Текст книги "Данте. Демистификация. Долгая дорога домой. Том IV"

Автор книги: Аркадий Казанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

E già venuto a l’ultima tortura

s’era per noi, e vòlto a la man destra,

ed eravamo attenti ad altra cura. [111]

Quivi la ripa fiamma in fuor balestra,

e la cornice spira fiato in suso

che la reflette e via da lei sequestra; [114]

ond» ir ne convenia dal lato schiuso

ad uno ad uno; e io temëa «l foco

quinci, e quindi temeva cader giuso. [117]

Lo duca mio dicea: «Per questo loco

si vuol tenere a li occhi stretto il freno,

però ch’errar potrebbesi per poco». [120]

Последнего достигнув поворота,

Мы обратились к правой стороне,

И нас другая заняла забота. [111]

Здесь горный склон – в бушующем огне,

А из обрыва ветер бьет, взлетая,

И пригибает пламя вновь к стене; [114]

Нам приходилось двигаться вдоль края,

По одному; так шел я, здесь – огня,

А там – паденья робко избегая. [117]

«Тут надо, – вождь остерегал меня, —

Глаза держать в поводьях неустанно,

Себя все время от беды храня». [120]

Подойдя к последнему повороту седьмого круга Чистилища и повернув направо, в сторону Запада, путешественники увидели перед собой склон, обрывающийся к реке. Из-под обрыва поднимаются языки густого тумана, похожие на языки пламени в лучах заходящего Солнца, которые взвевал ветер, бьющий из под обрыва и пригибающий туман снова к стене обрыва – к земле. Тропинка, бегущая близко к обрыву, местами скрывается в тумане, поэтому Вергилий предупреждает Данте, чтобы тот всё время внимательно смотрел под ноги, в опасности свалиться с извилистого обрыва.

`Summae Deus clementïae» nel seno

al grande ardore allora udi» cantando,

che di volger mi fé caler non meno; [123]

e vidi spirti per la fiamma andando;

per ch’io guardava a loro e a» miei passi

compartendo la vista a quando a quando. [126]

«Summae Deus clementiae», – нежданно

Из пламени напев донесся к нам;

Мне было всё же и взглянуть желанно, [123]

И я увидел духов, шедших там;

И то их путь, то вновь каймы полоска

Мой взор распределяли пополам. [126]

«Summae Deus clementiae» (лат.) – «Бог высшей милости» – начальные слова молитвы о ниспослании душевной и телесной чистоты.

Данте слышит их из за стены тумана, окрашенного заходящим Солнцем, который то разделяет их, то, слабея, даёт возможность увидеть эти души. Но он вынужден смотреть на полоску тропинки под ногами, не имея возможности разглядеть эти души как следует.

Appresso il fine ch’a quell» inno fassi,

gridavano alto: `Virum non cognosco»;

indi ricominciavan l’inno bassi. [129]

Finitolo, anco gridavano: «Al bosco

si tenne Diana, ed Elice caccionne

che di Venere avea sentito il tòsco». [132]

Indi al cantar tornavano; indi donne

gridavano e mariti che fuor casti

come virtute e matrimonio imponne. [135]

E questo modo credo che lor basti

per tutto il tempo che «l foco li abbruscia:

con tal cura conviene e con tai pasti

che la piaga da sezzo si ricuscia. [139]

Чуть гимн умолк, как «Virum non cognosco!» —

Раздался крик. И снова песнь текла,

Подобием глухого отголоска. [129]

И снова крик: «Диана не могла

В своем лесу терпеть позор Гелики,

Вкусившей яд Венеры». И была [132]

Вновь песнь; и вновь превозносили клики

Жен и мужей, чей брак для многих впредь

Явил пример, безгрешностью великий. [135]

Так, вероятно, восклицать и петь

Им в том огне все время полагалось;

Таков бальзам их, такова их снедь,

Чтоб язва наконец зарубцевалась. [139]

«Virum non cognosco!» (лат.) – «Мужа не знаю!» – Quomodo fiet istud, quoniam virum non cognosco? – Как это будет, когда Я мужа не знаю? (Лк 1. 34) – слова Девы Марии, сказанные ею в ответ на Благую Весть, сообщенную ей Архангелом Гавриилом.

