасным вследствие близости их к Нарциссу; только по смерти Агриппины Веспасиан получил возможность возвратиться в Рим. Военную карьеру Тит начал в Германии и Британии, где выдвинулся, занимая должность военного трибуна. Затем он занимал квестуру, а когда Нерон отправил Веспасиана в возмутившуюся Иудею, Тит последовал за отцом и получил начальство над легионом. В Иудее он ещё более укрепил свою военную известность.

Когда императором стал Гальба, Тит был отправлен к нему для поздравления, но в Коринфе узнал об убиении Гальбы, провозглашении Отона и бунте Вителлия и вернулся в лагерь отца, чтобы выждать ход событий. Здесь у него созрел план проложить отцу путь к власти. Человек очень властолюбивый и ловкий дипломат, он действовал очень умело, и привлёк на сторону Веспасиана влиятельного правителя Сирии Муциана. План Тита удался.

Уезжая в Италию, Веспасиан передал Титу главное командование в Иудее. Вскоре Тит взял и разрушил Иерусалим, проявив при этом большую жестокость. Во время своего пребывании в Иудее, Тит сблизился с красавицей Береникою, дочерью Ирода Агриппы I-го и сестрой Ирода Агриппы II-го.

По возвращении Тита в Рим пышным триумфом было отпраздновано усмирение Иудеи. О взятии Иерусалима потомству должна была напоминать заложенная тогда же, но оконченная лишь при Домициане триумфальная арка Тита. Тит стал соправителем отца, вместе с ним отправлял цензуру и несколько раз консульство, пользовался трибунской властью, назывался императором, именем отца совершал правительственные действия всякого рода. В то же время он занял должность префекта гвардии.

Он не останавливался перед беспощадным уничтожением лиц, казавшихся ему подозрительными. Среди погибших из-за него находился консуляр Авл Цецина, которого Тит пригласил к себе на обед и велел убить. Образ действий Тита при Веспасиане сделал его имя ненавистным в Риме. Очень не нравилось римлянам и присутствие в Риме Береники: они боялись, как бы эта еврейка не стала императрицей.

Когда Веспасиан умер (23 июня 79 года), Тит занял его место, имея общественное мнение, безусловно, против себя. Он поставил целью примирить с собой подданных: стал сурово наказывать доносчиков, помиловал обвиняемых в оскорблении величества, старался снискать расположение народа роскошными постройками и играми.

При нём был открыт воздвигнутый Веспасианом Флавиев амфитеатр (Колизей), построены водопроводы и термы, получившие его имя. По случаю освящения Колизея во время празднеств, продолжавшихся сто дней, было убито девять тысяч диких зверей и множество гладиаторов. Постройки и игры потребовали громадных издержек, быстро поглощавших средства, накопленные при скупом Веспасиане.

Значительные средства ушли также на помощь пострадавшим от общественных бедствий: большой пожар истребил много частных и общественных зданий в Риме, в Кампании большие убытки причинило знаменитое извержение Везувия (24 августа 79 года); с 77 года в государстве свирепствовала чума. Все это расшатало финансы. Умер Тит 13 сентября 81 года. Смерть застала Тита внезапно. Отпраздновав окончание строительства Колизея, он отправился в свое сабинское имение. На первой же стоянке он почувствовал горячку. Дальше его несли в носилках. Скончался он на той же вилле, что и его отец, на сорок втором году жизни, спустя два года после того, как наследовал отцу. Когда об этом стало известно, весь народ плакал о нем, как о родном. Он был женат два раза и от второй жены Марции Фурниллы имел дочь. Преемником его стал его младший брат Домициан, гонитель первохристиан.

Голос народа назвал Тита «любовью и утешением человеческого рода», хотя поведение его до смерти отца дает основание относиться недоверчиво к этой традиции. Возможно, кратковременность его правления не дала возможности вполне проявиться его характеру, очевидно, не столь уже кроткому, если, как утверждает Светоний, некоторые предсказывали при Веспасиане, что Тит будет «вторым Нероном».

