Текст книги "Запретная для Севера (СИ)"
Автор книги: Ария Гесс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
51
Север
Я возвращаюсь в свой кабинет с ощущением пустоты в душе. Выпотрошила, вытащила все, что можно было, и ничего не оставила.
На стене, на большом экране, выводится трансляция камер из ее спальни. Я смотрю на неё, не позволяя себе жалости, ни одна мышца на лице не должна дрогнуть.
Но все чаще в голове крутится вопрос, для кого я это наказание сделал? Для неё? Или для себя? Потому что самодисциплина нахуй не работает!
Не могу смотреть, как она стоит, обхватив себя за плечи, ноги дрожат, ступни на холодном паркете. Спина согнута, как у зверя в ловушке, подбородок уткнулся в грудь. Её длинные светлые волосы висят безжизненными локонами на ее груди. Я вижу, как она с трудом делает вдох за вдохом, а потом опирается спиной о стену, едва не теряя равновесие.
В комнате холодно. Я знаю это. Но ей нужно остыть.
Я сжимаю кулаки, затем подхожу к столу и резко отбрасываю подальше пульт – экран гаснет с легким всполохом. Камеры больше не показывают мне её унижение, но ни один клик не поможет мне стереть это из памяти.
Я прижимаю пальцы к вискам, стираю рукой напряжение – нет, не боль, не жгучую обиду. Скорее, ярость на самого себя. Я обещал себе, что она больше не будет моей слабостью. Я смогу это перетерпеть. Нужно лишь время.
Глава закрываются, и только тогда я вспоминаю о том, что несколько дней вообще не спал, не ел. Сажусь в кресло, откинув голову назад, и среди кромешной тишины комнаты различаю звук чьих-то шагов.
– Твой брат, – начинает Влад сразу, не церемонясь, – его похороны завтра. Что будешь делать с девушкой?
Ухмыляюсь. Он не произносит ее имя. Знает, что оно ранит меня куда сильнее, чем нож или пуля.
– А что делать с ней? Она теперь моя жена, – выплевываю почти с отвращением к самому себе.
Открываю ящик и снова достаю фотографии. Зачем? Может, чтобы подпитать свою ярость к ней?
Я уже сам ничего не понимаю…
Раскладываю их перед собой – сколько раз я смотрел на них? Серафима с тем итальянцем. Он держит её за талию, она целует его. Сначала в щеку, потом в чертовы губы. Каждая фотография – как пуля в сердце, я должен был выкинуть их, сжечь, разорвать... но нет – каждый раз возвращаюсь к этой боли, чтобы в очередной раз доказать себе, что Серафима не та, какой я ее полюбил.
Она лживая, сумасшедшая, опасная…
Она моя… Кто?
Вся эта власть, все эти годы борьбы, каждый убитый ради неё человек – всё это растворяется в одном слове – слабость.
Она моя слабость.
Я мог бы убить каждого, кто был рядом с ней. Я мог притащить ее и отменить гребаную свадьбу. Я был в силах сделать ее счастливой рядом с собой. Но поддержал ее право и дал свободу.
Однако у всего есть грань.
– Что чувствуешь, когда видишь это? – кидаю ему фотку, на которой Серафима целует ублюдка.
– Я бы убил его.
– Знаю. Ты как никто другой понимаешь, что я чувствую сейчас. Но твоя женщина не убивала твоего брата.
– Ты и сам понимаешь, что там все нечисто, Север. Если бы она просто хотела избежать свадьбы, то попросила бы тебя об этом. Как и о свободе. Конечно, она могла бояться того, что ты можешь ее не отпустить, но чтобы пойти из-за этого на убийство… Обычно девушки сначала использует все безопасные методы…
– Но вместо этого она собирала, мать твою, армию у меня под носом.
– Ты говоришь это с уважением, – ухмыляется парень.
– Мне сейчас только твоих шуток не хватает, Влад. Ты сам-то когда домой возвращаешься? Или понравилось у меня?
