Текст книги "Данте. Демистификация. Долгая дорога домой. Том IV"

Автор книги: Аркадий Казанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Так начала она, взглянув окрест, – [78]

Мог удивить вас и смутить отчасти;

Но ум ваш озарится светом дня,

Вникая в псалмопенье «Delectasti». [81]

Ты, впереди, который звал меня,

Спроси, что хочешь; я на все готова

Подать ответ, все точно изъясня». [84]

«Вы первый раз здесь, где мой смех среди безлюдных мест, мог Вас удивить и смутить» – сказала женщина, оглядевшись.

Здесь, где люди обретают приют от всех несчастий, ваш ум озарится светом дня, вникая в псалмопение. «Delectasti» (лат.) – «Ты возвеселил [меня, Господи, творением твоим…]» – 91 Псалом Давида.

Она радуется красоте Земного Рая. Поэт стоит впереди, ближе к женщине, чем сопутствующие ему Вергилий и Стаций; та приглашает его расспросить её, готовая ответить на все вопросы быстро и точно.

«L’acqua», diss» io, «e «l suon de la foresta

impugnan dentro a me novella fede

di cosa ch’io udi» contraria a questa». [87]

Ond“ ella: „Io dicerò come procede

per sua cagion ciò ch’ammirar ti face,

e purgherò la nebbia che ti fiede. [90]

«Вода и шум лесной, – сказал я снова, —

Колеблют то, что моему уму

Внушило слышанное прежде слово». [87]

На что она: «Сомненью твоему

Я их причину до конца раскрою

И сжавшую тебя рассею тьму. [90]

Он недоуменно спрашивает: неужели человек может обрести приют от всех несчастий в месте, где только журчит вода и шумит вековой лес? Увиденное им в Земном Раю поколебало его прежние представления о нём. Женщина говорит, что она сейчас же рассеет все его сомнения.

Lo sommo Ben, che solo esso a sé piace,

fé l’uom buono e a bene, e questo loco

diede per arr» a lui d’etterna pace. [93]

Per sua difalta qui dimorò poco;

per sua difalta in pianto e in affanno

cambiò onesto riso e dolce gioco. [96]

Творец всех благ, довольный лишь собою,

Ввел человека добрым, для добра,

Сюда, в преддверье к вечному покою. [93]

Виной людей пресеклась та пора,

И превратились в боль и в плач по старом

Безгрешный смех и сладкая игра. [96]

Творец, создав Земной Рай, поселил в нём человека доброго для добра и вечного покоя. Но виной людей, первородным грехом Евы, эта счастливая пора продлилась недолго и превратилась в боль и в плач по утерянному Раю.

Perché «l turbar che sotto da sé fanno

l’essalazion de l’acqua e de la terra,

che quanto posson dietro al calor vanno, [99]

a l’uomo non facesse alcuna guerra,

questo monte salìo verso «l ciel tanto,

e libero n»è d’indi ove si serra. [102]

Чтоб смуты, порождаемые паром,

Который от воды и от земли

Идет, по мере силы, вслед за жаром, [99]

Тревожить человека не могли,

Гора вздыбилась так, что их не знает

Над уровнем ворот, где вы вошли. [102]

Поэт, помня сказанное Стацием, удивлен, встретив воду и ветер в Земном Раю. Согласно с Аристотелевой Физикой, «влажными парами» порождаются ветер и атмосферические осадки, а «сухими парами» – землетрясения и извержения вулканов. Женщина поясняет ему, что для того, чтобы смуты порождаемые паром воды – шторма и наводнения и смуты, порождаемые паром земли – землетрясения и извержения вулканов не проникли в Земной Рай, Гора Чистилища поднялась выше окружающей местности и, начиная от огненных ворот Земного Рая, не знает этих катаклизмов. Женщина поясняет, что только ниже уровня ворот Земного Рая и Чистилища наблюдаются такого рода смуты, порождаемые паром, который «вслед за жаром», под воздействием Солнечного тепла поднимается от воды и от земли.

