Текст книги "Данте. Демистификация. Долгая дорога домой. Том IV"

Автор книги: Аркадий Казанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Действующее лицо трагедий Эсхила «Лемниянки», «Гипсипила» и «Немея», трагедии Еврипида «Гипсипила», трагедии Клеэнета «Гипсипила», трагедии Энния «Немея». Овидий сочинил письмо Гипсипилы Ясону (Героиды VI).

Миф о пребывании аргонавтов на Лемносе носит архаичный характер и содержит мотивы группового брака.

В честь Гипсипилы назван астероид (587) Гипсипила, открытый в 1906 году.

Вергилий здесь перечисляет героинь «Фиваиды» Стация, хотя поэт и не упомянут в вышеприведенных справках. А если говорить точнее, то Вергилий говорит всё это современнику Данте, великому поэту Пьетро Метастазио, в операх которого можно встретить всех этих женщин. Да и кому же из современных авторов хочется обращаться к произведениям столь позднего поэта. Его можно просто признать поздним эпигоном, не заслуживающим упоминания.

Tacevansi ambedue già li poeti,

di novo attenti a riguardar dintorno,

liberi da saliri e da pareti; [117]

e già le quattro ancelle eran del giorno

rimase a dietro, e la quinta era al temo,

drizzando pur in sù l’ardente corno, [120]

quando il mio duca: «Io credo ch’a lo stremo

le destre spalle volger ne convegna,

girando il monte come far solemo». [123]

Così l’usanza fu lì nostra insegna,

e prendemmo la via con men sospetto

per l’assentir di quell» anima degna. [126]

Elli givan dinanzi, e io soletto

di retro, e ascoltava i lor sermoni,

ch’a poetar mi davano intelletto. [129]

Уже беседа смолкла между ними,

И кругозор их был опять широк,

Не сжатый больше стенами крутыми, [117]

И четверо служанок дня свой срок

Исполнило, и пятая вздымала,

Над дышлом стоя, кверху жгучий рог, [120]

Когда мой вождь: «По мне бы, надлежало

Кнаруже правым двигаться плечом,

Как мы сходили с самого начала». [123]

Здесь нам обычай стал поводырем;

И так как был согласен дух высокий,

Мы этим и направились путем. [126]

Они пошли вперед; я, одинокий,

Вослед; и слушал разговор певцов,

Дававший мне поэзии уроки. [129]

Четверо служанок дня – первые четыре часа, исполнили свой срок, и уже пятая (одиннадцатый час пополуночи) стоит над дышлом солнечной колесницы, «жгучий рог» которой вздымается все выше.

Река Березайка после сжатого в горах русла, разлилась широко в том месте, где в неё впадает правый приток, в который идти не нужно. Развернувшись налево кругом, Вергилий, с согласия Стация направляет лодку в нужном направлении. Данте сидит на корме, слушая беседу двух поэтов, дающих ему уроки поэзии.

Ma tosto ruppe le dolci ragioni

un alber che trovammo in mezza strada,

con pomi a odorar soavi e buoni; [132]

e come abete in alto si digrada

di ramo in ramo, così quello in giuso,

cred» io, perché persona sù non vada. [135]

Dal lato onde «l cammin nostro era chiuso,

cadea de l’alta roccia un liquor chiaro

e si spandeva per le foglie suso. [138]

Li due poeti a l’alber s’appressaro;

e una voce per entro le fronde

gridò: «Di questo cibo avrete caro». [141]

Но вскоре сладостные звуки слов

Прервало древо, заградив дорогу,

Пленительное запахом плодов. [132]

Как ель всё уже кверху понемногу,

Так это – книзу, так что взлезть нельзя

Хотя бы даже к нижнему отрогу. [135]

С той стороны, где замкнута стезя,

Со скал спадала блещущая влага

И растекалась, по листам скользя. [138]

Поэты стали в расстоянье шага;

И некий голос, средь листвы незрим,

Воскликнул: «Вам запретно это благо!» [141]

Поэт сравнивает возникшее перед ними древо с перевёрнутой елью, расширяющейся кверху. Может быть, это образ «древа Иессеева»? Перед глазами путников открылась плотина, широкая сверху и сужающаяся книзу. С той стороны, где устроен шлюз для пропуска воды, струи воды хлестали, падая вниз и растекаясь. Это – известная Рютинская плотина, устроенная М. И. Сердюковым на истоке реки Березайки из озера Пирос. Чей-то голос воскликнул: – «Вам сюда нельзя!» – «Вам запретно это благо!» – Эти слова обращены к душам чревоугодников.