Тем не менее, годы правления Тита характеризуются согласием между сенатом и императором. Сенаторская традиция считает его одним из лучших императоров, а Светоний пишет: – «Вспомнив, что за весь день он не совершил ни одного благодеяния, Тит воскликнул: – „Друзья, я потерял день!“». Когда однажды против него составили заговор два представителя высшего сословия, причем признавшиеся в задуманном преступлении, он, прежде всего, обратился к ним с увещанием, потом повел их на зрелище и приказал сесть по обе стороны от себя; попросив у одного из гладиаторов меч, как бы для проверки его остроты, он дал его в руки и тому и другому, а затем сказал им: «Видите ли вы теперь, что власть дается от судьбы, и тщетны бывают попытки совершить преступление, в надежде захватить ее или из страха ее потерять».

Al mio ardor fuor seme le faville,

che mi scaldar, de la divina fiamma

onde sono allumati più di mille; [96]

de l’Eneïda dico, la qual mamma

fummi, e fummi nutrice, poetando:

sanz» essa non fermai peso di dramma. [99]

E per esser vivuto di là quando

visse Virgilio, assentirei un sole

più che non deggio al mio uscir di bando». [102]

В меня, как семя, искру заронил

Божественный огонь, меня жививший,

Который тысячи воспламенил; [96]

Я говорю об Энеиде, бывшей

И матерью, и мамкою моей,

И все, что труд мой весит, мне внушившей. [99]

За то, чтоб жить, когда среди людей

Был жив Вергилий, я бы рад в изгнанье

Провесть хоть солнце свыше должных дней». [102]

Стаций говорит, что он был воспламенён божественным огнём: – «Энеидой» Вергилия, которая стала его матерью и кормилицей и всем в его жизни. За то, чтобы увидеть живого Вергилия, Стаций готов провести в Аду, либо в Чистилище, хоть целый год.

Volser Virgilio a me queste parole

con viso che, tacendo, disse `Taci»;

ma non può tutto la virtù che vuole; [105]

ché riso e pianto son tanto seguaci

a la passion di che ciascun si spicca,

che men seguon voler ne» più veraci. [108]

Io pur sorrisi come l’uom ch’ammicca;

per che l’ombra si tacque, e riguardommi

ne li occhi ove «l sembiante più si ficca; [111]

Вергилий на меня взглянул в молчанье,

И вид его сказал: «Будь молчалив!»

Но ведь не все возможно при желанье. [105]

Улыбку и слезу родит порыв

Душевной страсти, трудно одолимый

Усильем воли, если кто правдив. [108]

Я не сдержал улыбки еле зримой;

Дух замолчал, чтоб мне в глаза взглянуть,

Где ярче виден помысел таимый. [111]

Вергилий взглядом просит Данте не выдавать Стацию, кто он, но поэт не в силах скрыть улыбку. Его улыбка не укрывается от глаз древнего поэта.

e «Se tanto labore in bene assommi»,

disse, «perché la tua faccia testeso

un lampeggiar di riso dimostrommi?». [114]

Or son io d’una parte e d’altra preso:

l’una mi fa tacer, l’altra scongiura

ch’io dica; ond» io sospiro, e sono inteso [117]

dal mio maestro, e «Non aver paura»,

mi dice, «di parlar; ma parla e digli

quel ch’e» dimanda con cotanta cura». [120]

«Да завершишь добром свой тяжкий путь! —

Сказал он мне. – Но что в себе хоронит

Твой смех, успевший только что мелькнуть?» [114]

И вот меня две силы розно клонят:

Здесь я к молчанью, там я понужден

К ответу; я вздыхаю, и я понят [117]

Учителем. «Я вижу – ты смущен.

Ответь ему, а то его тревожит

Неведенье», – так мне промолвил он. [120]

Стаций, благословляя Данте, спрашивает, что заставило его улыбнуться. Поэт, взглядом обещавший Вергилию молчать, мнётся, но тот разрешает ему ответить.