Or perché in circuito tutto quanto

l’aere si volge con la prima volta,

se non li è rotto il cerchio d’alcun canto, [105]

in questa altezza ch»è tutta disciolta

ne l’aere vivo, tal moto percuote,

e fa sonar la selva perch» è folta; [108]

Но так как с первой твердью круг свершает

Весь воздух, если воздуху вразрез

Какой-либо заслон не возникает, [105]

То здесь, в чистейшей высоте небес,

Его круговорот деревья клонит

И наполняет шумом частый лес. [108]

На высоте Земного Рая нет беспорядочных ветров. Здесь ощущается только равномерный круговорот земной атмосферы с Востока на Запад, вызываемый вращением первой тверди – Земли. Женщина проговаривается, что рассматривает окружающий мир в свете Гелиоцентрической системы мира, где Земля вращается вокруг своей оси, увлекая за собой воздух. Воздух, отставая от вращения Земли, в Земном Раю дует только с Востока, если нет какого либо заслона движению воздуха. Поэтому в Земном Раю есть ветер, наполняющий шумом лес.

e la percossa pianta tanto puote,

che de la sua virtute l’aura impregna

e quella poi, girando, intorno scuote; [111]

e l’altra terra, secondo ch»è degna

per sé e per suo ciel, concepe e figlia

di diverse virtù diverse legna. [114]

Non parrebbe di là poi maraviglia,

udito questo, quando alcuna pianta

sanza seme palese vi s’appiglia. [117]

E saper dei che la campagna santa

dove tu se», d’ogne semenza è piena,

e frutto ha in sé che di là non si schianta. [120]

Растение, которое он тронет,

Ему вверяет долю сил своих,

И он, кружа, ее вдали уронит; [111]

Так в дальних землях, если свойства их

Иль их небес пригодны, возникая,

Восходит много отпрысков живых. [114]

И там бы не дивились, это зная,

Тому, что иногда ростки растут,

Без видимого семени вставая. [117]

И знай про этот дивный лес, что тут

Земля богата всяческою силой

И есть плоды, которых там не рвут. [120]

Растения Земного Рая, которые трогает ветер, отдают ему часть своей силы – семена; тот уносит их в дальние Земли и там оживляет природу, казалось бы, без всякого семени. В этом дивном лесу Земля богата всякой силой и производит плоды, которых никто не рвёт.

Майский воздух Центральной России наполнен бесчисленными опушенными семенами растений, несущими жизнь во все стороны, посредством ветра. В лесу Земного Рая полно плодов, которые, в отличие от южных плодов, в пищу не употребляют, поэтому и не рвут, за исключением некоторых лесных ягод, которые созреют намного позже.

L’acqua che vedi non surge di vena

che ristori vapor che gel converta,

come fiume ch’acquista e perde lena; [123]

ma esce di fontana salda e certa,

che tanto dal voler di Dio riprende,

quant» ella versa da due parti aperta. [126]

Da questa parte con virtù discende

che toglie altrui memoria del peccato;

da l’altra d’ogne ben fatto la rende. [129]

Quinci Letè; così da l’altro lato

Eünoè si chiama, e non adopra

se quinci e quindi pria non è gustato: [132]

a tutti altri sapori esto è di sopra.

E avvegna ch’assai possa esser sazia

la sete tua perch» io più non ti scuopra, [135]

И этот вот поток рожден не жилой,

В которой охладелый пар скоплен

И вдаль течет, то буйный, то унылый; [123]

Его источник прочен и силен

И черплет от господних изволений

Все, что он льет, открытый с двух сторон. [126]

Струясь сюда – он память согрешений

Снимает у людей; струясь туда —

Дарует память всех благих свершений. [129]

Здесь – Лета; там – Эвноя; но всегда

И здесь, и там сперва отведать надо,

Чтоб оказалась действенной вода. [132]

В ее вкушенье – высшая услада.

Хоть, может быть, ты жажду утолил

Услышанным, но я была бы рада, [135]

Поток, текущий в Земном Раю, рожден не скоплением сконденсировавшихся паров, а течёт из природного неиссякаемого источника, разделяясь на два, текущие в разные стороны. В левую от тебя сторону струится Лета («река забвения»), истребляющая память о совершенных грехах; вправо – Эвноя («добрая память»), воскрешающая в человеке воспоминание обо всех его добрых делах. Надо испить воды из обеих этих рек, чтобы она подействовала.

