Текст книги "Запретная для Севера (СИ)"

Автор книги: Ария Гесс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

41

Север

Моя жизнь всегда была похожа на американские горки с утяжелителями в виде перестрелок, семейных разборок и войны кланов за власть.

Когда же я встретил ее, в мою жизнь добавилось ещё и постоянное желание контролировать ее жизнь. Я пытался забыть. Пытался найти утешение в других. Пустота. В груди словно зияющая дыра, которую может заполнить лишь один человек. Запретный для меня человек.

Когда накануне получаю сообщение от охраны брата о принятии им запрещенных препаратов, вылетаю в тот же день. И каково же было моё удивление, когда узнаю, каким образом отец женщины, укравшей моё спокойствие, воспитывает ее…

Когда ее сестра умоляла отпустить телохранителя Святославы и помочь ей, я не думал. Действовал на чертовых инстинктах, которые она словно ввела под мою кожу. Постоянное желание защитить ее надоедает и раздражает меня настолько, что хочется разъебать все и вся. Но когда я вижу, как ее тащат по дороге за волосы, словно это не принцесса русской мафии, а дворовая собака, у меня срывает все установки.

Я превращаюсь в того, перед кем боятся дышать.

Ломаю шею гондону, подвесив его в воздухе. Слышу хруст его позвонков и ощущаю удовольствие, растекающееся по венам.

Женщины и дети – это те, кого никто не смеет трогать. Но Серафима не просто женщина… И они прекрасно знали это. И поплатились за каждый неверно сделанный шаг.

Я не поехал за ней в особняк намеренно. Не смог бы сдержаться. Вытравил бы ее из головы самым легким, и в то же время самым недоступным для меня способом. А потом я остановил себя. Решил разобраться с ее трусливым отцом.

Он умолял меня оставить его в живых. Клялся, что ничего не знал об охране. И я поверил ему. Ради неё.

Спустя час раздался звонок. Тот, кто никогда в жизни не просил у меня помощи, умолял вернуться в Россию и решить какую-то проблему. И я не смог отказать. Оставил девчонку своим людям с четким намерением решить дела отца и вернуться.

Это произошло даже быстрее, чем я думал.

Новость о том, что Святослава Одинцова мертва, прилетела неожиданно и… печально.

Позорное объявление и ее последующая смерть были объективно логичны. Девушка не смогла смириться с позором, а Гер… мать его, только подлил масла в огонь. Уебок. Наверняка он не отказал ей по-человечески. Наверняка сделал это так, что девушка не выдержала…

Первым делом отправляюсь в Париж. Разрешаю людям выпустить Серафиму из особняка, потому что знаю – сейчас ее ничто не остановит. Но, когда приезжаю в их дом, узнаю, что ее, блядь, заперли!

Снова этот ублюдок делает так, чтобы я сломал нахрен ему шею.

Отца Серафимы приказываю закинуть в самолет и отправить в Россию. Сам же, сжимая кулаки, иду по коридору, ведущему в комнату девушки. Один удар, и дверь открывается. А на полу… она. Смотрит в потолок, лицо бледное, словно неживое.

– Пошли, Серафима, – подаю голос, но ей все равно. Она не двигается, лишь изредка моргает, из-за чего я и понимаю, что она вообще жива. – Вставай, – присаживаюсь рядом, но она не реагирует.

Поднимаю ее на руки и выношу безвольное тело из комнаты.

Когда кладу ее на заднее сиденье своей машины, она задает лишь один вопрос:

– Ты отвезешь меня к ней?

Киваю.

– Мы летим в Россию, ее тело тоже в пути. Мы должны похоронить ее на родной земле.

Она моргает, выражая свое согласие, а потом, свернувшись в клубок, отворачивается.

Только сейчас я замечаю, в каком виде она приехала в дом к отцу: прозрачная ночная сорочка, босые, поцарапанные стопы…

Снимаю с себя пальто и накидываю на нее, а потом сажусь за руль. Всю дорогу думаю лишь о том, чтобы Серафима не отключилась, чтобы набралась сил выйти перед всеми и попрощаться с сестрой. Но она ничего не ест, даже когда я силой пытаюсь запихнуть в неё хоть что-то в самолете. Она лишь смотрит в одну точку и сидит словно мертвая.