Ond“ io: „Forse che tu ti maravigli,

antico spirto, del rider ch’io fei;

ma più d’ammirazion vo» che ti pigli. [123]

Questi che guida in alto li occhi miei,

è quel Virgilio dal qual tu togliesti

forte a cantar de li uomini e d’i dèi. [126]

Se cagion altra al mio rider credesti,

lasciala per non vera, ed esser credi

quelle parole che di lui dicesti». [129]

Già s’inchinava ad abbracciar li piedi

al mio dottor, ma el li disse: «Frate,

non far, ché tu se» ombra e ombra vedi». [132]

Ed ei surgendo: «Or puoi la quantitate

comprender de l’amor ch’a te mi scalda,

quand» io dismento nostra vanitate,

trattando l’ombre come cosa salda». [136]

И я: «Моей улыбке ты, быть может,

Дивишься, древний дух. Так будь готов,

Что удивленье речь моя умножит. [123]

Тот, кто ведет мой взор чредой кругов,

И есть Вергилий, мощи той основа,

С какой ты пел про смертных и богов. [126]

К моей улыбке не было иного,

Поверь мне, повода, чем миг назад

О нем тобою сказанное слово». [129]

Уже упав к его ногам, он рад

Их был обнять; но вождь мой, отстраняя:

«Оставь! Ты тень и видишь тень, мой брат». [132]

«Смотри, как знойно, – молвил тот, вставая, —

Моя любовь меня к тебе влекла,

Когда, ничтожность нашу забывая,

Я тени принимаю за тела». [136]

Узнав, что перед ним сам Вергилий, Стаций, упав к его ногам, пытается их обнять, но тот, отстраняя его, говорит, что перед ним лишь тень, такая же тень, которая лежит у ног Стация, живого человека. Ничтожность нашу забывая, мы тени принимает за тела! Данте сопровождает живой человек, но Вергилий следует с ними, как тень, по замыслу Комедии.

Purgatorio – Canto XXII. Чистилище – Песня XXII

Восхождение в круг шестой – Круг шестой – Чревоугодники

Già era l’angel dietro a noi rimaso,

l’angel che n’avea vòlti al sesto giro,

avendomi dal viso un colpo raso; [3]

e quei c’hanno a giustizia lor disiro

detto n’avea beati, e le sue voci

con `sitiunt`, sanz` altro, ciò forniro. [6]

Уже был ангел далеко за нами,

Тот ангел, что послал нас в круг шестой,

Еще рубец смахнув с меня крылами; [3]

И тех, кто правды восхотел святой,

Назвал блаженными, и прозвучало

Лишь «sitiunt» – и только – в речи той; [6]

Ангел смахивает с Данте ещё один рубец, произнося стих из Нагорной проповеди: – «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся». «Sitiunt» (лат.) – «жаждут». (Мф. 5.6)

E io più lieve che per l’altre foci

m’andava, sì che sanz» alcun labore

seguiva in sù li spiriti veloci; [9]

quando Virgilio incominciò: «Amore,

acceso di virtù, sempre altro accese,

pur che la fiamma sua paresse fore; [12]

onde da l’ora che tra noi discese

nel limbo de lo «nferno Giovenale,

che la tua affezion mi fé palese, [15]

mia benvoglienza inverso te fu quale

più strinse mai di non vista persona,

sì ch’or mi parran corte queste scale. [18]

Ma dimmi, e come amico mi perdona

se troppa sicurtà m’allarga il freno,

e come amico omai meco ragiona: [21]

come poté trovar dentro al tuo seno

loco avarizia, tra cotanto senno

di quanto per tua cura fosti pieno?». [24]

И я, чье тело снова легче стало,

Спешил наверх без всякого труда

Вослед теням, не медлившим нимало, – [9]

Когда Вергилий начал так: «Всегда

Огонь благой любви зажжет другую,

Блеснув хоть в виде робкого следа. [12]

С тех пор, как в адский Лимб, где я тоскую,

К нам некогда спустился Ювенал,

Открывший мне твою любовь живую, [15]

К тебе я сердцем благосклонней стал,

Чем можно быть, кого-либо не зная,

И короток мне путь средь этих скал. [18]

Но объясни, как другу мне прощая,

Что смелость послабляет удила,

И впредь со мной, как с другом, рассуждая: [21]

Как это у тебя в груди могла

Жить скупость рядом с мудростью, чья сила

Усердием умножена была?» [24]

О Любви Стация к Вергилию, он лично узнал от Ювенала, спустившегося в адский Лимб, после беседы с которым, стал благосклонней к нему.

