Текст книги "Данте. Демистификация. Долгая дорога домой. Том IV"
Автор книги: Аркадий Казанский
Жанр:
Научпоп
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)
e cantava `Beati mundo corde!»
in voce assai più che la nostra viva. [9]
Poscia «Più non si va, se pria non morde,
anime sante, il foco: intrate in esso,
e al cantar di là non siate sorde», [12]
ci disse come noi li fummo presso;
per ch’io divenni tal, quando lo «ntesi,
qual è colui che ne la fossa è messo. [15]
In su le man commesse mi protesi,
guardando il foco e imaginando forte
umani corpi già veduti accesi. [18]
«Beati mundo corde!» воспевая
Звучней, чем песни на земле звучны,
Он высился вне пламени, у края. [9]
«Святые души, вы пройти должны
Укус огня; идите в жгучем зное
И слушайте напев с той стороны!» [12]
Он подал нам напутствие такое,
И, слыша эту речь, я стал как тот,
Кто будет в недро погружен земное. [15]
Я, руки сжав и наклонясь вперед,
Смотрел в огонь, и в памяти ожили
Тела людей, которых пламя жжет. [18]
Ангел воспел: «Beati mundo corde!» (лат.) – «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят!» (Мф. 5 8), Завет Христа из Нагорной проповеди. Ангел предлагает Данте и идущим с ним пройти через жгучий зной, чтобы очиститься окончательно. После очищения огнём, он должен выйти на другую сторону, на звук напева.
Поэт в смятении. Ему кажется, что его снова отправляют на круги Ада. Перед его мысленным взором пробегают картины сжигаемых на кострах людей, одним из которых был горячо любимый им учитель – сожженный инквизицией на костре Джордано (Филиппо) Бруно. Кроме того, он вспоминает сожженные заживо тела при катастрофическом извержении Везувия.
Volsersi verso me le buone scorte;
e Virgilio mi disse: «Figliuol mio,
qui può esser tormento, ma non morte. [21]
Ricorditi, ricorditi! E se io
sovresso Gerïon ti guidai salvo,
che farò ora presso più a Dio? [24]
Credi per certo che se dentro a l’alvo
di questa fiamma stessi ben mille anni,
non ti potrebbe far d’un capel calvo. [27]
E se tu forse credi ch’io t’inganni,
fatti ver» lei, e fatti far credenza
con le tue mani al lembo d’i tuoi panni. [30]
Pon giù omai, pon giù ogne temenza;
volgiti in qua e vieni: entra sicuro!».
E io pur fermo e contra coscïenza. [33]
Quando mi vide star pur fermo e duro,
turbato un poco disse: «Or vedi, figlio:
tra Bëatrice e te è questo muro». [36]
Тогда ко мне поэты обратили
Свой взгляд. «Мой сын, переступи порог:
Здесь мука, но не смерть, – сказал Вергилий. [21]
Ты – вспомни, вспомни!.. Если я помог
Тебе спуститься вглубь на Герионе,
Мне ль не помочь, когда к нам ближе Бог? [24]
И знай, что если б в этом жгучем лоне
Ты хоть тысячелетие провел,
Ты не был бы и нá волос в уроне. [27]
И если б ты проверить предпочёл,
Что я не обманул тебя нимало,
Стань у огня и поднеси подол. [30]
Отбрось, отбрось все, что твой дух сковало!
Взгляни – и шествуй смелою стопой!»
А я не шел, как совесть ни взывала. [33]
При виде черствой косности такой
Он, чуть смущенный, молвил: «Сын, ведь это
Стена меж Беатриче и тобой». [36]
Вергилий уговаривает Данте переступить порог, уверяя, что в этом нет ничего страшного. Во всяком случае, это не страшнее ночного спуска на Герионе. Он говорит, что в этом огне, проведи хоть тысячелетие, ни волос с головы не упадёт. Он предлагает попробовать огонь, если не рукой, хотя бы краем платья. Однако поэт, убоявшись, упрямится и Вергилий, смущенный этой робостью, прибегает к крайнему средству, говоря, что этот огонь – стена между ним и Беатриче.
Что за порог предстоит переступить поэту? Это порог русской или, скорее, раскалённой финской бани, из распахнутой двери которой вырываются, похожие на дым, клубы горячего пара. Человека, впервые увидевшего финскую баню, нелегко уговорить войти в неё. Но это, пройдя кругами Ада и Чистилища, обязательно необходимо сделать, чтобы окончательно очиститься телесно и духовно. Да и, в конце концов, нельзя же непомытым предстать перед Беатриче.