Диана изгнала из своего леса нимфу Гелику (Каллисто), обесчещенную Юпитером. Ревнивая Юнона превратила Гелику в медведицу, но Юпитер вознес ее на небо вместе с ее сыном Аркадом, в виде созвездий Большой Медведицы и Волопаса (Метам., II, 401—530).

Это поют встреченные Данте души, очищающиеся в Чистилище от Любострастия. В послушание очищения они должны петь песни, прославляющие примеры безгрешного брака. Высшие примеры: Непорочность Богородицы и Непорочность вечной девственницы – Олимпийской Богини Дианы (Артемиды) – дочери Верховного Олимпийского Бога Зевса-Громовержца (Юпитера).

Purgatorio – Canto XXVI. Чистилище – Песня XXVI

Круг седьмой (продолжение)

Mentre che sì per l’orlo, uno innanzi altro,

ce n’andavamo, e spesso il buon maestro

diceami: «Guarda: giovi ch’io ti scaltro»; [3]

feriami il sole in su l’omero destro,

che già, raggiando, tutto l’occidente

mutava in bianco aspetto di cilestro; [6]

e io facea con l’ombra più rovente

parer la fiamma; e pur a tanto indizio

vidi molt» ombre, andando, poner mente. [9]

Questa fu la cagion che diede inizio

loro a parlar di me; e cominciarsi

a dir: «Colui non par corpo fittizio»; [12]

poi verso me, quanto potëan farsi,

certi si fero, sempre con riguardo

di non uscir dove non fosser arsi. [15]

Пока мы шли, друг другу вслед, по краю

И добрый вождь твердил не раз еще:

«Будь осторожен, я предупреждаю!» – [3]

Мне солнце било в правое плечо

И целый запад в белый превращало

Из синего, сияя горячо; [6]

И где ложилась тень моя, там ало

Казалось пламя; и толпа была,

В нем проходя, удивлена немало. [9]

Речь между ними обо мне зашла,

И тень, я слышал, тени говорила:

«Не таковы бесплотные тела». [12]

Иные подались, сколь можно было,

Ко мне, стараясь, как являл их вид,

Ступать не там, где их бы не палило. [15]

Данте, ведомый Вергилием, продвигается по обрывистому берегу реки Валдайки. Вергилий твердит, чтобы он глядел себя под ноги и был осторожен, иначе можно сорваться с крутого обрыва. Солнце склоняется к закату, окрашивая небо на Западе в белый цвет из синего, бьёт поэта в правое плечо, следовательно, путь лежит на Юг (если считать, что поэты находятся в Северном полушарии). Если они в Южном полушарии, на горе Чистилища, их путь лежит на Север. Дорога петляет, повторяя изгибы реки, но люди не спешат спрямить дорогу, так как немного в стороне от реки начинаются непролазные топи и болота. Поэт отбрасывает тень, чему удивившись, попутные с ними души, признают в нём не бесплотную душу, а живого человека. Некоторые подаются ближе к нему, стремясь не попасть в его тень, ведь здесь очищение идёт палящим неугасимым огнём.

На земле люди, находясь в пути весной, конечно, стремятся идти так, чтобы солнышко пригревало их в пути. В тени ещё довольно холодно и сыро и можно простыть.

Путники идут в низком, стелющемся тумане вдоль реки; поэт, обладая двухметровым ростом, головой и плечами выдаётся над покровом тумана, отбрасывая тень, которая кажется красной в лучах заходящего Солнца; остальные, ростом 150 – 160 см., скрыты туманом.

«O tu che vai, non per esser più tardo,

ma forse reverente, a li altri dopo,

rispondi a me che «n sete e «n foco ardo. [18]

Né solo a me la tua risposta è uopo;

ché tutti questi n’hanno maggior sete

che d’acqua fredda Indo o Etïopo. [21]

Dinne com» è che fai di te parete

al sol, pur come tu non fossi ancora

di morte intrato dentro da la rete». [24]

Sì mi parlava un d’essi; e io mi fora

già manifesto, s’io non fossi atteso

ad altra novità ch’apparve allora; [27]

«О ты, кому почтительность велит,

Должно быть, сдерживать поспешность шага,

Ответь тому, кто жаждет и горит! [18]

Не только мне ответ твой будет благо:

Он этим всем нужнее, чем нужна

Индийцу или эфиопу влага. [21]

Скажи нам, почему ты – как стена

Для солнца, словно ты еще не встретил

Сетей кончины». Так из душ одна [24]