Poi disse: «Più pensava Maria onde

fosser le nozze orrevoli e intere,

ch’a la sua bocca, ch’or per voi risponde. [144]

E le Romane antiche, per lor bere,

contente furon d’acqua; e Danïello

dispregiò cibo e acquistò savere. [147]

Lo secol primo, quant» oro fu bello,

fé savorose con fame le ghiande,

e nettare con sete ogne ruscello. [150]

Mele e locuste furon le vivande

che nodriro il Batista nel diserto;

per ch’elli è glorïoso e tanto grande

quanto per lo Vangelio v»è aperto». [154]

И вновь: «Мария не устам своим,

За вас просящим, послужить желала,

А лишь тому, чтоб вышел пир честным. [144]

У римлянок напитка не бывало

Иного, чем вода; и Даниил

Презрел еду, и мудрость в нем мужала. [147]

Начальный век, как золото, светил,

И голод желудями услаждался,

И нéктар жажде каждый ключ струил. [150]

Акридами и медом насыщался

Среди пустынь креститель Иоанн;

А как велик и славен он остался,

Тому залог в Евангелии дан». [154]

На браке в Кане Галилейской, заботясь о вине, Мария заботилась о гостях, а не о себе. В античном Риме кроме воды не было другого напитка. Пророк Даниил презрел еду и вместе с тем мужал и рос. В Золотой век голод можно было усладить и желудями, а жажду – ключевой водой. Акридами и мёдом насыщался, как все пасечники – огурцами с мёдом, оставшийся в Евангелиях Иоанн Креститель (Batista – Баптист). Здесь, в круге Чистилища, где томятся чревоугодники, голос читает им лекцию о великих людях, которые спаслись воздержанием от еды и питья, приводя примеры из Ветхого и Нового заветов.

Быль моей семьи:

Ректор Тверского учительского института, профессор филологии Николай Дмитриевич Никольский, после окончания занятий, заглянул на кафедру.

«Татьяна Петровна» – сказал он преподавателю: – «Я к себе».

«Ага» – не отрываясь от книги, ответила та.

«Татьяна Петровна, ну как Вам не стыдно» – возмутился он: – «Здесь ведь кафедра филологии, а не татарский базар. Извольте говорить по русски, употребляя частицу „да“».

«Ага» – оторвавшись от книги, сказала та. Николай Дмитриевич возмущенно махнул рукой и вышел. Ему не терпелось заняться любимым делом: он уже второй год переводил с древнегреческого драму «Ипполит» Еврипида.

Пройдя в левое крыло института, он вошёл в свою квартиру, направляясь в кабинет. За дверью детской был слышен смех и топот, раздавались громкие голоса детей. Войдя в кабинет, он сел за письменный стол, заваленный бумагами, и поискал очки. Их не было видно.

«Та-ати-ик! Татик – иску-унчик!» громко позвал он. По коридору послышался топот; дверь распахнулась, в кабинет вбежала 10-летняя дочь Таня, раскрасневшаяся от игры; чёрные, как смоль волосы её беспорядочно растрепались.

«Татик!» – попросил отец: – «Найди мои очки, пожалуйста, они куда-то запропастились».

«Ну-у, папка» – недовольно надула губы дочь, оглядывая стол: – «Да вот же они, сам завалил их бумагами» – она сунула тонкую ручку под бумаги, вытащила очки и протянула их отцу. Тот попытался обнять дочь, но она, ловко увернувшись, выбежала из кабинета в детскую, шум из которой стал сразу слышнее.

Взяв чистый лист бумаги, профессор стал набрасывать вертевшееся на уме стихотворение:

С утра сплошная ерунда

И речи ухо режут слишком

Исчезла вдруг частица «Да»

«Ага, ага» везде мы слышим.

Что это: каркнула ворона?

Иль это нового фасона

Наш утвердительный ответ?

На это говорим мы: – «Нет!»

Частицу «Да» хранить мы волим

И в русском языке беречь

И никому мы не позволим

Российскую калечить речь!

Дверь открылась, в комнату вошла супруга, Александра Алексеевна.

«Коля» – сказала она: – «Там пришла Валечка из секретариата, тебя просит». Николай Дмитриевич накинул сюртук и вышел за дверь.

«Николай Дмитрич» – затараторила Валечка: – «Вас очень срочно просят в партком, ага?»