Come al nome di Tisbe aperse il ciglio
Piramo in su la morte, e riguardolla,
allor che «l gelso diventò vermiglio; [39]
così, la mia durezza fatta solla,
mi volsi al savio duca, udendo il nome
che ne la mente sempre mi rampolla. [42]
Ond ei crollò la fronte e disse: «Come!
volenci star di qua?»; indi sorrise
come al fanciul si fa chȏ vinto al pome. [45]
Poi dentro al foco innanzi mi si mise,
pregando Stazio che venisse retro,
che pria per lunga strada ci divise. [48]
Как очи, угасавшие для света,
На имя Фисбы приоткрыл Пирам
Под тутом, ставшим кровяного цвета, [39]
Так, умягчен и больше не упрям,
Я взор к нему направил молчаливый,
Услышав имя, милое мечтам. [42]
А он, кивнув, сказал: «Ну как, ленивый?
Чего мы ждем?» И улыбнулся мне,
Как мальчику, прельстившемуся сливой. [45]
И он передо мной исчез в огне,
Прося, чтоб Стаций третьим шел, доныне
Деливший нас в пути по крутизне. [48]
Юноша Пирам, думая, что его возлюбленную Фисбу растерзала львица, заколол себя мечом. На зов подоспевшей Фисбы он в последний раз открыл глаза. Тутовое дерево, обрызганное кровью Пирама, налилось красным соком, и ягоды его почернели (Метам., IV, 55—166).
К поэту приходит решимость при имени Беатриче. Решившись, он поворачивается к Вергилию. Тот, увидя, что он решился, улыбается ему, просит, чтобы Стаций шёл третьим и исчезает в клубах банного пара.
Sì com» fui dentro, in un bogliente vetro
gittato mi sarei per rinfrescarmi,
tant era ivi lo «ncendio sanza metro. [51]
Lo dolce padre mio, per confortarmi,
pur di Beatrice ragionando andava,
dicendo: «Li occhi suoi già veder parmi». [54]
Guidavaci una voce che cantava
di là; e noi, attenti pur a lei,
venimmo fuor là ove si montava. [57]
`Venite, benedicti Patris mei»,
sonò dentro a un lume che lì era,
tal che mi vinse e guardar nol potei. [60]
Вступив, я был бы рад остыть в пучине
Кипящего стекла, настолько злей
Был непомерный зной посередине. [51]
Мой добрый вождь, чтобы я шел смелей,
Вел речь о Беатриче, повторяя:
«Я словно вижу взор ее очей». [54]
Нас голос вел, сквозь пламя призывая;
И, двигаясь туда, где он звенел,
Мы вышли там, где есть тропа крутая. [57]
Он посреди такого света пел
«Venite, benedicti Patris mei!»,
Что яркости мой взгляд не одолел. [60]
Вступив в парную, поэт ощущает нестерпимый зной, который он сравнивает с жаром кипящего стекла – на самом деле, воды, кипящей в котле на камнях в середине бани. Вергилий приступает к делу: подбадривая Данте тем, что уже видит взор очей Беатриче, хлещет вениками, смывая всю грязь с него, не забывая плескать на раскалённые камни бани. Поэт, покорившись его воле, понемногу привыкает к жару бани и размякает. Омывшись, они все вместе выходят на свет, кажущийся очень ярким после полумрака бани.
«Venite, benedicti Patris mei!» (лат.) – «Придите, благословенные отца моего!» – встретил Ангел поэтов строками Евангелия (Мф 25 34—40).
Солнце, находящееся на закате, слепит глаза.
«Lo sol sen va», soggiunse, «e vien la sera;
non v’arrestate, ma studiate il passo,
mentre che l’occidente non si annera». [63]
Dritta salia la via per entro «l sasso
verso tal parte ch’io toglieva i raggi
dinanzi a me del sol ch’era già basso. [66]
E di pochi scaglion levammo i saggi,
che «l sol corcar, per l’ombra che si spense,
sentimmo dietro e io e li miei saggi. [69]
«Уходит солнце, скоро ночь. Быстрее
Идите в гору, – он потом сказал, —
Пока закатный край не стал чернее». [63]
Тропа шла прямо вверх среди двух скал
И так, что свет последних излучений
Я пред собой у солнца отнимал; [66]
Преодолев немногие ступени,
Мы ощутили солнечный заход
Там, сзади нас, по угасанью тени. [69]
Ангел торопит путников подниматься от реки, на берегу которой стоит баня, в гору, к дому, пока Солнце не село и не наступила ночь. Поднимаясь по крутой тропинке, вырубленной в скалистом берегу, Данте едва поспевает за солнечной тенью; поднявшись наверх, ощущает заход Солнца по отсутствию тени сзади себя и сопровождающих его поэтов.