Мне говорила; я бы ей ответил

Без промедленья, но как раз тогда

Мой взгляд иное зрелище приметил. [27]

Одна из душ обращается к нему, также подчёркивая исполинский рост поэта, указывая на то, что он, почтительно продвигается вперёд вслед за Вергилием и Стацием, идущими впереди, сдерживая свой широкий шаг. Душа жаждет услышать ответ и горит в очищающем пламени – тумане. Душу интересует, почему он отбрасывает тень, словно он ещё не умер? Этот вопрос интересует все идущие с ними души, ответ на него им нужнее, чем вода жителям пустынь Америки или Африки. Поэт уже готов ответить ей, но тут его взгляд отвлекает иное зрелище.

ché per lo mezzo del cammino acceso

venne gente col viso incontro a questa,

la qual mi fece a rimirar sospeso. [30]

Lì veggio d’ogne parte farsi presta

ciascun» ombra e basciarsi una con una

sanza restar, contente a brieve festa; [33]

così per entro loro schiera bruna

s’ammusa l’una con l’altra formica,

forse a spïar lor via e lor fortuna. [36]

Tosto che parton l’accoglienza amica,

prima che «l primo passo lì trascorra,

sopragridar ciascuna s’affatica: [39]

Навстречу этой новая чреда

Шла по пути, объятому пыланьем,

И я помедлил, чтоб взглянуть туда. [30]

Вдруг вижу – тени, здесь и там, лобзаньем

Спешат друг к другу на ходу прильнуть

И кратким утешаются свиданьем. [33]

Так муравьи, столкнувшись где-нибудь,

Потрутся рыльцами, чтобы дознаться,

Быть может, про добычу и про путь. [36]

Но только миг объятья дружбы длятся,

И с первым шагом на пути своем

Одни других перекричать стремятся, – [39]

При движении по этому пути, путникам попадаются встречные души. Встречное движение достаточно большое, чтобы не быть не отмеченным поэтом.

Идущие навстречу друг другу души, приветствуют друг друга, обнимаясь и целуясь по старинному обычаю. Они расспрашивают друг друга о состоянии дороги и рассказывают, что примечательного встретили на пути. Поэт сравнивает это с муравьиной тропой, на которой муравьи, находясь в постоянном движении, при встрече трутся рыльцами друг о друга. День короток, все спешат, поэтому объятья дружбы столь кратки. Спеша в дальнейший путь, они переговариваются громким криком, удаляясь друг от друга. Крик здесь полезен и тем, что сказанное слышат много путников сразу.

la nova gente: «Soddoma e Gomorra»;

e l’altra: «Ne la vacca entra Pasife,

perché «l torello a sua lussuria corra». [42]

Poi, come grue ch’a le montagne Rife

volasser parte, e parte inver» l’arene,

queste del gel, quelle del sole schife, [45]

l’una gente sen va, l’altra sen vene;

e tornan, lagrimando, a» primi canti

e al gridar che più lor si convene; [48]

e raccostansi a me, come davanti,

essi medesmi che m’avean pregato,

attenti ad ascoltar ne» lor sembianti. [51]

Те, новые: «Гоморра и Содом!»,

А эти: «В телку лезет Пасифая,

Желая похоть утолить с бычком!» [42]

Как если б журавлей летела стая —

Одна к пескам, другая на Рифей,

Та – стужи, эта – солнца избегая, [45]

Так расстаются две чреды теней,

Чтоб снова петь в слезах обычным ладом

И восклицать про то, что им сродней. [48]

И двинулись опять со мною рядом

Те, что меня просили дать ответ,

Готовность слушать выражая взглядом. [51]

Гоморра и Содом – по библейской легенде, города, спаленные богом за противоестественный разврат их обитателей.

Пасифая – жена царя Миноса, воспылавшая похотью к быку. По легенде, Дедал сделал для Пасифаи деревянную Тёлку, полую внутри, ложась в которую, она утоляла свою похоть с быком. В результате она родила чудовище – Минотавра, с головой быка и телом человека.

Упоминание этих персонажей здесь к месту; здесь проходят Чистилище сладострастники, одержимые земным грехом – похотью. Это – наименьший из всех возможных грехов, по мысли автора Комедии, поэтому он искупается покаянием перед самой вершиной Чистилища, на пороге Земного Рая.