Сказка о живой и мертвой воде, популярный сюжет многих русских сказок. Но и в самом деле: высшая услада испить воды с Валдая, вкуснее которой нигде не найдёшь. В своём детстве я мог пить её прямо из ведра, зачерпнув в ближайшей речке. Такой водой никогда не напьёшься досыта, так же, как и водой Истины, которой никогда не бывает слишком много.

darotti un corollario ancor per grazia;

né credo che «l mio dir ti sia men caro,

se oltre promession teco si spazia. [138]

Quelli ch’anticamente poetaro

l’età de l’oro e suo stato felice,

forse in Parnaso esto loco sognaro. [141]

Qui fu innocente l’umana radice;

qui primavera sempre e ogne frutto;

nettare è questo di che ciascun dice». [144]

Io mi rivolsi «n dietro allora tutto

a» miei poeti, e vidi che con riso

udito avëan l’ultimo costrutto;

poi a la bella donna torna» il viso. [148]

Чтоб ты в подарок вывод получил;

Тебе он не обещан, но едва ли

От этого он станет меньше мил. [138]

Те, что в стихах когда-то воспевали

Былых людей и золотой их век,

Быть может, здесь в парнасских снах витали: [141]

Здесь был невинен первый человек,

Здесь вечный май, в плодах, как поздним летом,

И нéктар – это воды здешних рек». [144]

Я обратил лицо к моим поэтам

И здесь улыбку их упомяну,

Мелькнувшую при утвержденье этом;

Потом взглянул на дивную жену. [148]

В качестве подарка, говорит женщина, дарю тебе вывод из сказанного мною. Он тебе обещан не был, но менее милым от этого не станет. Те, кто воспевал былых людей и Золотой Век, витали в парнасских снах – в поэтических мечтаниях именно здесь. И именно здесь был невинен Адам и невинна Ева; здесь и находится Земной Рай. Здесь вечный май, но всё в плодах, как поздним летом, и реки текут нектаром. Женщина назвала время года, совпадающее с моей дешифровкой. На Земле – конец мая 1743 года.

Оборотившись к поэтам, Данте увидел улыбку на их лицах, мелькнувшую при этом утверждении. Это была добрая улыбка братьев поэтов, приветствующих возвращение своего собрата на Родину. Кому, как не им знать, где находится Рай, вымышленный самими же поэтами, однако, каждый из них располагает Земной Рай в стране своего детства.

«Однако» – мелькнула у меня в голове шальная мысль: – «А не из этого ли Рая ведут своё происхождение и стихотворцы, сопровождающие Данте – Вергилий и Стаций?» Ведь и сам Данте до моего с ним знакомства, несомненно был Флорентийским поэтом, далёким от России и никогда в ней не побывавшим, писавшим об умершей своей возлюбленной Беатриче и о разборках окружающих его мелких удельных итальянских князьков, разбившихся на «гвельфов» и «гибеллинов», как ребята, гоняющие в футбол на пустыре, разбиваются по уговору или жребию на две команды непримиримых противников. Но это тема уже другой книги.

Как это было:

Пётр проснулся в большой комнате, на кровати. Яркое южное солнце светило в высокие стрельчатые окна. На столе стояли свежие цветы и вазы с фруктами. Возле кровати сидел Яков, осунувшийся от усталости.

«Проснулись, Ваше Величество» – обрадовался он: – «Как себя чувствуете?» Пётр пошевелил руками и ногами, они вроде слушались, попытался подняться, но голова закружилась, он опустился снова на постель.

«Лежите, лежите, Ваше Величество» – торопливо сказал Яков: – «Прибыли мы, Италия, город Болонья, здесь Вы останетесь с падре Филиппо, он уже отослал сказать деду Вашему, что Вы уже прибыли, папа Бенедикт прибудут через две недели, а пока Вы поправитесь, окрепнете, не беспокойтесь, здесь Вы в полной безопасности, Вас охраняют гвардейцы швейцарские, те своё дело знают.

В комнату вошли падре Филиппо с Оськиным и Василием. Падре Филиппо взял руку Петра, проверяя его пульс, Пётр ощутил прикосновение твёрдых, будто железных пальцев, глаза падре словно сверлили его.

«Позвольте откланяться, Ваше Величество, служба ждёт» – сказал Яков, подходя и целуя руку Петру: – «Да и не по чину нам папу видеть. Не поминайте лихом, Ваше Величество, велик Бог, всё к лучшему устроит».

«Прощай, Яков» – с волнением в голосе проговорил Пётр: – «Смотри, служи императрице, как следует».