E pria che «n tutte le sue parti immense
fosse orizzonte fatto d’uno aspetto,
e notte avesse tutte sue dispense, [72]
ciascun di noi d’un grado fece letto;
ché la natura del monte ci affranse
la possa del salir più e «l diletto. [75]
Quali si stanno ruminando manse
le capre, state rapide e proterve
sovra le cime avante che sien pranse, [78]
tacite a l’ombra, mentre che «l sol ferve,
guardate dal pastor, che «n su la verga
poggiato sȏ e lor di posa serve; [81]
e quale il mandrïan che fori alberga,
lungo il pecuglio suo queto pernotta,
guardando perché fiera non lo sperga; [84]
tali eravamo tutti e tre allotta,
io come capra, ed ei come pastori,
fasciati quinci e quindi d’alta grotta. [87]
И прежде чем огромный небосвод
Так потемнел, что все в нем стало схоже
И щедрой ночи наступил черёд, [72]
Для нас ступени превратились в ложе,
Затем что горный мрак от нас унес
И мощь к подъему, и желанье тоже. [75]
Как, мямля жвачку, тихнет стадо коз,
Которое, пока не стало сыто,
Спешило вскачь с утеса на утес, [78]
И ждет в тени, пока жара разлита,
А пастырь, опершись на посошок,
Стоит вблизи, чтоб им была защита, [81]
И как овчар, от хижины далек,
С гуртом своим проводит ночь в покое,
Следя, чтоб зверь добычу не увлек; [84]
Так в эту пору были мы все трое,
Я – за козу, они – за сторожей,
Замкнутые в ущелие крутое. [87]
Какая же русская баня без водки, жар которой, разлитый по чаркам, прямо упоминает Данте. Поэты успели до наступления темноты расположиться на вечерю и ночлег и, утомлённый тяжелой дорогой, баней и выпитой после бани водкой, первым засыпает он, а Вергилий и Стаций ещё долго сидят, беседуя, предаваясь отдыху и воспоминаниям за чаркой водки, как пастыри, сторожащие вверенное им стадо коз.
Poco parer potea lì del di fori;
ma, per quel poco, vedea io le stelle
di lor solere e più chiare e maggiori. [90]
Sì ruminando e sì mirando in quelle,
mi prese il sonno; il sonno che sovente,
anzi che «l fatto sia, sa le novelle. [93]
Ne l’ora, credo, che de l’orïente
prima raggiò nel monte Citerea,
che di foco d’amor par sempre ardente, [96]
Простор был скрыт громадами камней,
Но над тесниной звезды мне сияли,
Светлее, чем обычно, и крупней. [90]
Так, полон дум и, глядя в эти дали,
Я был охвачен сном; а часто сон
Вещает то, о чем и не гадали. [93]
Должно быть, в час, когда на горный склон
С востока Цитерея засияла,
Чей свет как бы любовью напоен, [96]
Ночующему под открытым небом в срубе поэту, становятся видны яркие звёзды, видимые из глубины сруба гораздо светлее и крупнее, чем под открытым небом. Но сон скоро сморил его, и когда с запада засияла Цитерея – Венера, богиня Любви, ему приснился сон.
Обращаю внимание, что в тексте снова указан восток (de l’orïente), что даёт неверное положение Венеры в этот день. Здесь Данте делает второй оборот серебряного своего ключа, запирающего пять веков. Эту ситуацию я разобрал (Чист. Песнь I). В Южном полушарии, где находится поэт (хотя и мысленно), слева (оrïente) находится именно Запад. И Венера в этом случае загорается на Западе, слева от наблюдающего.
