Текст книги "Данте. Демистификация. Долгая дорога домой. Том IV"

Автор книги: Аркадий Казанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Финансы приходили все в большее расстройство: займы не могли покрыть дефицита, который достиг 198 млн. ливров в год, отчасти вследствие неумелого управления финансами, отчасти вследствие расточительности королевы и щедрых даров, которые король под давлением окружающих расточал принцам и придворным. Правительство почувствовало, что оно не в состоянии справиться с затруднениями, и увидело необходимость обратиться за помощью к обществу. Сделана была попытка реформировать областное и местное самоуправление: власть интендантов была ограничена, часть её передана провинциальным собраниям с сохранением сословных отличий – но они введены были лишь кое-где, в виде опыта, и реформа никого не удовлетворила. Созвано было собрание нотаблей, которое согласилось на установление всеобщего поземельного налога и штемпельного сбора, на отмену дорожных повинностей и т. д.

Парламент отказался зарегистрировать эти постановления, смело указывая на расточительность двора и королевы, и впервые потребовав созыва Генеральных штатов. Король в „lito de justice“ заставил парламент зарегистрировать эдикты и изгнал его в Труа, но затем обещал созвать через пять лет Генеральные штаты, если парламент утвердит заем на покрытие расходов за это время. Парламент отказался. Тогда король приказал арестовать нескольких его членов и издал 8 января 1788 года эдикт, уничтожавший парламенты и учреждавший на их место cours plénières из принцев, пэров и высших придворных, судебных и военных чинов. Это возмутило всю страну: Бриенн должен был покинуть свой пост, и на его место назначен был опять Неккер. Парламент был восстановлен. Новое собрание нотаблей ни к чему не привело; тогда, наконец, были созваны Генеральные штаты.

Генеральные штаты собрались 5 мая 1789 года в Версале. Во всех Штатах требовалось коренное преобразование старого порядка вещей. На очереди стоял, прежде всего, вопрос о том, должны ли Штаты сохранить свою старую, сословную форму. Третье сословие разрешило его в смысле разрыва с прошлым, объявив себя 17 июня Национальным собранием и пригласив другие сословия к объединению на этой почве. Людовик, поддавшись увещеваниям аристократии, в королевском заседании 23 июня приказал восстановить старый порядок и голосовать по сословиям. Национальное собрание отказалось повиноваться, и король сам вынужден был просить дворянство и духовенство соединиться с третьим сословием. Постоянно колеблясь, Людовик становился то на сторону народа, то на сторону придворных, придумывая с ними вечно не удающиеся планы государственных переворотов. 11 июля он отставил Неккера, что сильно возмутило народ.

Сосредоточение 30000 войска около Парижа только подлило масла в огонь: 14 июля в Париже вспыхнуло восстание, Бастилия была взята народом. Напрасно маршал Брольи убеждал монарха стать во главе войск и удалиться в Лотарингию. Король, опасаясь гражданской войны, 15 июля отправился пешком в Национальное собрание и заявил, что он и нация – одно и что войска будут удалены. 17 июля он поехал в Париж, одобрил учреждение национальной гвардии и вернулся в сопровождении ликующей толпы. 18 сентября он утвердил декрет собрания об уничтожении остатков феодализма. После мятежа 5 и 6 октября он переселился в Париж и впал в полную апатию; власть и влияние все больше переходили к учредительному собранию. В действительности он уже не царствовал, а присутствовал, изумленный и встревоженный, при смене событий, то приспособляясь к новым порядкам, то реагируя против них в виде тайных воззваний о помощи к иностранным державам.

Людовик и вся его семья в ночь на 21 июня 1791 года тайно выехали, в сопровождении трёх телохранителей, в карете в сторону восточной границы. Побег был подготовлен и осуществлён шведским дворянином Хансом Акселем фон Ферзеном, который был безумно влюблён в жену короля Марию-Антуанетту.

B Сент-Менеу почтмейстер Друэ увидел в уезжающей карете короля, но чтобы удостовериться в этом, он вскочил на коня и пустился вдогонку. В Варене, узнав в паже переодетого Людовика, он ударил в набат. Сбежались люди. Король и королева были задержаны и под конвоем возвращены в Париж. Они были встречены гробовым молчанием народа, столпившегося на улицах.