Из академической статьи:

Ювенал , Децим Юний Ювенал (ок. 60—ок.127 года) – римский поэт-сатирик.

Родился в юго-восточной части Лация в первые годы правления Нерона (около 55—56 года). Судя по литературной деятельности Ювенала, можно предположить, что он получил отличное образование, а, следовательно, скорее всего, происходил из богатой семьи. Это подтверждает древняя биография поэта, по словам которой Ювенал был сыном или воспитанником богатого вольноотпущенника. Он долго («до середины жизни», то есть до 40—50 лет) упражнялся в ораторском искусстве, но не для заработка, а для собственного удовольствия; некоторое время был военным трибуном, имел у себя на родине сан главного жреца обожествлённого императора Веспасиана, а также занимал высокий пост в местном городском самоуправлении. Затем (если судить по туманным объяснениям в его жизнеописании) он впал в немилость у одного из императоров и был сослан за пределы Италии.

Свои сатиры Ювенал начал писать или публиковать только при императоре Траяне, после 100 года. 16 сатир поэта разделяются на 5 книг (1—5; 6; 7—9; 10—12; 13—16). Хронология выхода в свет книг достаточно неопределённа; приблизительные даты выхода их в свет таковы:

I-я книга – между 100—115 годами;

II-я – между 116—117 годами;

III-я – между 118—120 годами;

IV-я – между 121—127 годами;

V-я – после 128 г. но до 131—132 года.

Вероятно, на 131—132 годы приходится и смерть Ювенала.

По характеру произведения Ювенала можно разделить на две группы, вторая (начиная примерно с 10-й сатиры) по мнению знатока Ювенала Отто Яна гораздо слабее:

«Первые сатиры написаны при самых живых впечатлениях от пережитой эпохи ужасов, полны ожесточённых и резких нападок против выдающихся и первенствующих лиц и дают яркую картину ближайшего прошлого. В последних сатирах этот огонь угасает всё больше и больше. Ярко вспыхнувшая ярость даёт место ворчливому благодушию; живое отношение к вещам и лицам отступает перед общими местами; всё более и более проявляется склонность к известным философским положениям, морализированию и вообще к широкому, расплывчатому изложению; мощно бьющий, даже пенящийся и бушующий горный ручей превращается в широкую и всё спокойнее текущую реку».

Эта разница дала повод немецкому учёному О. Риббеку, объявить чуть ли не половину сатир Ювенала произведениями более позднего времени («Der echte mid unechte J.», Лейпциг, 1859 год), однако эта гипотеза не получила дальнейшего развития.

В первой сатире Ювенал обосновывает своё выступление в качестве обличителя пороков современного ему общества и излагает своё мнение по поводу этих пороков: эта сатира является как бы программой для всех других. Поэт недоволен господствующим в литературе пристрастием к скучным и холодным мифологическим сюжетам и обращает внимание читателей на предоставляющее богатый материал для наблюдений римское общество, очерчивая беглыми, но меткими штрихами различные пороки, например, мужчины, выходящего замуж подобно женщине, грабителя-наместника, супруга-сводника собственной жены и т. д. Во 2-й сатире выставлены развратные лицемеры (»… qui Curios simulant et Bacchanalia vivunt…»). Как жилось среди подобных развращённых личностей в целом в тогдашнем Риме, показывает 3-я сатира, наиболее удачная по живописанию тягостных условий существования в столице бедного и честного человека (этой сатире подражал Буало в сатирах I и VI). В 4-й сатире со злой иронией изображено заседание государственного совета во время Домициана, где обсуждается вопрос, как поступить с огромной рыбой, поднесённой рыбаком в дар императору.