Душу разрывает на части. Грудь горит в районе солнечного сплетения до изнеможения, до агонии.

– Ты должна поесть хоть что-то, иначе не сможешь даже прийти на похороны. Я не позволю.

Она поднимает на меня такой яростный взгляд, словно она обезумела, словно как дикарка кинется на меня.

– Только попробуй, – говорит еле слышно. – И я убью тебя вместе с твоим гребаным братом.

Непроизвольно хмурю брови. Конечно, она обижена, что Герман косвенно, но все же оказался виновен в смерти ее сестры, но разве это не ее жених, которого она целовала при всех представителях клана? Разве это не тот, за кого она должна выйти замуж?!

– Я понимаю твою боль, но тебе нужно успокоиться, – стараюсь максимально смягчить голос, но ее словно с цепи срывает.

Она поднимается и замахивается. Перехватываю ее хрупкую ладошку и накрываю своими.

– Ты холодная, нужно переодеться.

– Не нужно, – цедит со злостью, вырывая руку. – Не нужно! Это вы убили ее! Это он убил ее! Герман убил Святославу! Она никогда не покончила бы жизнь самоубийством! – кричит она, и я обнимаю ее. Прижимаю к своей груди, мечтая хоть как-то унять ее боль. Если бы можно было перенять ее и прожить вместо неё, я бы сделал. Она слабая, она не выдерживает.

– Ты же веришь мне? – стонет мне в рубашку. – Ты же веришь? Он ее убил, я уверена!

– Я понимаю, что тебе сейчас сложно это принять… – начинаю мягко, но она резко отталкивает меня и смотрит сумасшедшим взглядом.

– Ты не веришь мне, – начинает плакать, но слез уже нет. – Ты… не веришь мне.

42

В Россию мы прилетаем во мраке. Серафима настолько обезумела, что мне пришлось попросить ввести ей успокоительное. Сейчас она спит, а я ощущаю такую дикую тяжесть на сердце. Эта девушка потеряла всех. Какой толк от отца, обращающегося с тобой как с вещью.

Через несколько часов, когда уже приезжаем в мой особняк, она приходит в себя. По-прежнему ничего не ест, но хотя бы приводит себя в порядок и переодевается. На кладбище ей снова становится плохо, но я не даю ей упасть. Держу возле себя.

– Можем? – она кивает в сторону собравшихся проститься с её сестрой. Голос дрожит, а тонкие пальцы сжимают рукав моего пальто.

Морозный воздух обжигает легкие, а маленькие снежинки покрывают и без того белоснежные волосы Серафимы словно одеяло. Она – моя слабость. Кажется, что в моем арсенале нет для неё слова «нет».

– Идём, – говорю спокойно, и она благодарно мне кивает.

Стоит нам подойти ближе, как все расступаются, открывая нам вид на лежащее в гробу тело ее сестры. Она падает на колени возле неё, гладит фарфоровое лицо и плачет.

Детские черты лица покойной стерлись, но при этом ее вид не изменился. Всегда задорная, веселая и смелая, Святослава Одинцова умерла красивой.

Обнимая и заливая слезами тело сестры, Серафима берет ее за руку и целует. И я бы не считал это удивительным, если бы не заметил сорванные на ее пальцах ногти и запекшуюся кровь.

Внутри начало бурлить от гнева и мысли о том, что меня обманули.

Осторожно подняв почти теряющую сознание девушку, я провожу ее в здание и даю приказ охране смотреть за ней, а сам тем временем возвращаюсь к телу. Люди ее отца, члены кланов, родственники обступили гроб и почти начали церемонию.

– Разошлись все, – говорю тихо, но все замолкают и расступаются. – Даю вам десять минут погулять. Чтобы я никого здесь не видел это время, – отдаю жесткий приказ, и никто не смеет спросить причину.

Секунда, и никого рядом уже нет.

Присаживаясь рядом, я поднимаю ее руку и рассматриваю ближе ее пальцы.

Твою мать.

Достаю телефон и набираю Огнеяру.