14 сентября 1791 года Людовик принес присягу новой конституции, но продолжал вести переговоры с эмигрантами и иностранными державами, даже когда официально грозил им через посредство своего жирондистского министерства, и 22 апреля 1792 года, со слезами на глазах, объявил войну Австрии. Отказ Людовика санкционировать декрет собрания против эмигрантов и мятежных священников и удаление навязанного ему патриотического министерства вызвали движение 20 июня 1792 года, с народной манифестацией, закончившейся вторжением в королевский дворец Тюильри, а доказанные сношения его с иностранными государствами и эмигрантами привели к восстанию 10 августа и низвержению монархии (21 сентября).

Людовик был заключен с семьей в Тампль и обвинен в составлении заговора против свободы нации и в ряде покушений на безопасность государства. 11 января 1793 года начался суд над королем в Конвенте. Людовик держал себя с большим достоинством и, не довольствуясь речами избранных им защитников, сам защищался против взводимых на него обвинений, ссылаясь на права, данные ему конституцией. 20 января он был приговорен к смертной казни большинством голосов: 383 против 310. Людовик с большим спокойствием выслушал приговор и 21 января взошёл на эшафот. Его последними словами на эшафоте были: „Я умираю невинным, я невиновен в преступлениях, в которых меня обвиняют. Говорю вам это с эшафота, готовясь предстать перед Богом. И прощаю всех, кто повинен в моей смерти»

Когда Людовика XVI вели на эшафот из Тампля, он спросил у палача, у последнего человека, к которому он мог обратиться:

 – «Братец, скажи, что слышно об экспедиции Лаперуза?»

Tu ti rimani omai; ché «l tempo è caro

in questo regno, sì ch’io perdo troppo

venendo teco sì a paro a paro». [93]

Qual esce alcuna volta di gualoppo

lo cavalier di schiera che cavalchi,

e va per farsi onor del primo intoppo, [96]

tal si partì da noi con maggior valchi;

e io rimasi in via con esso i due

che fuor del mondo sì gran marescalchi. [99]

Теперь простимся; время здесь всевластно,

А, идя равной поступью с тобой,

Я принужден терять его напрасно». [93]

Как, отделясь от едущих гурьбой,

Наездник мчит коня насколько можно,

Чтоб, ради славы, первым встретить бой, [96]

Так, торопясь, он зашагал тревожно;

И вновь со мной остались эти два,

Чье имя в мире было столь вельможно. [99]

Форезе извиняется перед Данте, ссылаясь на всевластие времени в Чистилище, которое он не хочет терять и срывается с места, как пришпоренный конь, рвущийся в атаку. С поэтом остаются два великих человека – Вергилий и Стаций.

E quando innanzi a noi intrato fue,

che li occhi miei si fero a lui seguaci,

come la mente a le parole sue, [102]

Уже его я различал едва,

И он не больше был доступен взгляду,

Чем были разуму его слова, [102]

Он смотрит вслед быстро удаляющемуся Форезе, не понимая ещё сказанных им пророческих слов, которые сбудутся спустя 50 лет.

parvermi i rami gravidi e vivaci

d’un altro pomo, e non molto lontani

per esser pur allora vòlto in laci. [105]

Vidi gente sott» esso alzar le mani

e gridar non so che verso le fronde,

quasi bramosi fantolini e vani [108]

che pregano, e «l pregato non risponde,

ma, per fare esser ben la voglia acuta,

tien alto lor disio e nol nasconde. [111]

Poi si partì sì come ricreduta;

e noi venimmo al grande arbore adesso,

che tanti prieghi e lagrime rifiuta. [114]

Когда живую, всю в плодах, громаду

Другого древа я увидел вдруг,

Крутого склона обогнув преграду. [105]

Я видел – люди, вскинув кисти рук,

Взывали к листьям, веющим широко,

Как просит детвора, теснясь вокруг, [108]

А окруженный не дает до срока,

Но, чтобы зуд желания возрос,

Приманку держит на виду высоко. [111]

Потом ушли, как пробудясь от грез.