«Прощайте, Ваше Величество» – троекратно крестясь, торжественно сказал Яков. Подошёл молодой сотник Василий, поцеловав Петру руку, попрощался с ним; то же проделал и казачок, Оськин. Все трое вышли, оставив Петра в компании с падре Филиппо.

Побледневший падре Филиппо пришёл к вечеру. Слегка дрожащие руки его сжимали тонкую длинную трость. Пётр встал навстречу, впившись в падре вопрошающим взглядом.

«Сын мой» – произнёс падре Филиппо дрожащим голосом: – «Только что я узнал, что мой отец, Филиппо Бруно погиб там же, где и твой дед. Погибло очень много людей, нам остаётся только обратиться к милости Господа и молиться за их души».

«А со мной что будет?» – спросил Пётр недоуменно.

«Сын мой» – сказал падре, обретая прежнюю твёрдость в голосе и взгляде: – «Решением коллегии кардиналов, ты отныне станешь иноком, имя тебе выбрал я: Ардженти – Серебряный. Я назначен обучать тебя наукам, необходимым для поступления в университет. Когда ты окончишь университет, тебя ждёт служение Церкви. Мы переезжаем в Авиньон, в монастырь, где займёмся твоей подготовкой и учёбой».

«Иноком, монастырь, учёбой?» – гневно переспросил Пётр: – «Ты же знаешь, что я – Российский император, требую немедленно вернуть меня в Россию, на мой трон, раб!»

«Сожалею, но это невозможно, сын мой» – твёрдо сказал падре: – «Таково решение коллегии кардиналов, такова была воля деда твоего, папы Бенедикта».

«Невозможно?» – вскричал Пётр: – «Я сейчас покажу тебе, как это невозможно, раб!» – он бросился на падре с кулаками. Воздух несколько раз прорезал резкий свист; острая боль пронзила руки и ноги Петра, он, как подкошенный, свалился на пол. Получив ещё десяток ударов тростью по спине, он завыл от боли, съёжившись на полу; слёзы градом катились по лицу. Падре громко крикнул: в комнату вошли четверо рослых гвардейцев; подхватив Петра под руки, уволокли. Падре, сложив руки, молился, подняв очи горе.

Purgatorio – Canto XXIX. Чистилище – Песня XXIX

Земной Рай – Мистическая процессия

Cantando come donna innamorata,

continüò col fin di sue parole:

`Beati quorum tecta sunt peccata!». [3]

E come ninfe che si givan sole

per le salvatiche ombre, disïando

qual di veder, qual di fuggir lo sole, [6]

allor si mosse contra «l fiume, andando

su per la riva; e io pari di lei,

picciol passo con picciol seguitando. [9]

Non eran cento tra ' suoi passi e ' miei,

quando le ripe igualmente dier volta,

per modo ch’a levante mi rendei. [12]

Né ancor fu così nostra via molta,

quando la donna tutta a me si torse,

dicendo: «Frate mio, guarda e ascolta». [15]

Как бы любовной негою объята,

Окончив речь, она запела так:

«Beati quorum tecta sunt peccata!» [3]

Как нимфы направляли легкий шаг,

Совсем одни, сквозь тень лесов, желая:

Та – видеть солнце, та – уйти во мрак, – [6]

Она пошла вверх по реке, ступая

Вдоль берега; я – также, к ней плечом

И поступь с мелкой поступью ровняя. [9]

Мы, ста шагов не насчитав вдвоем,

Дошли туда, где русло загибало,

И я к востоку повернул лицом. [12]

Здесь мы пройти успели столь же мало,

Когда она, всем телом обратясь:

«Мой брат, смотри и слушай!» – мне сказала. [15]

Окончив речь, встретившая Данте женщина запела «Beati, auorum tecta sunt peccata!» (лат.) – «Блаженны, чьи грехи покрыты!» – 31 Псалом Давида, символизируя очищение поэта от всех грехов земных. Затем, словно нимфа, она пошла вверх по реке вдоль берега. Нимфы – ночные существа, которые, увидев Солнце, тут же прячутся во мрак.

Поэт шёл рядом с ней, считая шаги и подстраиваясь под её мелкий шаг. Пройдя сотню шагов, они дошли до загиба русла реки, затем, повернувшись к Востоку, прошли ещё столько же, когда женщина, обернувшись к нему всем телом, называя его братом, приказывает: – «Смотри и слушай!».