Сладострастие Создатель охотно простил бы Адаму и Еве, но греха чревоугодия, особенно Запретным Плодом – никогда.

Поэт сравнивает эти два потока душ с косяками журавлей, перелетающих осенью к пескам Африки, избегая стужи, весной на Рифей – к северным горам, избегая палящего Солнца. На Валдае, встреченные души идут из столицы – Санкт-Петербурга, попутчики стремятся в неё.

«Как там, в столице?» – «Содом и Гоморра!» Поэт ничуть не приукрашивает реальную жизнь большого стольного города, почёта, власти и денег в котором добиваются всеми смертными грехами (в самом приличном случае, через постель).

«Ну, ничего, что не сделаешь ради карьеры, власти и денег, даже влезешь в чужую шкуру, подобно Пасифае!» – кричат попутчики поэта, также не питающие иллюзий по поводу путей, ведущих к вершине.

Когда путники разминулись со встречными душами, попутные поэту души возобновляют беседу с ним.

Io, che due volte avea visto lor grato,

incominciai: «O anime sicure

d’aver, quando che sia, di pace stato, [54]

non son rimase acerbe né mature

le membra mie di là, ma son qui meco

col sangue suo e con le sue giunture. [57]

Quinci sù vo per non esser più cieco;

donna è di sopra che m’acquista grazia,

per che «l mortal per vostro mondo reco. [60]

Я, видя вновь, что им покоя нет,

Сказал: «О души, к свету мирной славы

Обретшие ведущий верно след, [54]

Мой прах, незрелый или величавый,

Не там остался: здесь я во плоти,

Со мной и кровь ее, и все суставы. [57]

Я вверх иду, чтоб зренье обрести:

Там есть жена, чья милость мне дарует

Сквозь ваши страны смертное нести. [60]

Данте поясняет попутным душам, что он ещё не умер; его прах, незрелый (ему не было и 15 лет, когда его объявили «умершим») или величавый (в это время он был Российским императором) не остался в могиле, а вырос во плоти и крови, сохранив все свои суставы. Он направляется вверх, чтобы обрести новое зрение для исполнения своего подвига. Там, наверху, его ждёт могущественная женщина, милость которой даровала ему возможность пронести своё смертное тело здешними странами.

Ma se la vostra maggior voglia sazia

tosto divegna, sì che «l ciel v’alberghi

ch»è pien d’amore e più ampio si spazia, [63]

ditemi, acciò ch’ancor carte ne verghi,

chi siete voi, e chi è quella turba

che se ne va di retro a» vostri terghi». [66]

Non altrimenti stupido si turba

lo montanaro, e rimirando ammuta,

quando rozzo e salvatico s’inurba, [69]

che ciascun» ombra fece in sua paruta;

ma poi che furon di stupore scarche,

lo qual ne li alti cuor tosto s’attuta, [72]

Но, – и скорее да восторжествует

Желанье ваше, чтоб вас принял храм

Той высшей тверди, где любовь ликует, – [63]

Скажите мне, а я письму предам,

Кто вы и эти люди кто такие,

Которые от вас уходят там». [66]

Так смотрит, губы растворив, немые

От изумленья, дикий житель гор,

Когда он в город попадет впервые, [69]

Как эти на меня стремили взор.

Едва с них спало бремя удивленья, —

Высокий дух дает ему отпор, – [72]

Но, в свою очередь интересуется он, чтобы скорее восторжествовало ваше желание, чтобы вас принял храм высшей тверди, где ликует Любовь, поясните мне, кто вы и кто эти встречные люди?

Души, увидевшие среди себя живого человека, изумленно раскрыли рты, как дикие жители гор, впервые попавшие в город. Потом, справившись с удивлением (дав ему отпор высоким духом), дали поэту ответ.

«Beato te, che de le nostre marche»,

ricominciò colei che pria m’inchiese,

«per morir meglio, esperïenza imbarche! [75]

La gente che non vien con noi, offese

di ciò per che già Cesar, trïunfando,

``Regina» contra sé chiamar s’intese: [78]

però si parton ``Soddoma» gridando,

rimproverando a sé com» hai udito,

e aiutan l’arsura vergognando. [81]

Nostro peccato fu ermafrodito;

ma perché non servammo umana legge,

seguendo come bestie l’appetito, [84]

in obbrobrio di noi, per noi si legge,

quando partinci, il nome di colei

che s’imbestiò ne le «mbestiate schegge. [87]