Мы подступили, приближаясь слева,

К стволу, не внемлющему просьб и слез. [114]

Взорам поэта предстаёт громада дерева, усыпанного плодами. Вокруг люди, вскинув кисти рук, как дети, хотят дотянуться до его плодов, но не могут, так высоко висят на нём сочные плоды. Поняв, что сорвать плоды невозможно, люди, как пробудившись ото сна, уходят. Тогда он с проводниками подходят к дереву слева.

«Trapassate oltre sanza farvi presso:

legno è più sù che fu morso da Eva,

e questa pianta si levò da esso». [117]

Sì tra le frasche non so chi diceva;

per che Virgilio e Stazio e io, ristretti,

oltre andavam dal lato che si leva. [120]

«Идите мимо! Это отпрыск древа,

Которое растет на высотах

И от которого вкусила Ева». [117]

Так чей-то голос говорил в листах;

И мы, теснясь, запретные пределы

Вдоль кручи обогнули второпях. [120]

С дерева раздался голос, предупреждающий о том, что плоды его запретны людям. Это – отпрыск Древа познания добра и зла, растущего в Раю, того самого, вкусив от которого, Ева и Адам оставили людям в наследство первородный грех. Поэт, с проводниками торопясь, огибает запретный плод.

Поразительно, что здесь звучит фамилия Метастазио – Трапасси (Trapassate).

«Ricordivi», dicea, «d’i maladetti

nei nuvoli formati, che, satolli,

Tesëo combatter co» doppi petti; [123]

e de li Ebrei ch’al ber si mostrar molli,

per che no i volle Gedeon compagni,

quando inver» Madïan discese i colli». [126]

Sì accostati a l’un d’i due vivagni

passammo, udendo colpe de la gola

seguite già da miseri guadagni. [129]

«Припомните, – он говорил, – Нефелы

Проклятый род, когда он, сыт и пьян,

На бой с Тезеем ринулся, двутелый; [123]

И как вольготно пил еврейский стан,

За что и был отвергнут Гедеоном,

Когда с холмов он шел на Мадиан». [126]

Так, стороною, под нависшим склоном,

Мы шли и слушали про грех обжор,

Сопровожденный горестным уроном. [129]

Голос продолжает говорить, напоминая о сынах Нефелы, «двутелых» – кентаврах, которые, упившись на свадьбе Пирифоя, хотели похитить женщин, но Тезей и его товарищи одолели их (Метам., XII, 210—535).

Гедеон, выступив против мадианитян, отослал, как негодных, тех воинов, которые, придя к воде, пили «вольготно», став на колени (Суд. 7.5—8).

Из академической статьи:

Гедеон  – библейский персонаж Ветхого Завета, пятый по счёту из судей израильских, родился и был похоронен в Офре. Время деятельности Гедеона – XI век до н. э.

Пользуясь нравственным упадком и политической раздробленностью евреев, мадианитяне и другие «сыны Востока» предпринимали против них нашествия из года в год, потравляя засеянные поля, угоняя скот и расхищая всякое достояние. «И весьма обнищал Израиль» (Суд.6:6). Угнетение продолжалось семь лет, и только тогда, когда народ отчаялся в своём избавлении, явился Гедеон, «отважный воин», как показывает само его имя. Два старших брата его погибли в борьбе с врагами Израиля. Получив высшее призвание к избавлению народа, Гедеон с небольшим отрядом в 300 воинов сделал удачное ночное нападение на мадианитян, которых было «как саранча и как песка на берегу моря»; в ужасе и ночной суматохе они рубили друг друга, и в беспорядке бежали за Иордан, надолго оставив в покое Ханаан. Слава о победе Гедеона разнеслась по всей стране, и благодарный народ предлагал ему наследственное царское достоинство, и одновременно сменить форму правления на монархическую; но он отказался от этой власти, в которой видел нарушение теократо-республиканского принципа. Земля под его управлением благоденствовала сорок лет. Сам Гедеон дожил до глубокой старости, оставив от своих многих жён 70 сыновей.

В народе Гедеон получил также прозвание Иероваал, то есть «противоборец Ваалу», за то, что разрушил жертвенник, установленный в честь этого языческого божества.

В Православии почитается Святым в сонме пророков. Память совершается 26 сентября по юлианскому календарю (9 октября по григорианскому).