Ed ecco un lustro sùbito trascorse

da tutte parti per la gran foresta,

tal che di balenar mi mise in forse. [18]

Ma perché «l balenar, come vien, resta,

e quel, durando, più e più splendeva,

nel mio pensier dicea: `Che cosa è questa?». [21]

E una melodia dolce correva

per l’aere luminoso; onde buon zelo

mi fé riprender l’ardimento d’Eva, [24]

che là dove ubidia la terra e «l cielo,

femmina, sola e pur testé formata,

non sofferse di star sotto alcun velo; [27]

sotto «l qual se divota fosse stata,

avrei quelle ineffabili delizie

sentite prima e più lunga fïata. [30]

И вдруг лесная глубина зажглась

Блистаньем неожиданного света,

Как молнией внезапно озарясь; [18]

Но молния, сверкнув, исчезнет где-то,

А этот свет, возникнув, возрастал,

Так что я в мыслях говорил: «Что это?» [21]

Каким-то нежным звуком зазвучал

Лучистый воздух; скорбно и сурово

Я дерзновенье Евы осуждал: [24]

Земля и твердь блюли господне слово,

А женщина, одна, чуть создана,

Не захотела потерпеть покрова; [27]

Пребудь под ним покорною она,

Была бы радость несказанных сеней

И раньше мной, и дольше вкушена. [30]

Перед взором поэта, в лесной глубине зажегся блистающий свет, как от молнии, но не угасший внезапно, подобно молнии, а возрастающий в своём свечении. Вместе с усилением света, в лучистом воздухе возникли нежные звуки. Он почувствовал себя в Раю, осуждая поступок Евы, лишивший людей на долгий срок созерцания Рая, за то, что она, чуть создана, не захотела потерпеть покрова – покрова неведения. Останься она покорной, в Земном Раю и Данте от рождения и до смерти вкушал бы то блаженство, которое ему сейчас открылось. Он описывает красоты Рая, откуда Человек был изгнан за первородный грех Евы и Адама.

Mentr» io m’andava tra tante primizie

de l’etterno piacer tutto sospeso,

e disïoso ancora a più letizie, [33]

dinanzi a noi, tal quale un foco acceso,

ci si fé l’aere sotto i verdi rami;

e «l dolce suon per canti era già inteso. [36]

O sacrosante Vergini, se fami,

freddi o vigilie mai per voi soffersi,

cagion mi sprona ch’io mercé vi chiami. [39]

Or convien che Elicona per me versi,

e Uranìe m’aiuti col suo coro

forti cose a pensar mettere in versi. [42]

Пока я шел средь стольких предварений

Всевечной неги, мыслью оробев

И жаждая все больших упоений, [33]

Пред нами воздух под листвой дерев

Стал словно пламень, осияв дубраву,

И сладкий звук переходил в напев. [36]

Сонм дев священных, если вам во славу

Я ведал голод, стужу, скудный сон,

Себе награды я прошу по праву. [39]

Пусть для меня прольется Геликон,

И да внушат мне Уранúя с хором

Стихи о том, чем самый ум смущен. [42]

Пламень разгорается, освещая лес, сладкий звук переходит в пение. Поэт взывает к сонму священных дев – Музам, по праву прося награды за все испытания тяжелого пути – голод, стужу, недосыпание.

Геликон – гора Муз, где текут ключи Гиппокрена и Аганиппа, выбитые из него копытами Пегаса, вдохновляющие поэтов (ипп – лошадь, крин – ключ, бьющий из земли). Урания (небесная) – Муза небесной науки (астрономии) с хором – с остальными Музами.

Поэт призывает Уранию потому, что его предмет особенно возвышен, а также за вклад в написание Комедии. Данте, как выдающийся астроном не только прошёл и перечислил все созвездия Звёздного Неба, но и сохранил огромный пласт сведений, которые практически исчезли из арсенала современных знаний об астрономии.