«Сейчас буду» – ответил он, поморщившись, и отправился вслед за Валечкой.

В парткоме висел сизый дым; секретарь парткома – начальник отдела кадров – контуженый фронтовик в шинели и гимнастёрке, никогда не расставался с папиросой. Впрочем, увидев профессора, он ткнул окурок в пепельницу, полную окурков.

«Николай Дмитриевич» – хриплым голосом сказал он, протягивая профессору несколько листков: – «Ознакомьтесь с директивой и приказом по институту и подпишите».

Профессор прочитал директиву Министерства образования, в которой предписывалось всем институтским парткомам обеспечить руководство институтов исключительно рабоче-крестьянскими кадрами; старый состав проверить на принадлежность к «бывшим». Приказом Николай Дмитриевич освобождался от должности ректора института.

«Кому прикажете сдавать дела?» – подписывая приказ, спросил он: – «Да, а преподавать я могу?»

«Ну, зачем Вы так, Николай Дмитриевич» – укоризненно посмотрел на него секретарь: – «Пока мы подберём человека на место ректора, прошу Вас исполнять обязанности, как прежде. Происхождение Ваше мы проверили, знаем, что Вы не из „бывших“, а из служащих. Преподавать Вы сможете без ограничений, профессорского звания Вас не лишат. Кстати, сколько комнат Вы занимаете?»

«Пять, среди них мой кабинет и столовая, и у меня семь детей» – ответил он.

«Придётся оставить две» – жестко сказал секретарь: – «Кабинетом можете пользоваться на кафедре. Поймите, студенты приезжают учиться из дальних мест, надо обеспечивать жильём, потеснитесь».

«Извините, а дети мои смогут учиться в институте?» – неуверенно спросил он.

«Конечно, конечно, только сначала они должны отработать три года на фабрике и принести направление с работы и комитета комсомола» – уверенно сказал секретарь.

Николай Дмитриевич задумчиво вышел из парткома, тихо прикрыв дверь. На него налетела Валечка.

«Всё в порядке, Николай Дмитрич, ага?» – затараторила она. Профессор, не обращая на неё внимания, медленно пошёл к себе.

Purgatorio – Canto XXIII. Чистилище – Песня XXIII

Круг шестой (продолжение)

Mentre che li occhi per la fronda verde

ficcava ïo sì come far suole

chi dietro a li uccellin sua vita perde, [3]

lo più che padre mi dicea: «Figliuole,

vienne oramai, ché «l tempo che n»è imposto

più utilmente compartir si vuole». [6]

Io volsi «l viso, e «l passo non men tosto,

appresso i savi, che parlavan sìe,

che l’andar mi facean di nullo costo. [9]

Ed ecco piangere e cantar s’udìe

«Labïa mëa, Domine» per modo

tal, che diletto e doglia parturìe. [12]

Я устремлял глаза в густые чащи

Зеленых листьев, как иной ловец,

Из-за пичужек жизнь свою губящий, [3]

Но тот, кто был мне больше, чем отец,

Промолвил: «Сын, пора идти; нам надо

Полезней тратить время под конец». [6]

Мой взгляд – и шаг ничуть не позже взгляда —

Вслед мудрецам я обратил тотчас,

И мне в пути их речь была отрада. [9]

Вдруг плач и пенье донеслись до нас, —

«Labïa mea, Domine», – рождая

И наслажденье, и печаль зараз. [12]

Данте всматривается в густую зелёную листву, обрамляющую водопад, как птицелов, выслеживающий птиц, но Вергилий торопит его и поэт поспешает вслед ему и Стацию, вслушиваясь в их беседу. Вдруг до слуха доносится плач, и пение заутренней молитвы из Церкви села Рютино.

«Labia mea, Domine» (лат.) – «Уста мои, Господи отверзи…» (Пс. 70. 8).

«O dolce padre, che è quel ch’i» odo?»,

comincia“ io; ed elli: „Ombre che vanno

forse di lor dover solvendo il nodo». [15]

Sì come i peregrin pensosi fanno,

giugnendo per cammin gente non nota,

che si volgono ad essa e non restanno, [18]

così di retro a noi, più tosto mota,

venendo e trapassando ci ammirava

d’anime turba tacita e devota. [21]

Ne li occhi era ciascuna oscura e cava,

palida ne la faccia, e tanto scema

che da l’ossa la pelle s’informava. [24]

«Отец, что это?» – молвил я, внимая.