Росписи, посвящённые Гедеону, имелись в Средней (Золотой) палате Кремля. Димитрий Ростовский назвал одно из своих сочинений «Руно орошенное», намекая на популярную в христианстве трактовку эпизода с овечьей шерстью как прообраза Благовещения.

Poi, rallargati per la strada sola,

ben mille passi e più ci portar oltre,

contemplando ciascun sanza parola. [132]

«Che andate pensando sì voi sol tre?».

sùbita voce disse; ond» io mi scossi

come fan bestie spaventate e poltre. [135]

Потом, все трое, вышли на простор

И так прошли в раздумье, молчаливы,

За тысячу шагов, потупя взор. [132]

«О чем бы так задуматься могли вы?» —

Нежданный голос громко прозвучал,

Так что я вздрогнул, словно зверь пугливый. [135]

Выйдя на простор, поэты прошли уже больше тысячи шагов, когда над ними нежданно прозвучал громкий голос, заставивший Данте вздрогнуть: – «О чём вы так задумались?»

Drizzai la testa per veder chi fossi;

e già mai non si videro in fornace

vetri o metalli sì lucenti e rossi, [138]

com“ io vidi un che dicea: „S’a voi piace

montare in sù, qui si convien dar volta;

quinci si va chi vuole andar per pace». [141]

L’aspetto suo m’avea la vista tolta;

per ch’io mi volsi dietro a» miei dottori,

com» om che va secondo ch’elli ascolta. [144]

Я поднял взгляд; вовеки не блистал

Настолько ослепительно и ало

В горниле сплав стекла или металл, [138]

Как тот блистал, чье слово нас встречало:

«Чтобы подняться на гору, здесь вход;

Идущим к миру – здесь идти пристало». [141]

Мой взор затмился, встретив облик тот;

И я пошел вослед за мудрецами,

Как человек, когда на слух идет. [144]

Подняв взгляд, поэт увидел сверкающее ослепительнее алого расплава стекла или металла закатное Солнце, встречающего их. Встречающий приглашает их подняться на гору, ко входу, которым пристало идти идущим к миру. От ослепительного блеска закатного Солнца Данте слепнет и идёт вслед за мудрецами на слух.

E quale, annunziatrice de li albori,

l’aura di maggio movesi e olezza,

tutta impregnata da l’erba e da» fiori; [147]

tal mi senti» un vento dar per mezza

la fronte, e ben senti» mover la piuma,

che fé sentir d’ambrosïa l’orezza. [150]

E senti“ dir: „Beati cui alluma

tanto di grazia, che l’amor del gusto

nel petto lor troppo disir non fuma,

esurïendo sempre quanto è giusto!». [154]

И как перед рассветными лучами

Благоухает майский ветерок,

Травою напоенный и цветами, [147]

Так легкий ветер мне чело облек,

И я почуял перьев мановенье,

Распространявших амврозийный ток, [150]

И услыхал: «Блажен, чье озаренье

Столь благодатно, что ему чужда

Услада уст и вкуса вожделенье,

Чтоб не алкать сверх меры никогда». [154]

Поднявшись наверх, Данте ощущает лёгкий ветерок, словно от пернатых крыл, наполненный ароматами весны, как райской амброзией. То, что на дворе май, говорится открытым текстом. Голос приветствует поэтов и благословляет их воздержание.

Ч. XXIV.1. Картина И. Е. Репина (1844 – 1930 годы) «Экзамен в Царском Селе».

Старик Державин Гавриил Романович (1743 – 1816 годы) (по моей реконструкции, Данте (1715 – 1816 годы)) в красном (кардинальском, папском) мундире слушает стихотворение юного А. С. Пушкина (1799 – 1837 годы) «Воспоминание в Царском Селе» в 1814 году. На картине виден высокий рост Державина.

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил… А. С. Пушкин.

Ч. XXIV.2 Портрет поэта Гавриила Романовича Державина в 1801 году.

На портрете хорошо видны признаки высокого роста Державина – высоко посаженная голова, длинная шея, покатые плечи. При сравнении с портретами молодого императора Петра II (Рис. А. XVII.2) и стареющего папы Пия VI (Рис. А. XVII.3) можно увидеть хорошее портретное сходство (с поправкой на то, что это не фото, а работа художника).