Or sai nostri atti e di che fummo rei:

se forse a nome vuo» saper chi semo,

tempo non è di dire, e non saprei. [90]

Farotti ben di me volere scemo:

son Guido Guinizzelli, e già mi purgo

per ben dolermi prima ch’a lo stremo». [90]

«Блажен, кто, наши посетив селенья, —

Вновь начал тот, кто прежде говорил, —

Для лучшей смерти черплет наставленья! [75]

Народ, идущий с нами врозь, грешил

Тем самым, чем когда-то Цезарь клики

«Царица» в день триумфа заслужил. [78]

Поэтому «Содом» гласят их крики,

Как ты слыхал, и совесть их язвит,

И в помощь пламени их стыд великий. [81]

Наш грех, напротив, был гермафродит;

Но мы забыли о людском законе,

Спеша насытить страсть, как скот спешит, [84]

И потому, сходясь на этом склоне,

Себе в позор, мы поминаем ту,

Что скотенела, лежа в скотском лоне. [87]

Ты нашей казни видишь правоту;

Назвать всех порознь мы бы не успели,

Да я на память и не перечту. [90]

Что до меня, я – Гвидо Гвиницелли;

Уже свой грех я начал искупать,

Как те, что рано сердцем восскорбели». [90]

Цезарь грешил содомией с царем Вифинии Никомедом, чем и заслужил прозвище «царицы» и насмешки во время галльского триумфа. Поэтому, встречные души, грешившие при жизни содомией, и поминают «Гоморру и Содом». Грех же идущих с поэтом душ, напротив, был гермафродит: – «Это была любовь противоположных полов, но по-скотски безудержная». Поэтому, «себе в позор, они и поминают Пасифаю».

Души, очищающиеся от противоположных грехов одного уровня, движутся навстречу друг-другу. Этот уровень Чистилища предназначен для очищения душ от сладострастия, но так как грех их противоположен, одни огибают гору на этом уровне по часовой стрелке, другие – против часовой стрелки, образуя встречное движение.

Душа, заговорившая с поэтом, представляется Гвидо Гвиницелли из Болоньи (1230—1276 годы), поэтом «ученой» школы, ближайшим предшественником «dolce stil nuovo» – сладостного нового стиля, представителем которой и почитается Данте.

Учитывая «сдвиг Данте в 444 года», Гвидо Гвиницелли следует отправить на своё место во времени (1674—1720 годы). Поэт не застал Гвиницелли в живых, появившись в Италии в 1730 году, иначе он бы узнал его.

Quali ne la tristizia di Ligurgo

si fer due figli a riveder la madre,

tal mi fec» io, ma non a tanto insurgo, [96]

quand» io odo nomar sé stesso il padre

mio e de li altri miei miglior che mai

rime d’amore usar dolci e leggiadre; [99]

e sanza udire e dir pensoso andai

lunga fïata rimirando lui,

né, per lo foco, in là più m’appressai. [102]

Как сыновья, увидевшие мать

Во времена Ликурговой печали,

Таков был я, – не смея показать, – [96]

При имени того, кого считали

Отцом и я, и лучшие меня,

Когда любовь так сладко воспевали. [99]

И глух, и нем, и мысль в тиши храня,

Я долго шел, в лицо его взирая,

Но подступить не мог из-за огня. [102]

Из академической статьи:

Гипсипила  – в древнегреческой мифологии – царица острова Лемнос, родившая от аргонавта Ясона двоих детей. Упомянута в «Илиаде». По версии неясного происхождения, возлюбленная Аполлона.

Дочь царя Лемноса Фоанта. Лемносские женщины несколько лет не совершали священнодействий Афродиты. В гневе Афродита наградила женщин козлиным запахом. Из-за этого мужья бросили жен и взяли себе жен-фракиянок. Женщины перебили своих мужей, только Гипсипила спасла отца и помогла ему бежать. Она стала царицей Лемноса. Когда на остров прибыли аргонавты, они вступили во временные браки с лемниянками, все лемниянки забеременели от аргонавтов, дав их имена сыновьям. На лемносских играх Гипсипила вручала награды победителям. Подарила Ясону багряный пеплос, который некогда хариты выткали Дионису. По другой версии, дарит Ясону меч Фоанта. Родила от Ясона Евнея и Неброфона (или Эвнея и Деипила); по Еврипиду, Евнея и Фоанта.