В 5-й сатире поэт в ярких красках рисует унижения, которым подвергается бедняк-клиент на пиру у богача-патрона. Ювенал хочет пробудить в паразите чувство стыда и гордости и для этого в резких контрастах противопоставляет то, что имеет за столом сам богач и что велит он подавать бедному прихлебателю. Из 6-й сатиры можно заключить, что Ювенал был страстным женоненавистником и врагом брака и основательно изучил слабости и пороки современных ему дам. Эта сатира, самая большая по объёму (661 стих), является одним из наиболее жёстких плодов гения поэта, как по крайне суровому тону, так и по натуральности описания. 7-я сатира посвящена бедственному положению лиц, живущих умственным трудом: писателей, адвокатов, учителей. В 8-й сатире разбирается вопрос, в чём состоит истинное благородство. Поэт доказывает, что одно только знатное происхождение без личных нравственных качеств ещё ничего не значит, и что лучше иметь отцом Ферсита и походить на Ахилла, чем быть сыном Ахилла и походить на Ферсита (этой сатире подражал Кантемир). В 9-й сатире содержатся иронически наивные жалобы мужчины, промышляющего педерастией, на то, как трудно зарабатывать себе хлеб этим занятием. Тема 10-й сатиры – близорукость всех человеческих желаний; людям, собственно, нужно одно, чтобы был здравый ум в здравом теле (знаменитое «Orandum est, ut sit mens sana in corpore sano»). В 11-й сатире Ювенал приглашает в праздник Мегалезий на обед своего друга Понтика и распространяется по этому поводу о простоте старинных нравов и о современной расточительности. В 12-й сатире (самой слабой) Ювенал преследует весьма распространённый в Риме того времени тип искателей наследства (heredipeta). В 13-й сатире поэт, утешая друга своего Кальвина, лишившегося значительной суммы денег, изображает угрызения совести, которыми должно терзаться обманувшее Кальвина лицо. 14-я сатира состоит из двух слабо соединённых между собой частей: первой об огромном влиянии на детей образа жизни их родителей и второй об алчности, как одном из главнейших пороков. В 15-й сатире, по поводу случая каннибальства в Египте, Ювенал распространяется об извращённости тамошних религиозных верований. Наконец, последняя, 16-я сатира представляет собой отрывок из 60 стихов, в котором говорится о мнимом превосходстве военного сословия над другими. Незаконченность этой сатиры служит доказательством того, что произведения Ювенала не подвергались переработке после его смерти.