Purgatorio – Canto XXV. Чистилище – Песня XXV

Восхождение в круг седьмой – Круг седьмой – Сладострастники

Ora era onde `l salir non volea storpio;

ché «l sole avëa il cerchio di merigge

lasciato al Tauro e la notte a lo Scorpio: [3]

Час понуждал быстрей идти по всклону,

Затем что солнцем полудённый круг

Был сдан Тельцу, а ночью – Скорпиону; [3]

День приблизился к полудню. На полуденном меридиане кульминировал Телец, в полночь – Скорпион, что соответствует второй половине мая 1743 года.

per che, come fa l’uom che non s’affigge

ma vassi a la via sua, che che li appaia,

se di bisogno stimolo il trafigge, [6]

così intrammo noi per la callaia,

uno innanzi altro prendendo la scala

che per artezza i salitor dispaia. [9]

E quale il cicognin che leva l’ala

per voglia di volare, e non s’attenta

d’abbandonar lo nido, e giù la cala; [12]

tal era io con voglia accesa e spenta

di dimandar, venendo infino a l’atto

che fa colui ch’a dicer s’argomenta. [15]

И словно тот, кто не глядит вокруг,

Но направляет к цели шаг упорный,

Когда ему помедлить недосуг, [6]

Мы, друг за другом, шли тесниной горной,

Где ступенéй стесненная гряда

Была как раз для одного просторной. [9]

Как юный аист крылья иногда

Поднимет к взлету и опустит снова,

Не смея оторваться от гнезда, [12]

Так и во мне, уже вспылать готова,

Тотчас же угасала речь моя,

И мой вопрос не претворялся в слово. [15]

Путники всходят вверх по склону холма, по узенькой тропинке друг за другом. Они не глядят по сторонам, упорно продвигаясь к цели, стараясь без промедления дойти до следующего населенного пункта. Данте, размышляя над только что увиденным, никак не может решиться задать возникший у него в голове вопрос (как птенец аиста, машущий крыльями в гнезде, не решающий от него оторваться). Речь его, готовая к выходу, угасает, не претворяясь в слова.

Non lasciò, per l’andar che fosse ratto,

lo dolce padre mio, ma disse: «Scocca

l’arco del dir, che «nfino al ferro hai tratto». [18]

Allor sicuramente apri» la bocca

e cominciai: «Come si può far magro

là dove l’uopo di nodrir non tocca?». [21]

Отец мой, видя, как колеблюсь я,

Сказал мне на ходу: «Стреляй же смело,

Раз ты свой лук напряг до острия!» [18]

Раскрыв уста уже не оробело:

«Как можно изнуряться, – я сказал, —

Там, где питать не требуется тело?» [21]

Вергилий, видя, что Данте мучится над каким-то вопросом, не решаясь задать его, призывает смелее говорить, раз вопрос уже созрел. Поэт задаёт вопрос: – «Если в Чистилище бестелесные души не требуют пищи и не испытывают физического голода, как и отчего они изнуряются?»

«Se t’ammentassi come Meleagro

si consumò al consumar d’un stizzo,

non fora“, disse, „a te questo sì agro; [24]

e se pensassi come, al vostro guizzo,

guizza dentro a lo specchio vostra image,

ciò che par duro ti parrebbe vizzo. [27]

Ma perché dentro a tuo voler t’adage,

ecco qui Stazio; e io lui chiamo e prego

che sia or sanator de le tue piage». [30]

«Припомни то, как Мелеагр сгорал,

Когда подверглась головня сожженью,

И минет горечь, – он мне отвечал. – [24]

И, рассудив, как всякому движенью

Движеньем вторят ваши зеркала,

Ты жесткое принудишь к размягченью. [27]

Но, чтобы мысль твоя покой нашла,

Вот Стаций здесь; и я к нему взываю,

Чтобы твоя болячка зажила». [30]

Из академической статьи:

Мелеагр  – в греческой мифологии – этолийский герой, сын калидонского царя Ойнея и его жены Алфеи (либо сын Алфеи от Ареса). Упомянут в «Илиаде».