Когда стало известно, что она спасла отца, лемносские женщины продали её в рабство (либо она бежала, схвачена пиратами и продана в рабство). Гипсипила стала рабыней царя Немеи Ликурга, и она стала нянькой его сына Офельта. Пока она показывала героям, отправившимся против Фив, дорогу к источнику, Офельт погиб от укуса змеи. Отец мальчика хотел казнить её, но герои спасли её. По трагедии Еврипида, её спасают сыновья.

Как сыновья кинулись спасать свою мать – Гипсипилу, так и Данте кинулся бы обнять Гвидо Гвиницелли, но не смеет показать этого, памятуя, что обнимать тень бессмысленно. Он обомлел от изумления, увидев перед собой того, которого в поэзии считал отцом не только он, но и лучшие, как он считал, например, Гвидо Кавальканти и Пьетро Метастазио. Поэт подчёркивает, что не видел Гвиницелли живым и здесь ему некого обнять, но помещает своего кумира и учителя на самый верх Чистилища, к порогу Земного Рая, куда спешит и сам.

Poi che di riguardar pasciuto fui,

tutto m’offersi pronto al suo servigio

con l’affermar che fa credere altrui. [105]

Ed elli a me: «Tu lasci tal vestigio,

per quel ch’i» odo, in me, e tanto chiaro,

che Letè nol può tòrre né far bigio. [108]

Ma se le tue parole or ver giuraro,

dimmi che è cagion per che dimostri

nel dire e nel guardar d’avermi caro». [111]

Насытя взгляд, я молвил, что любая

Пред ним заслуга мне милей всего,

Словами клятвы в этом заверяя. [105]

И он мне: «От признанья твоего

Я сохранил столь светлый след, что Лета

Бессильна смыть иль омрачить его. [108]

Но если прямодушна клятва эта,

Скажи мне: чем я для тебя так мил,

Что речь твоя и взор полны привета?» [111]

Наглядевшись на Гвидо Гвиницелли, Данте признаётся в своей к его поэзии Любви и предлагает ему любые услуги. Тот, польщенный признанием поэта, глубоко запавшим в его душу, спрашивает: – «Чем я для тебя так мил, что ты исполнился привета ко мне?»

E io a lui: «Li dolci detti vostri,

che, quanto durerà l’uso moderno,

faranno cari ancora i loro incostri». [114]

«Стихами вашими, – ответ мой был. —

Пока продлится то, что ныне ново,

Нетленна будет прелесть их чернил». [114]

Данте чистосердечно отвечает, что стихи Гвидо Гвиницелли, написанные в «сладостном новом стиле» будут нетленны, даже, несмотря на то, что тот искупает в Чистилище именно грех сладострастия. Пока продлится то, что ныне ново – поэзия на староитальянском языке, возникшая, как я теперь понимаю, в конце XVII – начале XVIII века и на середину XVIII века бывшая «новым стилем».

«O frate», disse, «questi ch’io ti cerno

col dito», e additò un spirto innanzi,

«fu miglior fabbro del parlar materno. [117]

Versi d’amore e prose di romanzi

soverchiò tutti; e lascia dir li stolti

che quel di Lemosì credon ch’avanzi. [120]

A voce più ch’al ver drizzan li volti,

e così ferman sua oppinïone

prima ch’arte o ragion per lor s’ascolti. [123]

Così fer molti antichi di Guittone,

di grido in grido pur lui dando pregio,

fin che l’ha vinto il ver con più persone. [126]

Or se tu hai sì ampio privilegio,

che licito ti sia l’andare al chiostro

nel quale è Cristo abate del collegio, [129]

falli per me un dir d’un paternostro,

quanto bisogna a noi di questo mondo,

dove poter peccar non è più nostro». [132]

Poi, forse per dar luogo altrui secondo

che presso avea, disparve per lo foco,

come per l’acqua il pesce andando al fondo. [135]

«Брат, – молвил он, – вот тот (и на другого

Он пальцем указал среди огней)

Получше был ковач родного слова. [117]

В стихах любви и в сказах он сильней

Всех прочих; для одних глупцов погудка,

Что Лимузинец перед ним славней. [120]

У них к молве, не к правде ухо чутко,

И мненьем прочих каждый убежден,

Не слушая искусства и рассудка. [123]