giovane e bella in sogno mi parea
donna vedere andar per una landa
cogliendo fiori; e cantando dicea: [99]
«Sappia qualunque il mio nome dimanda
ch’i» mi son Lia, e vo movendo intorno
le belle mani a farmi una ghirlanda. [102]
Per piacermi a lo specchio, qui m’addorno;
ma mia suora Rachel mai non si smaga
dal suo miraglio, e siede tutto giorno. [105]
Ell» è d’i suoi belli occhi veder vaga
com» io de l’addornarmi con le mani;
lei lo vedere, e me l’ovrare appaga». [108]
Мне снилось – на лугу цветы сбирала
Прекрасная и юная жена,
И так она, сбирая, напевала: [99]
«Чтоб всякий ведал, как я названа,
Я – Лия, и, прекрасными руками
Плетя венок, я здесь брожу одна. [102]
Для зеркала я уберусь цветами;
Сестра моя Рахиль с его стекла
Не сводит глаз и недвижима днями. [105]
Ей красота ее очей мила,
Как мне – сплетенный мной убор цветочный;
Ей любо созерцанье, мне – дела». [108]
Ему снится прекрасная, юная жена, сбирающая на лугу цветы и напевающая песню. Она зовёт себя: Лия, сестра Рахили. Лия – символ жизни деятельной, Рахиль – символ жизни созерцательной, – прообраз Беатриче. Вергилий, вовремя поспевший на помощь к Данте, упоминает вместе Беатриче и Рахиль, следовательно, Лия – посланница Беатриче.
E già per li splendori antelucani,
che tanto a» pellegrin surgon più grati,
quanto, tornando, albergan men lontani, [111]
le tenebre fuggian da tutti lati,
e «l sonno mio con esse; ond» io leva’mi,
veggendo i gran maestri già levati. [114]
Но вот уже перед зарей восточной,
Которая скитальцам тем милей,
Чем ближе к дому их привал полночный, [111]
Везде бежала тьма, и сон мой с ней;
Тогда я встал с одра отдохновенья,
Увидя вставшими учителей. [114]
Вот и подтверждение того, что поэт увидел Венеру перед сном на Западе. Он просыпается перед утренней зарёй, отдохнувший и посвежевший и видит своих спутников, уже вставшими. Ночь в это время близка к половине суток, так что времени выспаться всем хватает.
«Quel dolce pome che per tanti rami
cercando va la cura de» mortali,
oggi porrà in pace le tue fami». [117]
Virgilio inverso me queste cotali
parole usò; e mai non furo strenne
che fosser di piacere a queste iguali. [120]
Tanto voler sopra voler mi venne
de l’esser sù, ch’ad ogne passo poi
al volo mi sentia crescer le penne. [123]
«Тот сладкий плод, который поколенья
Тревожно ищут по стольким ветвям,
Сегодня утолит твои томленья». [117]
Со мною говоря, к таким словам
Прибег Вергилий; вряд ли чья щедрота
Была безмерней по своим дарам. [120]
За мигом миг во мне росла охота
Быть наверху, и словно перья крыл
Я с каждым шагом ширил для полета. [123]
Вергилий ещё раз напоминает Данте, что цель их путешествия близка; они сегодня же её достигнут. Окрыленный его словами, поэт буквально бегом поднимается на гору, готовый расправить крылья и взлететь. Путь их идёт вдоль речки Валдайки, в сторону Валдайского озера.
Come la scala tutta sotto noi
fu corsa e fummo in su «l grado superno,
in me ficcò Virgilio li occhi suoi, [126]
e disse: «Il temporal foco e l’etterno
veduto hai, figlio; e se» venuto in parte
dov» io per me più oltre non discerno. [129]
Tratto t’ho qui con ingegno e con arte;
lo tuo piacere omai prendi per duce;
fuor se» de l’erte vie, fuor se» de l’arte. [132]
Vedi lo sol che «n fronte ti riluce;
vedi l’erbette, i fiori e li arbuscelli
che qui la terra sol da sé produce. [135]
Mentre che vegnan lieti li occhi belli
che, lagrimando, a te venir mi fenno,
seder ti puoi e puoi andar tra elli. [138]
Non aspettar mio dir più né mio cenno;
libero, dritto e sano è tuo arbitrio,
e fallo fora non fare a suo senno:
per ch’io te sovra te corono e mitrio». [142]
Когда под нами весь уклон проплыл
И мы достигли высоты конечной,
Ко мне глаза Вергилий устремил, [126]
Сказав: «И временный огонь, и вечный
Ты видел, сын, и ты достиг земли,
Где смутен взгляд мой, прежде безупречный. [129]
Тебя мой ум и знания вели;
Теперь своим руководись советом:
Все кручи, все теснины мы прошли. [132]
Вот солнце лоб твой озаряет светом;
Вот лес, цветы и травяной ковер,
Самовозросшие в пространстве этом. [135]
Пока не снизошел счастливый взор
Той, что в слезах тогда пришла за мною,
Сиди, броди – тебе во всем простор. [138]
Отныне уст я больше не открою;
Свободен, прям и здрав твой дух; во всем
Судья ты сам; я над самим тобою
Тебя венчаю митрой и венцом». [142]
Когда поэт со спутниками достиг конечной высоты, подойдя к берегу Валдайского озера, окруженного густым лесом, лугами, покрытыми весенними цветами и травяным ковром, Вергилий произносит напутственное слово Данте:
«Мой сын, ты видел и Ад и Чистилище, видел временный огонь и вечный и ты достиг той земли, где сам я не бывал – порога Земного Рая. Теперь, пока ты не встретишься с Беатриче, которая в слезах пришла за мной, умоляя спасти тебя, ты сам себе судья и хозяин. Я на этом умолкаю, а тебя ждёт венчание митрой и венцом – сначала производство в священнический сан, затем, через много лет, венчание папской тиарой, я же, со своей стороны, венчаю тебя также митрой и венцом над самим тобою. Пусть будет дух твой свободен, прям и здрав. Теперь я умолкаю, и больше ты меня не услышишь».