– Тело Одинцовой отправить на экспертизу. Она не сама убила себя. Ей помогли.

Яру два раза говорить не нужно. Я уверен, что он сделает все четко по моему приказу. Но что, блядь, делать с новостью о том, что похороны отложены?

Ничего… Мне придётся похоронить ее, а потом раскопать тело и отправить на проверку, иначе Серафима не вынесет… Если она узнает, что сестру действительно убили, она сойдет с ума…

Церемония проходит быстро. После неё я снова даю указание дать Серафиме успокоительных и отправить домой.

А через несколько дней мне приходят результаты обследования трупа: жестокое изнасилование и убийство посредством удушения с последующим переломом шейного позвонка.

Кровь в жилах стынет от злости. От бешенства. От дикой необузданной ярости.

– Блядь! – швыряю находящийся в руке стакан об стену, и он разлетается на мелкие, похожие на моё настоящее состояние частицы.

Тяжело и часто дыша, я зову Яра.

– Ты видел отчет? – спрашиваю друга, и тот кивает.

– Я уже занимаюсь этим, Север. Но… за это время я заметил одну странность. В день убийства девушки ваш отец попросил вас приехать, чтобы решить вопрос с Наумовым, хотя мог спокойно грохнуть его сам. Зачем?

– Ты думаешь, я об этом не думал? Но разве можешь подозревать родных, когда такое происходит, Яр? Разве можешь поверить, что они причастны к такому, – закрываю рот, отворачиваюсь и нервно расхаживаю по комнате. – Ее не просто убили, Огнеяр. Я, – ещё сдерживаю бушующий внутри огонь, – я лично вспорол бы этому ублюдку живот и повесил на площадь с аппаратами, искусственно поддерживающими жизнь, чтобы он, блядь, мучился от боли, но не сдыхал!

– Тебе нужно поговорить с отцом.

– Ты прав.

Набираю номер отца, который как раз вернулся с Германом из Парижа.

Из-за моей перестрелки и бесчинств отца Серафимы пришлось решать кое-какие проблемы с правительством. Я не хотел просить помощи у Дамира – ВИПА, держащего под контролем всю Россию, поэтому и оставил это на отца и брата.

– Ты уже прилетел? – начинаю коротко, и мой голос сразу намекает отцу о серьезности разговора.

– Да, сын. Что-то произошло? Как прошли похороны?

– Замечательно, – отвечаю, не сдерживая яд в ответе. – А вот что послужило причиной этих похорон, я спрошу у тебя, отец, – делаю заминку, сглатывая ком жгучей злости во рту, – или С тебя.

43

– Тогда буду ждать тебя в нашем особняке, – спокойно отвечает он.

Дорога к дому отца кажется длиннее обычного. Ярость течет по венам вместо крови, но я обещаю себе, что не стану нападать, пока не разберусь во всём, однако внутри зарождается тяжелое предчувствие.

Отец встречает меня у дверей. Его взгляд холоден, выражение лица непроницаемо. Я сразу киваю ему на вход, намекая, что сейчас не время формальностей.

– Как умерла Святослава Одинцова? – спрашиваю в лоб, смотря прямо в глаза родителю. – Я знаю, что ее смерть – не самоубийство, и это лишь дело времени, когда найду виновного. Если это кто-то из семьи, – цежу, до боли стиснув зубы, – лучше сказать мне сразу.

Отец только в отрицании мотает головой.

– Когда Герман позвонил мне, я тоже подумал на него, сын. Я отправил тебя, чтобы, – отец отводит взгляд, ему стыдно признаваться в этом, – в случае чего решить это дело, не придавая огласке, однако это не так. Я провел расследование, Герман помогал мне, как мог. Свята была сестрой его невесты, конечно же, он переживал. Она приходила к нему в ту ночь, призналась в чувствах, и это действительно была правда. Он отказал ей, сказал, что отвезет домой, но она осталась на вечеринке, которую проводил Герман перед своим отъездом. Там были все его друзья: сыночки богатых политиков, наследники других кланов. Народу было очень много, и найти того, кто именно сделал это с девушкой, очень сложно!

Я смотрю ему в глаза, не моргая.