Для общей характеристики Ювенала особенно важна его первая сатира. Поэт неоднократно повторяет, что наблюдая развращённость своего времени, он не может не писать сатиры, и что если природа отказала ему в поэтическом гении, то стихи будет ему диктовать негодование (знаменитое «Si natura negat, facit indignatio versum»). И в конце этой пламенной речи, к крайнему удивлению, мы читаем следующее заявление: «Попробую, что позволительно у нас говорить хоть о тех, чей прах уже зарыт на Фламиниевой или на Латинской дороге». Таким образом, читатель предупреждён, что смелость сатирика не пойдет дальше принесения в жертву умерших. И, насколько мы можем судить, Ювенал остался верен этому положению: кроме мёртвых, он называет только таких лиц, которые ему не могут повредить – а именно осужденных и людей низкого звания. Странной должна показаться такая предосторожность у поэта, о котором думали прежде, будто он советовался только со своим мужеством; но такая воздержанность понятна в те ужасные времена, и поэту простительно было обезопасить себя против жестоких фантазий государей и неизбежной мстительности сильных людей; вместе с тем следует признать и то, что Ювенал не имел приписываемого ему обычно характера, и сатиры его не отличаются геройством. Если сатира Ювенала касается только прошлого, то и негодование поэта не есть внезапный гнев, вызванный созерцанием общественного упадка: Ювенал передает только свои воспоминания, далеко не так красочно, как они имели бы в современном им рассказе. Отсюда потребность украсить свой рассказ, придать ему искусственный колорит. Тут на помощь Ювеналу-поэту является Ювенал-ритор, который недаром долго занимался декламацией. Благодаря этим привычкам декламатора в сатирах часто замечается преувеличение и пафос, внешним выражением чего служит масса исполненных негодования и изумления вопросов, возгласы, остроумные изречения – особенности речи, которые подчас делают стиль Ювенала запутанным и тёмным. Затем следует вспомнить, что Ювенал начал писать сатиры уже перешагнув за середину своей жизни, испытав множество разочарований. Такой человек легко склонен всё рассматривать в мрачном свете, быть пессимистом. Знаменитая сатира против пороков женщин, очевидно, вылилась у человека, немало пострадавшего от слабого и прекрасного пола. Точно так же в 3-й и 7-й сатирах проглядывает облик молодого провинциала, который с самыми радужными надеждами стремился в столицу, мечтая найти там скорую славу и сопряженное с ней богатство, но грезы эти скоро разлетелись в пух и прах. Пессимизмом Ювенала объясняют ещё одну сторону его произведений: он охотно копается в грязи, и в галерее его образов есть много таких картин, которые должны быть завешены для обыкновенного читателя.

Сказанное до сих пор относится к отрицательным сторонам поэзии Ювенала. Переходя к её достоинствам, отметим, прежде всего, что ритор не заглушил в Ювенале моралиста и гражданина. Сатиры его исполнены патриотических чувств. Это был человек действительно нравственный, с возвышенно-идеальным взглядом на жизнь. Он искренне стремился помочь своим согражданам, и если иногда преувеличивал их пороки, то только радея об их пользе.

О другой положительной стороне поэзии Ювенала граф А. В. Олсуфьев отзывается так: – «В сатирах Ювенала, этого реалиста древнего мира, как в фотографической камере, отпечаталась вся окружавшая его римская жизнь, изображенная им в целом ряде законченных до мельчайших подробностей бытовых картин, прямо с натуры схваченных портретов, психологических, тонко разработанных очерков отдельных типов и характеров, реалистически верных снимков со всей окружающей его среды, от дворца кесаря до лачуги в Субуре, от уборной знатной матроны до клети в лупанарии, от пышной приемной чванливого адвоката до дымной школы бедняка-грамматика; Ювенал собрал всё это разнообразие силой своего таланта в одно художественное целое, в котором, как в зеркале, отражается весь древний мир, насколько он был виден поэту». Ювенал важен для изучения частного, семейного, внутреннего быта древних, о котором до нас дошли весьма скудные сведения. Его сатиры ревностно читались не только в древности, но и в Средние века, когда нравился его возвышенный и вдохновенный тон; многие называли его тогда ethicus, а один поэт писал, что Ювеналу верят больше, чем пророкам («Magis credunt Juvenali, quam doctrinae prophetali»).

Существует множество древних толкований поэта (так называемых схолий), начиная от IV столетия и кончая поздним Средневековьем.

Затем Вергилий задаёт вопрос: – «Как у тебя рядом с мудростью и усердием в груди уживалась скупость?», указывая на то, что встретил его в круге Чистилища, где очищаются скупцы.

Чем интересен этот разговор? Он узнал о Стации от души Ювенала, спустившегося в Лимб. Неужели Стаций, умерший раньше Ювенала, избежал Лимба? Ведь, если он попал бы в своё время в Лимб (а он не мог миновать Лимб по дороге в Чистилище), он неизбежно встретился бы в нём с Вергилием, которого так жаждал увидеть.

Я могу предложить только один ответ: Стаций ещё не умер. Поэты встретились на реке Березайке с живым человеком, великим поэтом. Стаций – современник Данте, поэт как раз здесь с ним в первый раз встретился на Земле.