Согласно мифу, после рождения Мелеагра, Алфее было предсказано, что ее сын умрет, как только догорит полено в очаге; Алфея немедленно выхватила полено из огня и спрятала его в сундук.

Участник похода аргонавтов. На погребальных играх по Пелию победил в метании копья.

Центральный персонаж Калидонской охоты. Источником славы Мелеагра послужил недосмотр его отца. Однажды, когда Ойней участвовал в празднике урожая, он принёс благодарственные жертвы всем богам, но забыл про богиню охоты Артемиду. Оскорблённая Артемида в отместку наслала на Калидон чудовищного вепря, который губил урожай, выворачивал с корнем деревья, убивал скот и людей.

Мелеагр решил разделаться с этим чудовищем и пригласил себе в помощь прославленных героев, вместе с которыми он участвовал в походе аргонавтов: Кастора и Полидевка, Тесея, Ясона, Иолая, Пирифоя, Пелея, Теламона и других. При этом у Мелеагра завязался роман с Аталантой. После тяжелой облавы, в ходе которой вепрь смертельно ранил Анкея, Аталанте удалось поразить его стрелой, а затем обессиленного вепря добил своим копьём Мелеагр. Копье, которым убил вепря, он посвятил в храм Аполлона в Сикионе.

В ходе возникшего спора из-за шкуры зверя, которую должен был получить наиболее отличившийся, Мелеагр присудил трофей Аталанте, но у девушки отнял его Плексипп, дядя Мелеагра по матери. Взбешенный Мелеагр убил Плексиппа и двух его братьев. Согласно другому описанию, производя раздел добычи, он взял себе голову и шкуру, но Артемида посеяла раздор среди героев, и куреты и сыновья Фестия потребовали себе половину, и Мелеагр убил сыновей Фестия.

В свою очередь Алфея, разгневавшись из-за гибели братьев, бросила полено в огонь и умертвила сына; но затем, в раскаянии, повесилась, а сестры Мелеагра, оплакивавшие брата, были превращены Артемидой в цесарок. (Метам., VIII, 270—545).

По другой версии, изложенной Гомером в «Илиаде», из-за шкуры калидонского вепря возникла война между калидонцами и жителями соседнего города Плеврона. В этой войне Мелеагр убил одного из братьев Алфеи, навлек этим проклятие матери и, потрясенный этим, оставался дома, хотя враги подступили к самому Калидону. Сдавшись затем на уговоры своей жены Клеопатры, он выступил против врагов, отогнал их, но сам погиб. В поэмах «Великие Эои» и «Миниаде» одинаково сказано, что Аполлон пришел на помощь куретам против этолийцев и убил Мелеагра.

Этим примером Вергилий поясняет, что души могут чахнуть без видимой, казалось бы, причины. Как всякому движенью движеньем вторят ваши зеркала – так и оболочка душ отражает их внутреннее состояние. Затем он отсылает Данте с его вопросом к Стацию.

«Se la veduta etterna li dislego»,

rispuose Stazio, «là dove tu sie,

discolpi me non potert» io far nego». [33]

«Прости, что вечный строй я излагаю

В твоем присутствии, – сказал поэт. —

Но отказать тебе я не дерзаю». [33]

Стаций просит прощения у Вергилия за то, что он при нём, как при старшем, будет излагать вечные истины, но отказать ему в ответе он не может.

Poi cominciò: «Se le parole mie,

figlio, la mente tua guarda e riceve,

lume ti fiero al come che tu die. [36]

Sangue perfetto, che poi non si beve

da l’assetate vene, e si rimane

quasi alimento che di mensa leve, [39]

prende nel core a tutte membra umane

virtute informativa, come quello

ch’a farsi quelle per le vene vane. [42]

Ancor digesto, scende ov» è più bello

tacer che dire; e quindi poscia geme

sovr» altrui sangue in natural vasello. [45]

Потом он начал: «Если мой ответ

Ты примешь в разуменье, сын мой милый,

То сказанному «как» прольется свет. [36]

Беспримесная кровь, которой жилы

Вобрать не могут в жаждущую пасть,

Как лишнее, чего доесть нет силы, [39]

Приемлет в сердце творческую власть

Образовать собой все тело ваше,

Как в жилах кровь творит любую часть. [42]

Очистясь вновь и в то сойдя, что краше

Не называть, впоследствии она

Сливается с чужой в природной чаше. [45]

Стаций приступает к повествованию. Он говорит, что беспримесная кровь, движущаяся в нас, принимает в сердце власть к сотворению всего нашего тела. Есть часть крови, которой жилы – кровеносные сосуды не в силах доесть, поэтому она очищается и, сойдя в то, что Стаций не называет (в половые органы человека), сливается с чужой кровью в природной чаше – женском лоне.