– Под ногтями жертвы были найдены биоматериалы, отец! Если бы вы сразу осмотрели девушку, не пришлось бы раскапывать ее из могилы! – рычу в ответ, еле сдерживая гнев.

– Я не мог ещё больше осквернять ее тело, а медицинские работники ничего нам не сказали. Когда будут результаты?

– Сегодня, – открываю телефон и показываю отцу. Тот читает, и по мере прочтения его лицо сереет.

– Чудовище. Это могло совершить лишь чудовище. Как ты вообще мог такое подумать на брата? Он даже виновных людей не смог тогда убить из-за слабохарактерности, а ты мне такое показываешь! Ты в своем уме?

Что-то внутри меня надламывается, но я сдерживаюсь, не давая пробиться облегчению или разочарованию. Герман действительно не смог пройти посвящение и убить человека, да и я всегда видел в нём слабохарактерность, однако ничего нормально не складывается!

Мне нужны анализы ДНК того материала.

– Как только дождешься результатов, дай нам тоже знать. Герман безутешен и винит себя во всём. Даже к Серафиме выйти не решается…

– Больше и не решится, – заканчиваю я, потому что заебался от этих гребаных фиктивных браков. – Серафима выйдет за него, только если сама пожелает. И это моё последнее слово.

Я ухожу. Не прощаясь. Чувствуя себя чужим в этих коридорах, которые когда-то были моим домом. Я приехал сюда, чтобы превратить их в руины, а в итоге лишь сильнее разочаровался в себе. И продолжу разочаровываться. Я не поверю в его непричастность, пока не увижу анализы взятых биоматериалов. Причем не только из-под ногтей… Святославу изнасиловали. А значит, и там оставили часть того, что может выдать убийцу.

Домой возвращаюсь поздно. Специально оттягиваю приезд как можно дольше, потому что знаю, что она ждет меня там… А я не уверен, что смогу говорить с ней сейчас о чем-то.

Уже почти выдыхаю, когда дохожу до своей спальни и тянусь к выключателю, но голос Серафимы раздаётся из темноты комнаты.

– Ты приказал меня оставить здесь. – она сидит на моей кровати, скрестив руки. – Для чего?

Я удивлён, но стараюсь остаться холодным. Снимая с себя пиджак, кидаю его на кресло.

– Для твоей безопасности.

– Безопасности? – она встаёт, её глаза сверкают яростью. – Это с тобой я в безопасности? Ты врал мне, Северин!

Непонимающе смотрю на неё.

– Твои люди… они выкопали тело Святы! Ты – чудовище. Ты, твой брат и вся ваша проклятая семья! – Серафима плачет, и когда я пытаюсь к ней подойти, обнять – привычный инстинкт, который мне тяжело подавить – она отшатывается от меня.

– Успокойся… Я просто хочу понять, кто виноват в ее смерти. Ты говорила, что я не верю тебе. Именно поэтому я и проверяю, потому что верю. Ты была права. Она не сама себя убила. Ей помогли, – снова подхожу и протягиваю руки, но все тщетно.

– Не трогай меня! – отталкивается, будто прикосновение моих пальцев обжигает ее. – Ты такой же, как и Герман. Мне плевать на ваши расследования. Я и так знаю убийцу! А ты его покрываешь!

– Я не знаю, кто убийца! Мой брат даже ублюдка убить не смог, а ты говоришь о зверском изнасиловании и переломе шеи? Серафима, будь объективна! – рычу на неё, и только когда ее взгляд со взбешенного меняется на раздавленный, понимаю, что именно сказал.

– Ч-что? – она плачет, задыхается, и я наконец обнимаю ее. Чувствую, как рубашка становится влажной, ощущаю ее вибрации от дрожи и истерики.

Звенит телефон. Я мягко отстраняюсь от неё и смотрю на пришедшее сообщение.

Она выжидающе следит, но я пока молчу, сам открываю отчет и вижу фамилию и имя человека, чьи ДНК совпали с анализируемыми. Александр Микушин – сын одного из членов клана нашего синдиката.

– Твою мать, – шепчу, со злостью сжимая телефон.