И он: «Быть может, тени там идут,

Земного долга узел разрешая». [15]

Как странники задумчиво бредут

И, на пути настигнув проходящих,

Оглянут незнакомцев и не ждут, [18]

Так, обгоняя нас, не столь спешащих,

Оглядывала нас со стороны

Толпа теней, смиренных и молчащих. [21]

Глаза их были впалы и темны,

Бескровны лица, и так скудно тело,

Что кости были с кожей сращены. [24]

Взорам Данте и Вергилия предстают тени, заканчивающие прохождение Чистилища, изможденные до крайности. На земле это – толпа бурлаков, осунувшихся после ежедневного до изнеможения напряжения сил. Поэт описывает образа и картины на стенах Церкви; согласно канонам, принятым для изображений в Православных храмах, все изображения, начиная с Христа и Богородицы, начисто лишены каких либо эмоциональных оттенков, похожи на скелеты, обтянутые кожей с впалыми и тёмными глазницами, бескровными лицами и телом, лишённым любого признака полноты. Смысл канона таков, что здесь изображаются души, достигшие Святости, которым все земные эмоции и блага несущественны.

Non credo che così a buccia strema

Erisittone fosse fatto secco,

per digiunar, quando più n’ebbe tema. [27]

Io dicea fra me stesso pensando: `Ecco

la gente che perdé Ierusalemme,

quando Maria nel figlio diè di becco!» [30]

Parean l’occhiaie anella sanza gemme:

chi nel viso de li uomini legge `omo»

ben avria quivi conosciuta l’emme. [33]

Chi crederebbe che l’odor d’un pomo

sì governasse, generando brama,

e quel d’un’acqua, non sappiendo como? [36]

Già era in ammirar che sì li affama,

per la cagione ancor non manifesta

di lor magrezza e di lor trista squama, [39]

Не думаю, чтоб ссохся так всецело

Сам Эрисúхтон, даже досягнув,

Голодный, до страшнейшего предела. [27]

«Вот те, – подумал я, на них взглянув, —

Которые в Ерусалиме жили

В дни Мариам, вонзившей в сына клюв». [30]

Как перстни без камней, глазницы были;

Кто ищет «omo» на лице людском,

Здесь букву М прочел бы без усилий. [33]

Кто, если он с причиной незнаком,

Поверил бы, что тени чахнут тоже,

Прельщаемые влагой и плодом? [36]

Я удивлялся, как, ни с чем не схоже,

Их страждущая плоть изморена,

Их худобе и шелудивой коже; [39]

Эрисихтон срубил дуб Цереры, за что Богиня наслала на него такой неутолимый голод, что, продав ради пищи все, даже родную дочь, он начал есть собственное тело (Метам., VIII, 739—878).

Данте сравнивает исхудалых грешников с голодными иудеями в дни осады Иерусалима римлянами (70 год), когда еврейка Мариам съела своего грудного младенца (Иосиф Флавий, «Иудейская война», VI, 3).

Считалось, что в чертах человеческого лица можно прочесть «Homo Dei» («Человек божий») – «omo», причем глаза изображают два «О», а брови и нос – букву «М». Именно такое очертание читается в облике каждого Святого, изображенного в Православном храме. Шелудивая кожа – такое впечатление оставляет покрытое трещинками (кракелюрами) изображение. Это изображение не схоже ни с чем – среди живущих людей такого образа не найти.

ed ecco del profondo de la testa

volse a me li occhi un’ombra e guardò fiso;

poi gridò forte: «Qual grazia m»è questa?». [42]

Mai non l’avrei riconosciuto al viso;

ma ne la voce sua mi fu palese

ciò che l’aspetto in sé avea conquiso. [45]

Questa favilla tutta mi raccese

mia conoscenza a la cangiata labbia,

e ravvisai la faccia di Forese. [48]

«Deh, non contendere a l’asciutta scabbia

che mi scolora“, pregava, „la pelle,

né a difetto di carne ch’io abbia; [51]

ma dimmi il ver di te, dì chi son quelle

due anime che là ti fanno scorta;

non rimaner che tu non mi favelle!». [54]

И вот из глуби черепа одна

В меня впилась глазами и вскричала:

«Откуда эта милость мне дана?» [42]

Ее лица я не узнал сначала,

Но в голосе я сразу угадал

То, что в обличье навсегда пропало. [45]

От этой искры ярко засиял

Знакомый образ, встав из тьмы бесследной,

И я черты Форезе увидал. [48]