Poco più oltre, sette alberi d’oro

falsava nel parere il lungo tratto

del mezzo ch’era ancor tra noi e loro; [45]

ma quand» i» fui sì presso di lor fatto,

che l’obietto comun, che «l senso inganna,

non perdea per distanza alcun suo atto, [48]

la virtù ch’a ragion discorso ammanna,

sì com» elli eran candelabri apprese,

e ne le voci del cantare `Osanna». [51]

Di sopra fiammeggiava il bello arnese

più chiaro assai che luna per sereno

di mezza notte nel suo mezzo mese. [54]

Io mi rivolsi d’ammirazion pieno

al buon Virgilio, ed esso mi rispuose

con vista carca di stupor non meno. [57]

Вдали, за искажающим простором,

Который от меня их отделял,

Семь золотых дерев являлись взорам; [45]

Когда ж я к ним настолько близок стал,

Что мнящийся предмет, для чувств обманный,

Отдельных свойств за далью не терял, [48]

То дар, уму для различенья данный,

Светильники признал в седмице той,

А пенье голосов признал «Осанной». [51]

Светлей пылал верхами чудный строй,

Чем полночью в просторах тверди ясной

Пылает полный месяц над землей. [54]

Я в изумленье бросил взгляд напрасный

Вергилию, и мне ответил он

Таким же взглядом, как и я – безгласный. [57]

Вдали, за искажающим простором, поэт видит семь золотых деревьев. Постепенно приближаясь к ним, он начинает различать отдельные детали. Деревья стали подобны светильникам – свечам, с пылающими сверху огнями, но пылающих своими верхами светлее, чем полный месяц ясной ночью.

Яркий свет заходящего Солнца зажигает светлым огнём золотые сверкающие купола храмов. Он бросает взгляд на Вергилия, но тот и сам впервые видит это чудо и ничего не может об этом сказать.

Здесь поэт ярко описывает, как пред ним предстал Иверский Богородичный Святоозерский монастырь на озере Валдай, с его храмами, семь золотых куполов которых сияли на закате Солнца, подобно светильникам [Рис. XXIX.1].

Отсюда до окончания песни следует описание шествия торжествующей Церкви, идущей навстречу раскаявшемуся грешнику. Шествие открывается семью светильниками, которые, по Апокалипсису (Откр. 4.5), «суть семь духов божиих». Семь золотых дерев – семь светильников – семь планет древности.

Indi rendei l’aspetto a l’alte cose

che si movieno incontr» a noi sì tardi,

che foran vinte da novelle spose. [60]

La donna mi sgridò: «Perché pur ardi

sì ne l’affetto de le vive luci,

e ciò che vien di retro a lor non guardi?». [63]

Genti vid» io allor, come a lor duci,

venire appresso, vestite di bianco;

e tal candor di qua già mai non fuci. [66]

Мой взор был снова к дивам обращен,

Все надвигавшимся в строю широком

Медлительнее новобрачных жен. [60]

«Ты что ж, – сказала женщина с упреком, —

Горящий взгляд стремишь к живым огням,

А что за ними – не окинешь оком?» [63]

И я увидел: вслед, как вслед вождям,

Чреда людей, вся в белом, выступала,

И белизны такой не ведать нам. [66]

Поэт обернулся на горящие купола церквей, к которым медленно приближался. Церкви, в белом камне, как в белых подвенечных платьях под золотыми венцами куполов, выглядели новобрачными женами – невестами. Данте, в будущем «жених Церкви» – папа, не может оторвать от них взгляда.

«Что же ты смотришь только на храмы и не видишь всего остального?» – упрекнула женщина, сопровождающая его. Он, переведя взгляд, видит необычную яркую картину:

Приближается процессия людей, одетых в белые одежды. Это – церковный клир Российской империи, облаченный в белое, как и положено во всё время пятидесятницы. Процессия, окруженная хоругвями, освещенная светом огромного количества свечей, вышла на крестный ход всенощной службы в монастыре.

На небе, украшенном яркой россыпью сверкающих звёзд и созвездий, рисуется грандиозная картина Мироздания.

L’acqua imprendëa dal sinistro fianco,

e rendea me la mia sinistra costa,

s’io riguardava in lei, come specchio anco. [69]

Quand» io da la mia riva ebbi tal posta,

che solo il fiume mi facea distante,

per veder meglio ai passi diedi sosta, [72]

Вода налево от меня сверкала

И возвращала мне мой левый бок,

Едва я озирался, – как зерцало. [69]

Когда я был настолько недалек,

Что мы всего лишь речкой разделялись,

Я шаг прервал и лучше видеть мог. [72]

Поэт идёт по берегу реки, расположенной слева, в зеркальной глади которой отражается всё, происходящее на противоположном берегу – храмы с куполами, огни крестного хода, небосвод, усеянный яркими звёздами. Подойдя как можно ближе к месту действия, он останавливается напротив, отделенный от места действия лишь неширокой протокой.