Ivi s’accoglie l’uno e l’altro insieme,

l’un disposto a patire, e l’altro a fare

per lo perfetto loco onde si preme; [48]

e, giunto lui, comincia ad operare

coagulando prima, e poi avviva

ciò che per sua matera fé constare. [51]

Anima fatta la virtute attiva

qual d’una pianta, in tanto differente,

che questa è in via e quella è già a riva, [54]

tanto ovra poi, che già si move e sente,

come spungo marino; e indi imprende

ad organar le posse ond» è semente. [57]

Здесь та и эта соединена,

Та – покоряясь, эта – созидая,

Затем что в высшем месте рождена. [48]

Смешавшись с той и к делу приступая,

Она ее сгущает, сгусток свой,

Раз созданный, помалу оживляя. [51]

Зиждительная сила, став душой,

Лишь тем отличной от души растенья,

Что та дошла, а этой – путь большой, [54]

Усваивает чувства и движенья,

Как гриб морской, и нужные дает

Зачатым свойствам средства выраженья. [57]

Стаций, по современным его веку понятиям, называет женскую кровь покоряющейся, а мужскую – созидающей, рожденной в высшем месте – мужчине. Смешавшись, обе крови создают сгусток, растущий и оживляющийся. Живительная сила души человека тем отличается от души растений, что душа растения формируется окончательно, а душе человека предстоит долгий путь становления, обучения, усвоения чувств и движений и постоянный рост, чтобы дать средства выражения зачатым свойствам человека. Он сравнивает душу с морским грибом, также имеющем чувства и ощущения, но не обладающим разумом.

Or si spiega, figliuolo, or si distende

la virtù ch»è dal cor del generante,

dove natura a tutte membra intende. [60]

Ma come d’animal divegna fante,

non vedi tu ancor: quest» è tal punto,

che più savio di te fé già errante, [63]

sì che per sua dottrina fé disgiunto

da l’anima il possibile intelletto,

perché da lui non vide organo assunto. [66]

Apri a la verità che viene il petto;

e sappi che, sì tosto come al feto

l’articular del cerebro è perfetto, [69]

Так ширится, мой сын, и так растет

То, что в родящем сердце пребывало,

Где естество всю плоть предсоздает. [60]

Но уловить, как тварь младенцем стала,

Не так легко, и здесь ты видишь тьму;

Мудрейшего, чем ты, она сбивала, [63]

И он учил, что, судя по всему,

Душа с возможным разумом не слита,

Затем что нет вместилища ему. [66]

Но если правде грудь твоя открыта,

Знай, что, едва зародыш завершён

И мозговая ткань вполне развита, [69]

Так развивается, растёт и мужает Человек, вместе с ним растут возможности его души и Разума. Уловить ту грань, когда тварь становится младенцем, нелегко. Это не всегда доступно и мудрейшим, таким как Аверроэс, арабский философ XII века. Он учил, что душа при рождении ещё не слита с возможным разумом, не видя в зародыше вместилища для последнего. Но, правда сказать, развившийся зародыш обладает уже и вполне развившейся мозговой тканью.

lo motor primo a lui si volge lieto

sovra tant» arte di natura, e spira

spirito novo, di vertù repleto, [72]

che ciò che trova attivo quivi, tira

in sua sustanzia, e fassi un’alma sola,

che vive e sente e sé in sé rigira. [75]

E perché meno ammiri la parola,

guarda il calor del sole che si fa vino,

giunto a l’omor che de la vite cola. [78]

Прадвижитель, в веселии склонён,

Прекрасный труд природы созерцает,

И новый дух в него вдыхает он, [72]

Который все, что там росло, вбирает;

И вот душа, слиянная в одно,

Живет, и чувствует, и постигает. [75]

И если то, что я сказал, темно,

Взгляни, как в соке, что из лоз сочится,

Жар солнца превращается в вино. [78]

Прадвижитель – Создатель, созерцая новое прекрасное творение природы, вдыхает в него новый дух, который вбирая в себя всё, что росло, начинает жить, чувствовать и постигать мир. При этом из сока жизни под действием жара Перводвигателя рождается вино разума.