«О, не гнушайся этой кожей бледной, —

Так он просил, – и струпною корой,

И этой плотью, мясом слишком бедной! [51]

Скажи мне правду о себе, открой,

Кто эти души, два твоих собрата;

Не откажись поговорить со мной!» [54]

Вдруг одна из этих душ узнаёт Данте и обращается к нему. Поэт узнаёт её только по хорошо знакомому голосу. Он называет её Форезе. Тот просит не гнушаться его видом, иссушенным голодом, ведь здесь именно голодом очищаются грешившие чревоугодием при жизни. Душа просит поэта рассказать о себе и о своих спутниках.

«La faccia tua, ch’io lagrimai già morta,

mi dà di pianger mo non minor doglia»,

rispuos“ io lui, „veggendola sì torta. [57]

Però mi dì, per Dio, che sì vi sfoglia;

non mi far dir mentr» io mi maraviglio,

ché mal può dir chi è pien d’altra voglia». [60]

«Твой мертвый лик оплакал я когда-то, —

Сказал я, – но сейчас он так изрыт,

Что сердце вновь не меньшей болью сжато. [57]

Молю, скажи мне, что вас так мертвит;

Я так дивлюсь, что мне не до ответа;

Кто полн другим, тот плохо говорит». [60]

Поэт оплакал когда-то Форезе и спрашивает: что так мертвит его образ и образ идущих с ним рядом душ. Сам он, полный тысячей других мыслей и чувств, плохо понимает, как это объяснить.

Ed elli a me: «De l’etterno consiglio

cade vertù ne l’acqua e ne la pianta

rimasa dietro ond» io sì m’assottiglio. [63]

Tutta esta gente che piangendo canta

per seguitar la gola oltra misura,

in fame e «n sete qui si rifà santa. [66]

Di bere e di mangiar n’accende cura

l’odor ch’esce del pomo e de lo sprazzo

che si distende su per sua verdura. [69]

E non pur una volta, questo spazzo

girando, si rinfresca nostra pena:

io dico pena, e dovria dir sollazzo, [72]

ché quella voglia a li alberi ci mena

che menò Cristo lieto a dire `Elì»,

quando ne liberò con la sua vena». [75]

И он: «По воле вечного совета

То древо, позади нас, в брызгах вод,

Томительною силою одето [63]

Поющий здесь и плачущий народ,

За то, что угождал чрезмерно чреву,

В алчбе и в жажде к святости идет. [66]

Охоту есть и пить внушают зеву

Пахучие плоды и водопад,

Который растекается по древу. [69]

И так не раз, пока они кружат,

Свое терзанье обновляют тени,

Или верней – отраду из отрад: [72]

Ведь та же воля шлет их к древней сени,

Что слала и Христа воззвать «Или!»,

Когда спасла нас кровь его мучений». [75]

Форезе объясняет, что души здесь казнятся за чревоугодие. Дерево с головокружительным ароматом и упоительный родник запретны душам, очищающимся от этого греха. Они вынуждены много раз проходить мимо этого соблазнительного дерева и сладкого родника, искупая грех. Воля этих душ взывает к Богу, как посылала Христа во время Крёстных мук взывать: – «Или!»

E io a lui: «Forese, da quel dì

nel qual mutasti mondo a miglior vita,

cinqu» anni non son vòlti infino a qui. [78]

Se prima fu la possa in te finita

di peccar più, che sovvenisse l’ora

del buon dolor ch’a Dio ne rimarita, [81]

come se» tu qua sù venuto ancora?

Io ti credea trovar là giù di sotto,

dove tempo per tempo si ristora». [84]

И я ему: «С тех пор, как плен земли

Твоя душа на лучший мир сменила,

Еще пять лет, Форезе, не прошли. [78]

И если раньше исчерпалась сила

В тебе грешить, чем тяжкий твой порок

Благая боль пред богом облегчила, [81]

То как же ты сюда подняться мог?

Я ждал тебя застать на нижней грани,

Там, где выплачивают срок за срок». [84]

Данте говорит, что со времени смерти Форезе не прошло и пяти лет. Даже, несмотря на то, что Форезе мог оставить свой тяжкий грех и обратиться к Богу ещё при жизни, всё равно только минимум через пять лет он мог бы быть беатифицирован, попасть на самую нижнюю ступень Чистилища. Поэтому он спрашивает: – «Как же ты смог сюда подняться?»