e vidi le fiammelle andar davante,

lasciando dietro a sé l’aere dipinto,

e di tratti pennelli avean sembiante; [75]

sì che lì sopra rimanea distinto

di sette liste, tutte in quei colori

onde fa l’arco il Sole e Delia il cinto. [78]

Questi ostendali in dietro eran maggiori

che la mia vista; e, quanto a mio avviso,

diece passi distavan quei di fori. [81]

А огоньки все ближе надвигались,

И, словно кúстию проведены,

За ними волны, крася воздух, стлались; [75]

Все семь полос, отчетливо видны,

Напоминали яркими цветами

Лук солнца или перевязь луны. [78]

Длину всех этих стягов я глазами

Не озирал; меж крайними просвет

Измерился бы десятью шагами. [81]

Процессия надвигается ближе. За горящими свечами, волны нагретого воздуха, как мазки кисти, преломляют изображение, окрашивая его в причудливые цвета. Отчётливо видны золотые семь куполов, цветом напоминавших лук Солнца (Аполлона) или перевязь Луны (Дианы). Поэт не может оценить длину процессии; ей не видно конца, по фронту она составляет не менее десяти шагов.

Sotto così bel ciel com» io diviso,

ventiquattro seniori, a due a due,

coronati venien di fiordaliso. [84]

Под чудной сенью шло двенадцать чет

Маститых старцев, двигаясь степенно,

И каждого венчал лилейный цвет. [84]

Действие разворачивается на Земле и на Звёздном Небе. Семь полос символизируют собой семь Сфер, несущих планеты.

Двенадцать чет маститых старцев, увенчанных лилейным цветом – двадцать четыре иерарха Русской Православной Церкви, в белых одеждах и лиловых митрах.

На Небе это – описанные Иезекиилем и Иоанном Богословом двадцать четыре сектора Звёздного Неба – двадцать четыре часа суток. И каждого венчает лилейный цвет – как в Апокалипсисе.

Tutti cantavan: «Benedicta tue

ne le figlie d’Adamo, e benedette

sieno in etterno le bellezze tue!». [87]

Все воспевали песнь: «Благословенна

Ты в дочерях Адама, и светла

Краса твоя и навсегда нетленна!» [87]

Шествие сопровождается пением Акафиста Богородице: воспевается её нетленная красота и благословенность в дочерях Адама. Пение возносится к небесам и кажется, что доносится до слуха и с Небес, и с Земли.

Poscia che i fiori e l’altre fresche erbette

a rimpetto di me da l’altra sponda

libere fuor da quelle genti elette, [90]

sì come luce luce in ciel seconda,

vennero appresso lor quattro animali,

coronati ciascun di verde fronda. [93]

Ognuno era pennuto di sei ali;

le penne piene d’occhi; e li occhi d’Argo,

se fosser vivi, sarebber cotali. [96]

A descriver lor forme più non spargo

rime, lettor; ch’altra spesa mi strigne,

tanto ch’a questa non posso esser largo; [99]

ma leggi Ezechïel, che li dipigne

come li vide da la fredda parte

venir con vento e con nube e con igne; [102]

e quali i troverai ne le sue carte,

tali eran quivi, salvo ch’a le penne

Giovanni è meco e da lui si diparte. [105]

Когда чреда избранная прошла

И свежую траву освободила,

Которою та сторона цвела, – [90]

Как вслед светилам вставшие светила,

Четыре зверя взор мой различил.

Их лбы листва зеленая обвила; [93]

У каждого – шесть оперенных крыл;

Крыла – полны очей; я лишь означу,

Что так смотрел бы Аргус, если б жил. [96]

Чтоб начертать их облик, я не трачу

Стихов, читатель; непосильно мне

При щедрости исполнить всю задачу. [99]

Прочти Езекииля; он вполне

Их описал, от северного края

Идущих в ветре, в туче и в огне. [102]

Как на его листах, совсем такая

Наружность их; в одной лишь из статей

Я с Иоанном – крылья исчисляя. [105]

Когда процессия, окруженная светом множества свечей, прошла перед поэтом, он начинает описывать Звёздное Небо, повторяя пророчества из книги Иезекииля и Откровения Иоанна Богослова (Апокалипсиса).