Какой знаменитый поэт и хороший знакомый XVIII века попадается ему на реке Березайке, по пути в Санкт-Петербург? Читая его имя не Стаций, а, как и написано по-итальянски Стазио (Stazio), тут же нахожу великого итальянского поэта, современника Петра II.

Из академической статьи:

Пьетро Метастазио (13 января 1698 года, Рим—12 апреля 1782 года, Вена) – прославленный итальянский либреттист и драматург.

Поэзией Метастазио увлекся в раннем детстве и уже к 10 годам добился изрядных успехов в искусстве импровизации. Талантливый ребенок привлёк к себе внимание поэта Гравины, богатого римского адвоката, усыновившего его. Следует отметить, что Гравина оставил свой след в истории изящной словесности именно этим шагом (Стендаль отмечал, что он писал «скуки ради скверные трагедии»; правда, в своё время его литературная известность была довольно широка). Именно Гравина дал своему воспитаннику фамилию Метастазио – это фамилия является ничем иным, как переводом фамилия Трапасси на греческий язык. Усилиями Гравины молодой Метастазио получил отличное образование. Ему же он оставил и своё наследство, избавив его тем самым от материальных забот.

Успех к Метастазио пришёл в 1724 году, после постановки «Покинутой Дидоны», написанной специально для возлюбленной поэта, певицы Марианны Романини. Либретто имело редкий успех: положенное на музыку Доменико Сарро, оно в первый же год привлекло внимание нескольких композиторов, и в дальнейшем – на протяжении всего XVIII века – было «озвучено» ещё пятьдесят раз. «Покинутая Дидона» не была первым опытом поэта, но именно в ней впервые проступили характерные черты его стиля. Особая музыкальность стиха (сочиняя тексты арий, Метастазио собственноручно «проверял» их, кладя на музыку); ясность драматургии, которая уже у предыдущего поколения либреттистов освободилась от венецианской эксцентрики (множества действующих лиц, запутанной интриги, узнаваний, переодеваний, комических персонажей, вмешательства богов и т. п.) и у Метастазио окончательно приобрела классический вид; тонкая прорисовка характеров, умение проследить каждый оттенок переживания в душе героев, которым Метастазио славился, и которое позволило ему перенести весь интерес драмы в психологическую плоскость, в отличие от той трагедии – или комедии – положений, какой зачастую была опера до него.

Следует сказать несколько слов о структуре и характере самих опер. Это трехактные произведения, при создании которых Метастазио пользовался рядом несложных правил, довольно широко известных (о них говорит Стендаль в «Письмах о Метастазио» и Гольдони в первом томе «Мемуаров»). Итак, в каждой драме должно быть обязательно шесть героев – обязательно влюбленных. Тремя главными лицами в опере являются примадонна, первое сопрано и тенор – им необходимо спеть по пять арий: aria patetica (страстная), aria di bravura (бравурная), aria parlante (в ровных тонах), полухарактерную арию и aria brillante (блестящую). Существует ещё ряд правил – о них можно прочесть у тех же Гольдони или Стендаля.

Сами арии Метастазио строятся по общепринятой в то время схеме da capo, то есть имеется три строфы, причём первая повторяется в качестве третьей. В ариях раскрывается ещё одна грань гения Метастазио – его арии очень сжаты, часто – 12 стихов, но при этом необычайно выразительны. Следует сказать, что Метастазио имел предшественника – Апостоло Зено, который, по выражению Гольдони, первым напал на мысль, что строгую трагедию можно безо всякого ущерба облечь в лирические стихи и что пение никак её не ослабит. Долгое время Зено работал в Вене, куда приехал по приглашению австрийского императора Карла VI, в качестве придворного поэта и историографа, создавая оперы для императорского театра. Современные филологи отмечают большую сухость и рассудочность стиля Зено в сравнении с Метастазио. Гольдони сказал о них так: мужественность стиля Зено роднит его с Корнелем, тогда как Метастазио напоминает Расина. Уезжая из Вены, Зено посоветовал пригласить Метастазио, в котором он видел достойного преемника.