– Что там? – вмешивается Серафима.

– Пришли анализы биоматериалов. Мы нашли убийцу твоей сестры. Это один из наследников клана Микушиных.

Я ожидаю чего угодно, только не того, что Серафима начнет дико смеяться. Истерично смеяться. Как сумасшедшая, как отчаянная и потерянная. Мне больно смотреть на неё такую. Мне тяжело видеть это отчаянное безумие в ее глазах.

– Вы все идиоты. Я, – бьет себя по груди, – я ее близняшка, – слова ломаются сквозь ее всхлипы, – я чувствую того, кто ее убил. Это был твой брат! – толкает меня в грудь, но я ничего не могу сделать! Даже если хочу ей верить, как мне это сделать?! Ни одной улики, ни одного намека именно в части убийства! Как мне считать его виноватым, только лишь опираясь на ее слова?!

– Тебе нужно отдохнуть, Серафима, – тяну ее к кровати, но она вырывается.

– Вы же снова отправите меня к нему, да? Отправьте! Я встречусь с ним, хочу увидеть его глаза!

– Ты никуда не поедешь, – отвечаю грозным холодным тоном, мгновенно прекращающим ее истерику. – Собери себя и приведи в порядок! К Герману ты больше не поедешь. Свадьбы не будет.

Она сперва начинает смеяться.

– А с кем будет? С тобой, что ли? Я ненавижу тебя! Вас всех! Никогда и ни за что не позволю тебе ко мне прикоснуться! Ни. За. Что! Чудовище! Да я лучше убью себя!

Я чувствую, как что-то дикое просыпается внутри. Неуёмная злость смешивается со страхом потерять её – и я сам себе противен.

– Твои истерики мне надоели, – шиплю я, хватая её за плечи. – Ты хочешь видеть во мне чудовище? Увидишь.

– Ты больной! – кричит она, вырываясь из моих рук. – Ты – пустое место. Я тебя ненавижу!

Понимаю, что она не в себе, но теряю контроль. Не хочу ее сейчас видеть. Неблагодарная.

Тяну ее из комнаты в гостевую.

– Лучше быть чудовищем, чем видеть, как ты сама себя сжираешь! – толкаю ее вперёд, и она, рванув из моих рук, начинает бежать к лестнице.

– Стой! – кричу ей в спину и, сделав два быстрых шага, почти хватаю ее, как она резко подворачивает ногу, падает и кубарем летит вниз по лестнице.

Звук падения впивается в уши и не сравним ни с одним выстрелом или криком: хрупкий, смертельный, безысходный.

Я перепрыгиваю через ступени вниз. Всё внутри судорожно сжимается: ледяной страх, беспомощность, настоящая, непривычная паника. Впервые за много лет мне страшно… по-настоящему страшно. Не за власть, не за деньги, не за имя – за неё.

Колени подкашиваются, когда я падаю на колени рядом и поднимаю её голову. Она без сознания… Кровь тонкой струйкой и стекает по лбу. Дрожащими руками пытаюсь нащупать пульс.

– Чёрт, Сима… черт! – шепчу, чувствуя, как всё, что казалось важным, теряет смысл, концентрируясь лишь в ней. Я – человек, который привык скрывать любую слабость, сейчас отчаянно хочу просто закричать.

44

Серафима

Голову разламывает на части, словно по ней ударили битой, а потом положили под пресс и давят… Сознание туманится, стоит мне только открыть глаза. Я не сразу понимаю, где я, но белые блики, отраженные от стен, выдают это бездушное пространство…

Больница…

В нос ударяет резкий, противный запах лекарств. С каждой втянутой ноткой антисептика в висках стучат воспоминания: смерть Святы, похороны, разговор с Северином, лестница...

После этого приходит боль – тупая, липкая, под ребром, в бедре, в левой руке, в ногах. Моя голова словно окутана ватой. Я пытаюсь повернуть голову, но понимаю, что мне тяжело это сделать, мне мешает какая-то бандура на шее.

Инстинктивно тянусь к ней пальцами, но они дрожат. А потом кроме дрожи я ощущаю ещё что-то… Теплое, крепкое.