Яков Ефимович Лизогуб не стал дожидаться приезда императорского кортежа, а отправился в обратный путь, по неотложным делам, оставив Данте в компании Стация. Стоит ли и говорить о том, что поэт свято выполнил в Комедии завет своего великого проводника!
Как это было:
Глаза еле смогли приоткрыться. В полумраке крытых саней Пётр увидел склонившееся над ним лицо Генерального обозного Войска Запорожского Якова Лизогуба. Сани бежали по снежной дороге, слегка покачиваясь и подпрыгивая на неровностях. Заходящее Солнце светило через маленькое окошечко саней. Пётр лежал на перине, под медвежьей полстью, руки и ноги отказывались слушаться.
«Где я, Яков?» – спросил он Лизогуба: – «Почему мы в дороге? Я не чувствую себя».
«Всё хорошо, Ваше Величество» – ответил Яков: – «Заболели Вы, вот везём на лечение. Кушать хотите?»
«Да, очень хочу» – сказал Пётр, почувствовав сильный голод. Яков крикнул, сани остановились. Спустя малое время дверца саней открылась, через неё внутрь проник маленький, юркий, чернявый казачок с горшком в руках, от которого шёл вкусный пар. За ним появился незнакомец в одежде монаха, с острым лицом и сверлящим взглядом глубоко посаженных серых глаз; в руках у него была бутыль.
«Это Оськин, только свистни, он тут как тут» – показывая на казачка, сказал Яков: – «А это – падре Филиппо, лекарь, будьте покойны, Ваше Величество, он Вас обязательно вылечит».
Оськин споро, неожиданно легко приподнял Петра, подоткнув ему под спину пару подушек, руки его оказались твёрдыми, как железо. Открыв горшок, он, ловко орудуя деревянной ложкой, покормил с неё Петра, пока тот не замотал головой. Падре Филиппо, открыв бутыль, налил из неё в чарку и поднёс ко рту Петра.
«Выпейте, Ваше Величество, лекарство, сейчас полегчает» – сказал Яков. Пётр выпил чарку сладкого вина, отдающего запахом полыни и чего-то ещё. Тепло разлилось по телу, глаза стали закрываться сами, Оськин вытащил подушки и уложил Петра на перину.
«Ну вот, ещё сутки – двое проспит» – шепотом сказал Яков. Казачок и лекарь вылезли; сани тронулись быстро, возница торопился успеть до темноты на станцию.
Пейзаж за окошком повозки сменился; после зимней дороги пошли зелёные луга, сани сменились подрессоренной каретой, Пётр по-прежнему, просыпаясь, кушал и пил лекарство, сразу засыпая. Время от времени, вместо Оськина, появлялся молодой статный черноусый сотник, которого Яков называл Василием.
«Куда мы, Яков» – спрашивал Пётр изредка.
«В Италию, на лечение, к деду Вашему, Ваше Величество, по его именному указу» – отвечал Яков: – «Они потребовали доставить Вас к себе».
«Какому деду, Яков» – удивленно спрашивал Пётр.
«Вашему деду, императору Петру Великому, Ваше Величество» – отвечал Яков.
«Мой дед давно умер, Яков» – возражал Пётр: – «Ты меня обманываешь, вот я поправлюсь, я тебя накажу».