Таков для многих старых был Гвиттон,

Из уст в уста единственно прославлен,

Покуда не был многими сражён. [126]

Но раз тебе простор столь дивный явлен,

Что ты волён к обители взойти,

К той, где Христос игуменом поставлен, [129]

Там за меня из «Отче наш» прочти

Все то, что нужно здешнему народу,

Который в грех уже нельзя ввести». [132]

Затем, – быть может, чтобы дать свободу

Другим идущим, – он исчез в огне,

Подобно рыбе, уходящей в воду. [135]

Гвиницелли говорит, показывая на другую тень, что вон тот поэт был лучше него мастером родного слова. Тот был силен в стихах Любви и сказах, ухо его было чутко к молве, а не к правде и к мнению других, не поддаваясь голосу искусства и рассудка. Потом он упоминает Лимузинца, которого глупцы называют более славным поэтом. Вот Лимузинец в стихах руководствовался правдой, а не Любовью, рассудком, а не молвой, занимаясь искусством, как наукой (поверив алгеброй гармонию). Кто такой Лимузинец, мне стало ясно, когда Гвиницелли сопоставляет его с Гвиттоном – Тредиаковским – первым русским поэтом, который к тому времени уже был сражен многими другими. Лимузинец – великий Русский учёный Михайло Ломоносов, один из первых русских поэтов, блестящую характеристику творчества которого только-что представил Данте. Спор о том, кто более велик: Тредиаковский или Ломоносов – классика истории Русской литературы.

Из академической статьи:

Михаил (Михайло) Васильевич Ломоносов (8 ноября 1711 года, деревня Мишанинская, Россия – 4 апреля 1765 года, Санкт-Петербург, Российская империя) – первый русский учёный-естествоиспытатель мирового значения, энциклопедист, химик и физик; он вошёл в науку как первый химик, который дал физической химии определение, весьма близкое к современному, и предначертал обширную программу физико-химических исследований; его молекулярно-кинетическая теория тепла во многом предвосхитила современное представление о строении материи и многие фундаментальные законы, в числе которых одно из начал термодинамики; заложил основы науки о стекле. Астроном, приборостроитель, географ, металлург, геолог, поэт, утвердил основания современного русского литературного языка, художник, историк, поборник развития отечественного просвещения, науки и экономики. Разработал проект Московского университета, впоследствии названного в его честь. Открыл наличие атмосферы у планеты Венера. Действительный член Академии наук и художеств (адъюнкт физического класса с 1742 года, профессор химии с 1745 года).

М. В. Ломоносов осуществил совместно с В. К. Тредиаковским силлабо-тоническую реформу («Письмо о правилах российского стихотворства»), причём именно опыты Ломоносова были восприняты поэтами в качестве образцовых. Создал по немецкому образцу классический русский четырёхстопный ямб, первоначально «тяжёлый» полноударный (оды Иоанну Антоновичу, «Вечернее размышление»), затем облегчённый пропусками ударений. Основоположник русской торжественной (обращённой к правителям) и философской оды. Поэзия Ломоносова насыщена научной, космической и натурфилософской образностью (дидактическое послание к Шувалову, «Размышления»); он внёс вклад в русскую сатиру («Гимн бороде», эпиграммы). Неоконченная поэма «Пётр Великий» стала попыткой национального эпоса. Многие строки Ломоносова стали крылатыми:

Науки юношей питают

Отраду старым подают.

Открылась бездна, звезд полна,

Звездам числа нет, бездне – дна.

Конечно же, поэт не мог обойти вниманием своего великого современника, астронома и поэта Михаила Ломоносова. Справедливо отмечая, что русская поэзия того времени не могла сравниться с итальянской, он провидел уже и появление великого А. С. Пушкина (1799 – 1837 годы).

Воспользовавшись тем, что Данте имеет возможность взойти в Райские обители, Гвиницелли просит его прочесть там за него «Отче наш» – всё, что нужно ему в Чистилище. Затем он быстро скрывается в лучах заката. Не поместить его на Звёздное Небо поэт не мог: он указывает здесь на заходящее сразу после погасания вечерней зари созвездие Южная Рыба, глотающее Воду, вытекающую из кувшина Водолея [Рис. Ч. XXVI.1].