Нахожу глазами руку, которую держит другая – крепкая, массивная. Скольжу взглядом вверх.

Одинокая слеза катится по щеке, разрезая соленой дорожкой лицо.

Северин.

Он держит меня за руку, склонив голову, будто боится потерять даже мое бессознательное тело. В одну долю секунды мне хочется протянуть к нему ладонь, дотронуться до щеки, почувствовать его тепло на кончиках своих пальцев, но я сразу себя одёргиваю.

Воспоминания вихрем кружат в голове: лестница, крик, паника, его лицо и собственный страх. Всё смешивается в однородную черную массу.

– Серафима… – он рывком подается вперед, хватая меня за пальцы крепче, когда видит, что я открыла глаза. – Ты слышишь меня? Господи, как же ты меня напугала.

Если бы я могла рассмеяться, я бы сделала это. Сейчас. Смотря на неподдельный испуг в его глазах. Вместо этого я окидываю его долгим жёстким взглядом. Не даю себе права прощать его. Он выбрал свою семью. Я выбрала свою.

– Отойди, – тихо шиплю я и вынимаю свою руку.

Он отпускает. Вижу, как сводит скулы, как хмурит брови и отводит взгляд от злости. Пусть злится.

– Ты виноват во всём, – в этот момент я хочу сделать ему больно. Хочу, чтобы он страдал хотя бы наполовину от того, как страдаю я. – Из-за тебя я чуть не умерла…

– Серафима, – гневно рычит он.

– Ты чудовище. И вряд ли когда-нибудь станешь человеком.

– Если я чудовище, тогда почему… сейчас мне так больно?

Сердце простреливает болью. Я смотрю на него, и душа разрывается на части: от обиды, от тоски по нему, от его непростительных поступков. Сначала мама, потом его друг, свадьба, Свята, его дом. Хватит!

– Может, тебе и больно, но это не отменяет того факта, что тебе нравится причинять боль. Кто я для тебя? Сначала ненужная навязанная невеста, от которой ты отмахнулся, даже силу не приложив, потом я стала для тебя запретным плодом, и ты решил, что я все же могу быть для чего-то полезна…

– Не неси чушь, – прерывает меня, но разве меня можно сейчас остановить?

– Ты используешь людей, играешь ими как игрушками! – повышаю голос, насколько это вообще возможно в моем состоянии. – Ты избавляешься от них, когда они не нужны, прикрываешь тех, кто грязно играет, лишь бы твоя стратегия не пострадала! Ты – монстр! – дергаю руку, и аппараты, поддерживающие мое состояние, начинают пищать. – Монстр! Монстр! – продолжаю кричать я. – В тебе нет ни грамма человеческого, иначе ты бы меня понял! Я потеряла сестру! Сестру! А ты выкопал ее из могилы, чтобы прикрыть деяние своего брата!

В палату забегают врачи, что-то делают с аппаратами, а я смотрю на растерянное, разбитое лицо Северина. Его глаза наливаются холодным стеклом. Он выпрямляется и отворачивается от меня, обращаясь к врачам:

– Вколите ей успокоительное и докладывайте мне о ее состоянии.

– Мне казалось, что в тебе есть что-то светлое… – кидаю я напоследок. – Но природа ограничила его лишь твоим лицом и волосами. Все остальное залито тьмой. Я хочу, чтобы ты утонул в этой тьме, Север, – выговариваю я, вкладывая в сказанное всю ненависть, что скопилась за это время.

Он молча выходит, громко захлопывая дверь.

Запускается новая волна боли – теперь уже где-то в груди. Я вдруг ощущаю себя такой маленькой, беспомощной, изломанной всеми смыслами этого слова, что хочется исчезнуть. Но в то же время внутри меня все еще есть та самая «я», которая не сдастся так просто. С переломанными руками и ногами, но я выберусь.

И отомщу каждому, кто причастен к смерти моей мамы и моей сестры.

Набираю номер единственного, кому я сейчас доверяю:

– Забери меня. Я готова ждать, быть послушной, вылечиться, но ты должен забрать меня отсюда!

– Заберу, – цедит Захар. – Я клянусь, что вытащу тебя из этого ада.