«Не умер Ваш дед, Ваше Величество» – возражал Яков: – «А отправился занять предназначенный ему Святой Великий престол в Италии».
«На небесах, что ли?» – допытывался Пётр: – «Вижу я, что ты заговорщик, везёшь меня, чтобы убить, Яков. Не надо меня убивать, Яков, лучше отпусти».
«Как можно, Ваше Величество?» – искренне возражал Яков: – «Жив Ваш дед, на престоле папском сидит, всем миром христианским правит, зовут его сейчас папа Бенедикт. Велел Вас к себе привести, как наследника Святого престола. Вот приедем, выздоровеете и будете с дедом у Везувия жить да поживать, да нас радовать».
«А как же Российский трон, Яков?» – спрашивал Пётр: – «Кто его сейчас занимает?»
«Тётушка Ваша, императрица Лизавета Петровна, по указу деда Вашего, императора Петра Алексеевича править Россией будет, не беспокойтесь, Ваше Величество. Да и Ваши права на трон остаются в неприкосновенности, это уж, как дед Ваш соизволит».
Разговоры быстро утомляли Петра; он снова засыпал. Падре Филиппо регулярно проверял его пульс и температуру, приподымал ему веки, заглядывая в глаза, после чего успокаивающе говорил что-то Якову. Тот напряженно слушал, покуривая люльку, задумавшись о чём-то.
Purgatorio – Canto XXVIII. Чистилище – Песня XXVIII
Земной Рай – Мательда
Vago già di cercar dentro e dintorno
la divina foresta spessa e viva,
ch’a li occhi temperava il novo giorno, [3]
sanza più aspettar, lasciai la riva,
prendendo la campagna lento lento
su per lo suol che d’ogne parte auliva. [6]
В великой жажде обойти дозором
Господень лес, тенистый и живой,
Где новый день смягчался перед взором, [3]
Я медленно от кручи круговой
Пошел нагорьем, и земля дышала
Со всех сторон цветами и травой. [6]
Поэт жаждет обойти и осмотреть открывшийся перед ним лес Земного Рая. Он медленно идёт по вершине холма, по зеленеющему ковру цветов и трав. Вторая половина мая – время массового цветения лесных и полевых разноцветов Европейской части России.
Un’aura dolce, sanza mutamento
avere in sé, mi feria per la fronte
non di più colpo che soave vento; [9]
per cui le fronde, tremolando, pronte
tutte quante piegavano a la parte
u» la prim» ombra gitta il santo monte; [12]
Ласкающее веянье, нимало
Не изменяясь, мне мое чело
Как будто нежным ветром обдавало [9]
И трепетную сень вершин гнело
В ту сторону, куда гора святая
Бросает тень, как только рассвело, – [12]
Лёгкий ветерок касается его лица, вершины деревьев сгибаются этим ветерком на Запад, куда ложатся тени ранним утром. В складках горы ещё таится ночная тень.
non però dal loro esser dritto sparte
tanto, che li augelletti per le cime
lasciasser d’operare ogne lor arte; [15]
ma con piena letizia l’ore prime,
cantando, ricevieno intra le foglie,
che tenevan bordone a le sue rime, [18]
tal qual di ramo in ramo si raccoglie
per la pineta in su «l lito di Chiassi,
quand» Ëolo scilocco fuor discioglie. [21]
Già m’avean trasportato i lenti passi
dentro a la selva antica tanto, ch’io
non potea rivedere ond“ io mi „ntrassi; [24]
Но все же не настолько их сгибая,
Чтобы умолкли птички, оробев
И все свои искусства прерывая: [15]
Они, ликуя посреди дерев,
Встречали песнью веянье востока
В листве, гудевшей их стихам припев, [18]
Тот самый, что в ветвях растет широко,
Над взморьем Кьясси наполняя бор,
Когда Эол освободит Сирокко. [21]
Я между тем так далеко простер
Мой путь сквозь древний лес, что понемногу
Со всех сторон замкнулся кругозор. [24]
Ветерок не сильный и не мешает пению птиц, вторя их трелям аккомпанементом весеннего шума. Соловьи ещё поют утренние песни, пичужки снуют по деревьям, начинается пересмешка певчих дроздов, со всех сторон доносится токование тетеревов. Брачные песни множества птиц наполняют весенний лес музыкой Вечной Любви!