Прежде, чем подниматься на самый верх горы Чистилища, надо провести срок, равный сроку земной жизни там, где выплачивают срок за срок – на первом обводе этой горы, среди нерадивых.

Ond“ elli a me: „Sì tosto m’ha condotto

a ber lo dolce assenzo d’i martìri

la Nella mia con suo pianger dirotto. [87]

Con suoi prieghi devoti e con sospiri

tratto m’ha de la costa ove s’aspetta,

e liberato m’ha de li altri giri. [90]

Tanto è a Dio più cara e più diletta

la vedovella mia, che molto amai,

quanto in bene operare è più soletta; [93]

И он мне: «Сладкую полынь страданий

Испить так рано был я приведен

Моею Неллой. Скорбь ее рыданий, [87]

Ее мольбы и сокрушенный стон

Меня оттуда извлекли до срока,

Минуя все круги, на этот склон. [90]

Тем драгоценней для господня ока

Моя вдовица, милая жена,

Что в доблести всё больше одинока; [93]

Форезе отвечает, что возведён сюда молитвами своей вдовы, которую он называет Неллой. Господь прислушался к её молитвам, учитывая её доблести, которые та блюла, как вдова. Он подтверждает, что горячая и страстная молитва оставшихся в живых к Господу, позволяет миновать все круги Чистилища, быстро всходя на самый верх. Господню оку вдовица, оставшаяся одинокой в доблести, драгоценней самоцвета.

ché la Barbagia di Sardigna assai

ne le femmine sue più è pudica

che la Barbagia dov» io la lasciai. [96]

O dolce frate, che vuo» tu ch’io dica?

Tempo futuro m»è già nel cospetto,

cui non sarà quest» ora molto antica, [99]

nel qual sarà in pergamo interdetto

a le sfacciate donne fiorentine

l’andar mostrando con le poppe il petto. [102]

Quai barbare fuor mai, quai saracine,

cui bisognasse, per farle ir coperte,

o spiritali o altre discipline? [105]

Ma se le svergognate fosser certe

di quel che «l ciel veloce loro ammanna,

già per urlare avrian le bocche aperte; [108]

ché, se l’antiveder qui non m’inganna,

prima fien triste che le guance impeli

colui che mo si consola con nanna. [111]

Сардинская Барбаджа – та скромна

И женской честью может похваляться

Пред той Барбаджей, где живет она. [96]

О милый брат, к чему распространяться?

Уже я вижу тот грядущий час,

Которого недолго дожидаться, [99]

Когда с амвона огласят указ,

Чтоб воспретить бесстыжим флорентийкам

Разгуливать с сосцами напоказ. [102]

Каким дикаркам или сарацинкам

Духовный или светский нужен бич,

Чтоб с голой грудью не ходить по рынкам? [105]

Когда б могли беспутницы постичь,

Что быстрый бег небес припас их краю,

Уже им рты раскрыл бы скорбный клич; [108]

Беда, – когда я верно предрекаю, —

Их ждет скорей, чем станет бородат

Иной, кто спит сейчас под «баю-баю». [111]

Сардинская Барбаджа – горная область в Сардинии, заселенная выходцами из Африки. По словам старых комментаторов, тамошние женщины ходили с обнаженной грудью или даже вовсе нагие из-за жары и распущенности нравов.

Но даже эти нравы могут показаться скромными перед нравами той Барбаджи – места, где живёт вдова Форезе. Учитывая, что он умер менее пяти лет назад и оставил после себя вдову, посмотрю на ближайшее окружение императора Петра II Алексеевича. Искать долго не придётся, учитывая краткий срок правления его сюзерена. А фаворит – Форезе у него был всего один – Иван Алексеевич Долгоруков, статью о нём и его жене Наталье Борисовне смотри (Ад. Песнь XXX).

Данте безукоризненно точен: после казни Форезе в 1739 году не прошло ещё и пяти лет.

Дорогой мой читатель, «Своеручные записки» Наталии Борисовны Долгорукой (Шереметьевой) я предлагаю тебе в моём переложении на современный язык в предисловии к третьей части Комедии – Раю. Прочти их со вниманием, вряд ли ты найдёшь другой документ такой же поразительно несгибаемой жизненной силы и стойкости! А ведь это писала первая жена, почти за 100 лет до жен декабристов, в 16 – летнем возрасте отправившаяся за своим мужем в Сибирь, в 17 – летнем возрасте родившая ему первого сына!