Четыре зверя – четыре краеугольных созвездия Звёздного Неба, делящие небосвод на четыре равные части. В книге Иезекииля (Ветхий завет) и в Откровении Иоанна Богослова (Новый завет) описываются фантастические звери, усеянные очами. В первом случае они четырехкрылые, а во втором – шестикрылые.

И первое животное подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лицо, как человек, и четвёртое животное подобно орлу летящему. (Откр. 4. 7).

Поэт в исчислении крыл, склоняется к описанию Иоанна Богослова. У каждого созвездия шесть оперенных крыл – шесть часовых секторов – шесть старцев. Крылья полны очей – звёзд, количество которых он обозначает, как число глаз у Аргуса.

Только недавно поднялись победители-боги Крониды с почвы земли на твердь неба и ступили на небесную дорогу. Стала тогда титанида Гера небесной богиней, и звездным стражем-хранителем стоял над ней всевидящий титан Аргус Панопт, сверкая на краю темного неба. Чудо-глазами было усыпано тело Аргуса. И тысячи тысяч земных глаз смотрели с земли на небо, на его глаза и дивились чудной тайне их мерцания. Титаны протягивали руки к этим огненным цветам, чтобы сорвать их с неба и приколоть к груди гор – до того забыли они, что Аргус тоже титан.

Бывало, к вечеру, после заката, ложился огромный Аргус над морем на хребет гор, и видели корабли издалека в открытом море, как мерцает его тело, словно звезды праматери Ночи. Вот взмахнет он усыпанной глазами рукой по небу, и кажется, что посыпались с неба дождем звездные ресницы.

Верным слугой был Аргус Гере… (Я. Э. Голосовкер «Сказания о Титанах»).

Апокалипсические звери отождествляются с четырьмя Евангелистами: Матфей возникает в образе Ангела с человеческим лицом, Марк в образе Льва, Лука в образе Тельца, Иоанн в образе Орла.

Lo spazio dentro a lor quattro contenne

un carro, in su due rote, trïunfale,

ch’al collo d’un grifon tirato venne. [108]

Esso tendeva in sù l’una e l’altra ale

tra la mezzana e le tre e tre liste,

sì ch’a nulla, fendendo, facea male. [111]

Tanto salivan che non eran viste;

le membra d’oro avea quant» era uccello,

e bianche l’altre, di vermiglio miste. [114]

Non che Roma di carro così bello

rallegrasse Affricano, o vero Augusto,

ma quel del Sol saria pover con ello; [117]

quel del Sol che, svïando, fu combusto

per l’orazion de la Terra devota,

quando fu Giove arcanamente giusto. [120]

Двуколая, меж четырех зверей

Победная повозка возвышалась,

И впряженный Грифон шел перед ней. [108]

Он крылья так держал, что отделялась

Срединная от трех и трех полос,

И ни одна разъятьем не ломалась. [111]

К вершинам крыл я тщетно взгляд вознес;

Он был золототел, где он был птицей,

А в остальном – как смесь лилей и роз. [114]

Не то, чтоб Август равной колесницей

Не тешил Рима, или Сципион, —

Сам выезд Солнца был бедней сторицей, [117]

Тот выезд Солнца, что упал, спален,

Когда Земля взмолилася в печали

И Дий творил свой праведный закон. [120]

Здесь я начну описание со Звёздного Неба. Вижу, как точно посредине четырёх зверей Апокалипсиса – четырёх созвездий Звёздного Неба – Льва, Тельца, Орла и Водолея, на Северном полюсе, располагаются два созвездия: Малая Медведица или двуколая повозка – Колесница и Жираф, касающийся дышла Колесницы – Полярной звезды, причём, Жираф впряжен в Колесницу. Чтобы понять слова Данте о срединной полосе и трёх и трёх полосах, не ломающихся разъятьем, взгляни, дорогой мой читатель на изображение созвездия Жираф в Звёздном Атласе Яна Гевелия [Рис. А. IX.11] и ты увидишь, что созвездие Жираф срединой своей располагается по меридиану 90⁰ (срединная полоса), а проведенная на этом изображении сетка меридианов (три справа и три слева) не затронуты изображением Жирафа. Таким образом, я отождествляю Грифона и Жирафа (другое прочтение – Гираф – Giraf) по Атласу Яна Гевелия, которым пользуется и поэт.