Гул в кронах деревьев напоминает Поэту гул над взморьем Кьясси – в кронах соснового леса (Pineta) на берегу Адриатического моря, к югу от Равенны.
Эта местность носит название Chiassi, или Classe (от лат. classis – флот), потому что во времена императорского Рима здесь был расположен морской порт (Portus Classis) Равенны. Впоследствии море отступило к востоку. Эол – царь ветров, держащий их, скованными в пещере и выпускающий их по произволу. Сирокко – юго-восточный ветер.
Постепенно поэт углубился в древний лес; тот сомкнулся вокруг него, закрыв от взора горизонт.
ed ecco più andar mi tolse un rio,
che «nver» sinistra con sue picciole onde
piegava l’erba che «n sua ripa uscìo. [27]
Tutte l’acque che son di qua più monde,
parrieno avere in sé mistura alcuna
verso di quella, che nulla nasconde, [30]
avvegna che si mova bruna bruna
sotto l’ombra perpetüa, che mai
raggiar non lascia sole ivi né luna. [33]
Coi piè ristetti e con li occhi passai
di là dal fiumicello, per mirare
la gran varïazion d’i freschi mai; [36]
И вдруг поток мне преградил дорогу,
Который мелким трепетом волны
Клонил налево травы по отлогу. [27]
Чистейшие из вод земной страны
Наполнены как будто мутью сорной
Пред этою, сквозной до глубины, [30]
Хотя она струится черной-черной
Под вековечной тенью, для лучей
И солнечных, и лунных необорной. [33]
Остановясь, я перешел ручей
Глазами, чтобы видеть, как растенья
Разнообразны в свежести своей. [36]
Данте дошёл до берега потока, покрытого рябью мелких волн. Воды потока столь чисты, что виден каждый камешек на глубине. Конечно, с ним не сравнятся реки Италии, мутные на всём протяжении. Вода под сенью деревьев кажется чёрной-чёрной, не отражающей даже и лучей и прозрачной до дна. Поэт переходит глазами на другую сторону ручья, посмотреть на разнообразие свежих весенних цветов и растений с другой его стороны.
Он подходит к потоку воды с Севера, отмечая, что ветерок с Востока гонит мелкие волны и прибрежные травы влево. Поток не имеет течения; поэт отмечает только движение мелких волн.
e là m’apparve, sì com» elli appare
subitamente cosa che disvia
per maraviglia tutto altro pensare, [39]
una donna soletta che si gia
e cantando e scegliendo fior da fiore
ond» era pinta tutta la sua via. [42]
И вот передо мной, как те явленья,
Когда нежданно в нас устранена
Любая дума силой удивленья, [39]
Явилась женщина, и шла одна,
И пела, отбирая цвет от цвета,
Которых там пестрела пелена. [42]
На другом берегу потока поэт видит женщину; она идёт одна, собирая луговые цветы, которыми там пестрит поляна, подбирая их в букет и напевая.
«Deh, bella donna, che a» raggi d’amore
ti scaldi, s’i» vo» credere a» sembianti
che soglion esser testimon del core, [45]
vegnati in voglia di trarreti avanti»,
diss“ io a lei, „verso questa rivera,
tanto ch’io possa intender che tu canti. [48]
Tu mi fai rimembrar dove e qual era
Proserpina nel tempo che perdette
la madre lei, ed ella primavera». [51]
«О женщина, чья красота согрета
Лучом любви, коль внешний вид не ложь,
Но сердца достоверная примета, – [45]
Быть может, ты поближе подойдешь, —
Сказал я ей, – и станешь над стремниной,
Чтоб я расслышать мог, что ты поешь? [48]
Ты кажешься мне юной Прозерпиной,
Когда расстаться близился черед
Церере – с ней, ей – с вешнею долиной». [51]
Поэт обращается к женщине, видя, что её красота согрета лучом Любви и просит её подойти поближе, стать напротив него, на другой стороне потока. Женщина кажется ему юной Прозерпиной, когда той пришло время расстаться с Церерой.
Прозерпину или Персефону, дочь Юпитера и Цереры, Бог преисподней – Плутон похитил в тот миг, когда она собирала цветы на лугу (Метам., V, 385—401).