К слову о бесстыжих Флорентийка. Когда Данте говорит о Флоренции, он подразумевает Францию, диктующую моду для России и всего мира. В XVIII веке, усилиями Петра I, в высшем свете Российского общества были внедрены Европейские нравы: бритьё бороды, немецкое и французское платье, парики и т. п. Одним из новшеств, о котором с горечью говорит Форезе, стало сильно декольтированное женское платье, введённое в моду во Франции, когда грудь женщин максимально оголялась, вплоть до сосков. В таком виде женщины высшего общества ходили не только на балы, но и на рынки. Форезе говорит, что ни дикарки, ни тем более сарацинки такого себе не позволяют (вспомни традиционную мусульманскую женскую одежду). Такого не позволяли себе, и женщины допетровского времени в России. С болью в голосе Форезе спрашивает: – «Какие светские или духовные законы надо изменить, чтобы прекратить это безобразие?»

Я вижу, в какой ужас пришёл бы Форезе от нравов нашего века. В его время женщины, открывая грудь, максимально скрывали ноги. А сегодня: мини-юбки, стринги, прозрачная одежда, бикини или топлесс на пляже, довели эту тенденцию до последней точки.

Желающим больше узнать о нравах женщин европейского средневековья, рекомендую пройти галереями музеев мира и осмотреть картины великих художников Возрождения, вплоть до XIX века. Такого количества обнаженной натуры вы нигде больше не увидите.

Deh, frate, or fa che più non mi ti celi!

vedi che non pur io, ma questa gente

tutta rimira là dove «l sol veli». [114]

Но не таись передо мною, брат!

Не – только я, но все, кто с нами рядом,

Глядят туда, где свет тобой разъят». [114]

Форезе, в свою очередь спрашивает Данте, называя его братом: каким образом тот попал сюда, ведь судя по отбрасываемой тени, он ещё жив, что видно и окружающим.

Per ch’io a lui: «Se tu riduci a mente

qual fosti meco, e qual io teco fui,

ancor fia grave il memorar presente. [117]

Di quella vita mi volse costui

che mi va innanzi, l’altr» ier, quando tonda

vi si mostrò la suora di colui», [120]

e «l sol mostrai; «costui per la profonda

notte menato m’ha d’i veri morti

con questa vera carne che «l seconda. [123]

Indi m’han tratto sù li suoi conforti,

salendo e rigirando la montagna

che drizza voi che «l mondo fece torti. [126]

Tanto dice di farmi sua compagna

che io sarò là dove fia Beatrice;

quivi convien che sanza lui rimagna. [129]

Virgilio è questi che così mi dice»,

e addita’lo; «e quest» altro è quell» ombra

per cuï scosse dianzi ogne pendice

lo vostro regno, che da sé lo sgombra». [133]

Я молвил: «Если ты окинешь взглядом,

Как ты со мной и я с тобой живал,

Воспоминанье будет горьким ядом. [117]

От жизни той меня мой вождь воззвал,

На днях, когда над нами округленной

Была (и я на солнце указал) [120]

Сестра того. Меня он в тьме бездонной

Провел средь истых мертвых, и за ним

Я движусь, истой плотью облеченный. [123]

Так я поднялся, им руководим,

Всю эту гору огибая кружно,

Где правят тех, кто в мире был кривым. [126]

Он говорит, что мы дойдем содружно

До высоты, где Беатриче ждет;

А там ему меня покинуть нужно. [129]

Так говорит Вергилий, этот вот

(Я указал); другой – та тень святая,

Которой ради дрогнул ваш оплот,

Из этих царств ее освобождая». [133]

Вспомни нашу прежнюю жизнь: как ты со мной жил и я с тобой, и воспоминание будет нам горьким ядом. В самом деле: один – бывший император в изгнании, другой – сосланный и казнённый фаворит!

Сестра того – сестра Солнца (Аполлона) – Луна (Диана).

Когда была округлённая Луна (перед полнолунием), Вергилий воззвал Данте от земной жизни за собой в Ад, Чистилище и Рай. Поэт вкратце описывает Форезе историю своего путешествия, не упуская ни одной мелочи. Своё путешествие он начал при Луне в Близнецах, в ночь с 9 на 10 января 1743 года, прошёл всеми кругами Ада, на которых Форезе также побывал, сейчас, вместе с Вергилием, идёт кругами Чистилища к Беатриче, где Вергилий его покинет. Потом он называет ему имена спутников, указывая на Вергилия и Стация, который вместе с ними идёт коротким путём к Райским кущам, для чего потребовалось сотрясти всё Чистилище.