Quando Làchesis non ha più del lino,

solvesi da la carne, e in virtute

ne porta seco e l’umano e «l divino: [81]

l’altre potenze tutte quante mute;

memoria, intelligenza e volontade

in atto molto più che prima agute. [84]

Sanza restarsi, per sé stessa cade

mirabilmente a l’una de le rive;

quivi conosce prima le sue strade. [87]

Когда ж у Лáхезис весь лен ссучится,

Душа спешит из тела прочь, но в ней

И бренное, и вечное таится. [81]

Безмолвствуют все свойства прежних дней;

Но память, разум, воля – те намного

В деянии становятся острей. [84]

Она летит, не медля у порога,

Чудесно к одному из берегов;

Ей только здесь ясна ее дорога. [87]

Когда же плоть умирает (парка Лахезис заканчивает сучить пряжу жизни Человека), душа спешит прочь из бренного тела, но в ней сохраняется и становятся острей память, разум, воля, несмотря на то, что все свойства, накопленные ею при жизни плоти, безмолвствуют. И душа летит к одному из берегов Лимба дорогой, ясной ей одной, чтобы переправиться оттуда либо на челне Ангела в Чистилище, либо на ладье Харона в Ад.

Tosto che loco lì la circunscrive,

la virtù formativa raggia intorno

così e quanto ne le membra vive. [90]

E come l’aere, quand» è ben pïorno,

per l’altrui raggio che «n sé si reflette,

di diversi color diventa addorno; [93]

così l’aere vicin quivi si mette

e in quella forma ch»è in lui suggella

virtüalmente l’alma che ristette; [96]

Чуть дух очерчен местом, вновь готов

Поток творящей силы излучаться,

Как прежде он питал плотской покров. [90]

Как воздух, если в нем пары клубятся

И чуждый луч их мгла в себе дробит,

Различно начинает расцвечаться, [93]

Так ближний воздух принимает вид,

В какой его, воздействуя, приводит

Душа, которая внутри стоит. [96]

Как только душа займёт подобающее ей место, поток животворящей силы Перводвигателя вновь готов излучаться из неё так же, как он и прежде питал плотский покров. Поэтому, вокруг души, от излучения, в окружающем воздухе возникает видимая тень, принимающая вид плоти, в которой Человек ходил по земле при жизни и здесь её можно узнать по внешнему облику.

e simigliante poi a la fiammella

che segue il foco là «vunque si muta,

segue lo spirto sua forma novella. [99]

Però che quindi ha poscia sua paruta,

è chiamata ombra; e quindi organa poi

ciascun sentire infino a la veduta. [102]

Quindi parliamo e quindi ridiam noi;

quindi facciam le lagrime e ' sospiri

che per lo monte aver sentiti puoi. [105]

Secondo che ci affliggono i disiri

e li altri affetti, l’ombra si figura;

e quest» è la cagion di che tu miri». [108]

И как сиянье повсеместно ходит

За пламенем и неразрывно с ним,

Так новый облик вслед за духом бродит [99]

И, так как тот через него стал зрим,

Зовется тенью; ею создаются

Орудья чувствам – зренью и другим. [102]

У нас владеют речью и смеются,

Нам свойственны и плач, и вздох, и стон,

Как здесь они, ты слышал, раздаются. [105]

И все, чей дух взволнован и смущён,

Сквозит в обличье тени; оттого-то

И был ты нашим видом удивлён». [108]

Новый облик неразрывно связан с духом; один становится зримым через другой (как сиянье последует за пламенем) и ими создаются орудия чувств: зрение, слух, владения речью, смех и плач. Всё это остаётся в душе после смерти тела; сохраняет тень и облик тела. Стаций расходится с Фомой Аквинским, утверждавшим, что душа, покинув тело, становится вполне бестелесной.