Io mi fei al mostrato innanzi un poco,

e dissi ch’al suo nome il mio disire

apparecchiava grazïoso loco. [138]

El cominciò liberamente a dire:

«Tan m’abellis vostre cortes deman,

qu’ieu no me puesc ni voill a vos cobrire. [141]

Ieu sui Arnaut, que plor e vau cantan;

consiros vei la passada folor,

e vei jausen lo joi qu’esper, denan. [144]

Ara vos prec, per aquella valor

que vos guida al som de l’escalina,

sovenha vos a temps de ma dolor!».

Poi s’ascose nel foco che li affina. [148]

Я подошел к указанному мне,

Сказав, что вряд ли я чье имя в мире

Так приютил бы в тайной глубине. [138]

Он начал так, шагая в знойном вире:

«Tan m’abellis vostre cortes deman,

Qu’ieu no me puesc ni voill a vos cobrire. [141]

Ieu sui Arnaut, que plor e vau cantan;

Consiros vei la passada folor,

E vei jausen lo joi qu’esper, denan. [144]

Ara vos prec, per aquella valor

Que vos guida al som de «escalina,

Sovenha vos a temps de ma dolor!»

И скрылся там, где скверну жжет пучина. [148]

Данте подходит к душе, на которую указал Гвиницелли, прося его назвать своё имя, клянясь сохранить его в тайной глубине своей души.

Душа отвечает ему на провансальском языке, называя себя поэтом Арнаут (Арнальдом) Даньелем, умершим около 1200 года (около 1644 года). Откуда тени XVIII века знают о тенях XIII века? Думаю, поэт здесь специально оговорился, желая показать, что все эти поэты были его ближайшими предшественниками, либо современниками.

Осмелюсь привести собственный вольный перевод ответа Арнаута Даньеля:

Он начал так, шагая в знойном вире:

«Мне очень мил сердечный Ваш привет,

141 И Вам желаю счастья в этом мире.

Я – Арнаут, пою Вам много лет;

Хочу, что Вас пассажи обнимали,

144 Надежду, радость Вам дарю и свет.

А Вас молю, орлом взмывая в дали

И выше солнца двинув Ваш полёт,

Несите Вы векам мои печали!»

148 И скрылся там, где скверну бездна жжёт.

Ч. XXVI.1. Созвездие Южная Рыба (PISCIS NOTIUS) из Атласа «Uranographia» Яна Гевелия 1690 года.

Вверху Зодиакальное созвездие Стрелец (Sagittarius), Зодиакальное созвездие Козерог (Capricornus), Зодиакальное созвездие Водолей (Aqvarius) из Кувшина которого вытекает созвездие Вода, льющаяся в рот созвездия Южная Рыба (Рыба Ночи).Внизу созвездие Павлин (Pavo), созвездие Индеец (Indus) со стрелами в руках, созвездие Журавль (GRUS), созвездие Феникс (Phoenix).

Purgatorio – Canto XXVII. Чистилище – Песня XXVII

Круг седьмой (окончание) – Восхождение к Земному Раю

Sì come quando i primi raggi vibra

là dove il suo fattor lo sangue sparse,

cadendo Ibero sotto l’alta Libra, [3]

e l’onde in Gange da nona rïarse,

sì stava il sole; onde «l giorno sen giva,

come l’angel di Dio lieto ci apparse. [6]

Так, чтоб ударить первыми лучами

В те страны, где его творец угас,

Меж тем как Эбро льется под Весами, [3]

А волны в Ганге жжет полдневный час,

Стояло солнце; меркнул день, сгорая,

Когда господень ангел встретил нас. [6]

На горе Чистилища близится ночь, Солнце клонится к закату, готовясь «ударить первыми лучами» в те страны, где расположен Иерусалим. В этот час в Испании, где льется Эбро, с небесного меридиана сходят созвездием Весы [Рис. А. XII.15], кульминировавшие в полночь, на смену им приходит созвездие Скорпион. Над волнами Ганга – полдень; Солнце, отстоящее на половину зодиака от созвездия Скорпион, продолжает свой путь по созвездию Телец до 20 мая 1743 года. Конечно, река Эбро в Испании и река Ганг в Индии не разделены 180⁰, но, в начале XIV века, куда аллегорически переносит себя Данте, до эпохи Великих Географических открытий и изобретения хронометра, это было неизвестно. Здесь его встречает седьмой Ангел. Поэт снова возвращается к реке Ганг, давая понять, что сам побывал там неоднократно.

Fuor de la fiamma stava in su la riva,