Хорошо же «вздрогнули», отмечая свою встречу, два великих поэта и друга – Петрарка (Пьетро Метастазио) и Данте (Пётр II Алексеевич Романов).

Форезе в Аду отразился, как Джанни Скикки (Ванька Писарь) с подложным завещанием. Этот свой грех он уже искупил, благодаря молитвам своей вдовы; в Чистилище очищается от меньшего греха – чревоугодия. Насколько он любил вкушать жизнь полными горстями, настолько мужественно и кротко расстался с ней.

Purgatorio – Canto XXIV. Чистилище – Песня XXIV

Круг шестой (окончание)

Né `l dir l’andar, né l’andar lui più lento

facea, ma ragionando andavam forte,

sì come nave pinta da buon vento; [3]

e l’ombre, che parean cose rimorte,

per le fosse de li occhi ammirazione

traean di me, di mio vivere accorte. [6]

Ход не мешал речам, и речи – ходу;

И мы вперед спешили, как спешит

Корабль под ветром в добрую погоду. [3]

А тени, дважды мертвые на вид,

Провалы глаз уставив на живого,

Являли ясно, как он их дивит. [6]

Данте снова подтверждает, что путешествие идёт по воде, упоминая корабль под ветром, на котором путешественники под парусом пересекают большое озеро Пирос. Окружающие тени опознают в поэте живущего ещё человека и дивятся, глядя на него.

Тени, дважды мёртвые на вид, описаны поэтом выше, измождённые голодом, которым они очищаются от греха чревоугодия.

E io, continüando al mio sermone,

dissi: «Ella sen va sù forse più tarda

che non farebbe, per altrui cagione. [9]

Ma dimmi, se tu sai, dov» è Piccarda;

dimmi s’io veggio da notar persona

tra questa gente che sì mi riguarda». [12]

«La mia sorella, che tra bella e buona

non so qual fosse più, trïunfa lieta

ne l’alto Olimpo già di sua corona». [15]

Я, продолжая начатое слово,

Сказал: «Она, быть может, к вышине

Идет медлительней из-за другого. [9]

Но где Пиккарда, – скажешь ли ты мне?

А здесь – кого бы вспомнить полагалось

Из тех, кто мне дивится в тишине?» [12]

«Моя сестра, чьей красоте равнялась

Ее лишь благость, радостным венцом

На высотáх Олимпа увенчалась». [15]

Данте говорит, что душа Стация идёт медлительнее к Райским высотам из-за чего-то другого, я думаю, просто по той же причине, что и он сам – Стаций ещё жив. Поэт спрашивает у Форезе, где его красавица сестра Пиккарда и есть ли здесь, среди теней кто-то, о ком ему полагалось вспомнить. Форезе отвечает, что его сестра, чьей красоте равнялась её благость, увенчалась радостным венцом в Раю, на высотах Олимпа, объединяя в своей речи Рай и гору Олимп – обиталище Олимпийских Богов. Статью о сестре Форезе смотри (Ад. Песнь XXX).

Sì disse prima; e poi: «Qui non si vieta

di nominar ciascun, da ch»è sì munta

nostra sembianza via per la dïeta. [18]

Questi», e mostrò col dito, 'è Bonagiunta,

Bonagiunta da Lucca; e quella faccia

di là da lui più che l’altre trapunta [21]

ebbe la Santa Chiesa in le sue braccia:

dal Torso fu, e purga per digiuno

l’anguille di Bolsena e la vernaccia». [24]

Так он сказал сначала; и потом:

«Ничье прозванье здесь не под запретом;

Ведь каждый облик выдоен постом. [18]

Вот Бонаджунта Луккский, – и при этом

Он пальцем указал, – а тот, щедрей,

Чем прочие, расшитый темным цветом, [21]

Святую церковь звал женой своей;

Он был из Тура; искупает гладом

Больсенских, сваренных в вине, угрей». [24]

Форезе, как бы извиняясь, произносит фразу: – «Ничьё прозванье здесь не под запретом, ведь каждый облик выдоен постом»; каждый прошёл своё очищение и может быть назван своим именем. Он указывает пальцем на Бонаджунту Луккского и папу (жениха Церкви), родом из Тура, известного чревоугодника, одним из лакомств которого были сваренные в вине угри озера Больсена в Италии.