Come si volge, con le piante strette
a terra e intra sé, donna che balli,
e piede innanzi piede a pena mette, [54]
volsesi in su i vermigli e in su i gialli
fioretti verso me, non altrimenti
che vergine che li occhi onesti avvalli; [57]
e fece i prieghi miei esser contenti,
sì appressando sé, che «l dolce suono
veniva a me co» suoi intendimenti. [60]
Tosto che fu là dove l’erbe sono
bagnate già da l’onde del bel fiume,
di levar li occhi suoi mi fece dono. [63]
Non credo che splendesse tanto lume
sotto le ciglia a Venere, trafitta
dal figlio fuor di tutto suo costume. [66]
Ella ridea da l’altra riva dritta,
trattando più color con le sue mani,
che l’alta terra sanza seme gitta. [69]
Как чтобы в пляске сделать поворот,
Она, скользя сомкнутыми стопами
И мелким шагом двигаясь вперед, [54]
Меж алыми и желтыми цветами
К моей оборотилась стороне
С девически склоненными глазами; [57]
И мой призыв был утолен вполне,
Когда она так близко подступила,
Что смысл напева долетал ко мне. [60]
Придя туда, где побережье было
Уже омыто дивною рекой,
Открытый взор она мне подарила. [63]
Едва ли мог струиться блеск такой
Из-под ресниц Венеры, уязвленной
Негаданно сыновнею рукой. [66]
Среди травы, волнами орошённой,
Она, смеясь, готовила венок,
Без семени на высоте рождённый. [69]
Женщина, сделав лёгкий, как в танце, грациозный поворот, обернулась на призыв, мелкими, скользящими шагами, склоня девические глаза под ноги, медленно поплыла к нему по ковру из алых и желтых весенних цветов. Чем ближе она подходила, тем явственней долетало до его слуха пение. Подойдя к краю воды, она остановилась и подняла на него глаза.
Венера воспылала любовью к Адонису, когда ее сын Купидон нечаянно задел ей грудь стрелой (Метам., X, 525—532).
В руках женщины был венок, который она сплетала из полевых диких цветов (рожденных без семени) на дивной поляне вершины Земного Рая.
Tre passi ci facea il fiume lontani;
ma Elesponto, là «ve passò Serse,
ancora freno a tutti orgogli umani, [72]
più odio da Leandro non sofferse
per mareggiare intra Sesto e Abido,
che quel da me perch» allor non s’aperse. [75]
На три шага нас разделял поток;
Но Геллеспонт, где Ксеркс познал невзгоду,
Людской гордыне навсегда урок, [72]
Леандру был милее в непогоду,
Когда он плыл из Абидоса в Сест,
Чем мне – вот этот, не разъявший воду. [75]
Поэта и женщину разделяет поток в три шага шириной, но вступить в студёную вешнюю воду, едва освободившуюся ото льда, он не может себя заставить.
Такой же урок людской гордыне нанёс Геллеспонт – пролив Дарданеллы. Ксеркс, наведя мосты, с несметным войском перешел Геллеспонт и вторгся в Грецию (в 480 году до н. э.). Потерпев поражение, он переплыл его обратно в рыбачьей лодке, спасаясь бегством.
Однако Леандр, герой греческой легенды, обитавший в Абидосе, на азиатском берегу Геллеспонта, по ночам переплывал этот пролив для свиданий с Геро, жившей в Сесте, на европейском берегу.
Перед поэтом этот поток не расступится, подобно Красному Морю, расступившемуся перед пророком Моисеем, выводящим евреев из Египетского рабства, и снова сомкнувшемуся перед войском преследующего его фараона.
Я вспоминаю легенду, рассказанную моим братом Алексеем, во время посещения нами Иверского Богородичного Святоозерского монастыря, находящегося на Рябиновом острове, посреди Валдайского озера:
Один из монахов Иверского монастыря по имени Леонид, влюбился в жительницу села, расположенного там, где сейчас находится город Валдай на берегу озера. Дороги с берега на остров тогда ещё не было, он каждую ночь переплывал пролив, отделяющий обитель от села, вечером туда, утром обратно. Он проделывал это даже в ледяной воде, такова сила Любви. Зимой, к его счастью, он мог переходить пролив по льду.
«Voi siete nuovi, e forse perch» io rido»,
cominciò ella, «in questo luogo eletto
a l’umana natura per suo nido, [78]
maravigliando tienvi alcun sospetto;
ma luce rende il salmo Delectasti,
che puote disnebbiar vostro intelletto. [81]
E tu che se» dinanzi e mi pregasti,
dì s’altro vuoli udir; ch’i» venni presta
ad ogne tua question tanto che basti». [84]
«Вы внове здесь; мой смех средь этих мест,
Где людям был приют от всех несчастий, —