– Отцу становится хуже с каждым днем. Скорее всего, на следующей неделе я вернусь на юг, – устало отвечает он.
Его отношения с отцом даже хуже, чем у меня, и при этом всём замешаны ещё дела сердечные. Удивительно, как таких, как я, как Влад, как Радмир, ломает одно лишь имя. Женское. Для каждого свое.
– Ты уже давно перестал быть тем, кому я мог бы указать путь. Твой гнев оправдан, поступки импульсивны ввиду возраста. Ты прошел большую школу жизни здесь. Через боль, через покорность, через попытки убедить меня в своем мнении. Сейчас ты свободен, Влад. Я доверяю юг в твои руки. А ты обещал мне руководствоваться в первую очередь справедливостью, а не злостью.
Влад кивает и выходит, перед выходом напомнив мне про похороны брата, и это заставляет меня в очередной раз вернуться на пару часов назад.
Момент, который изменил всё – ее изможденный взгляд, прыжок, блеск лезвия и кровь моего брата на ее руках.
Она застала меня впервые в жизни врасплох. Я просто стоял и смотрел на то, как убивают моего брата, потому что единственное, что я мог сделать с этими людьми – вырвать им позвонки с корнем, но это ведь была она!
Граненый стакан, что был в руке, разлетается об стену, а я давлю пальцами на воспаленные виски.
Я стоял и не мог ничего сделать! Даже в такой ситуации я, черт возьми, думал о том, чтобы ей никто не сделал больно! Вместо того чтобы помочь брату, я сдерживал свою охрану!
Это диагноз, блядь. Это болезнь.
Даже смерть брата не смогла вылечить моё личное проклятие. Я не смог бы ее убить, даже если бы она приложила нож к моему горлу. Не смог бы…
Я по-своему любил брата. Но и ее, черт возьми, я тоже… люблю.
Я говорю себе, что мог бы все остановить. «Один выстрел в лоб этой девушки, и твой брат остался бы жив». Но я не смог…
Скоро и Дамир узнает об этой слабости. И хотя единственным моим условием, перед тем как он объявит меня своим преемником, было абсолютное невмешательство в мою семью, я опасаюсь.
Дамир видел, к чему приводит его вмешательство, когда дело касается сердца, на примере Радмира и Бесланы.
Отчасти из-за отношения Дамира к женщинам я и хотел, чтобы Серафима держалась подальше от этого мира, но она не захотела. Теперь поздно. И единственное, что до сих пор меня гложет – Ее. Чертовы. Мотивы.
Набираю номер Огнеяра:
– Приведи в чувство этого уебка, если он ещё не сдох, – говорю тихо, но жестко. – Захар вроде.
– Сделаю, – без единого вопроса выполняет просьбу друг.
52
Я снова не сплю всю ночь, а на следующее утро еду в указанное Огнеяром место.
Подвал. Капли воды разбиваются о металлический пол. Внутри сыро и холодно. Посреди комнаты сидит телохранитель моей теперь уже жены. Он довольно крупный, молодой, плечистый, и, несмотря на побои Огнеяра, в его взгляде нет страха. Он смотрит на меня с яростью. И я уважал бы это, если бы он не был убийцей моего брата.
– Мне нужна причина, – сталью моего голоса можно резать металл, но парень молчит. Это фатальная ошибка.
В арсенале моих качеств нет такого компонента как терпение.
Исчерпались.
Удар, и воздух разрезает хруст запястья, а после этого и отчаянный крик.
– Мне. Нужна. Причина, – я прохожу и сажусь напротив него в заранее подготовленное для меня кресло.
Откинувшись на спинку, краем ботинка поднимаю ему голову.
– Я не убью тебя. Ты будешь сдыхать здесь каждый день, после чего тебя будут лечить и снова пытать.
Он смеётся мне в лицо. Где она взяла такого отчаянного придурка? Его губы иссохли, кожа полопалась, лицо больше походило на кровавое месиво.
– Какой рукой он стрелял в Германа? – спрашиваю безразлично у стоящего неподалеку Огнеяра, но парень поднимает на меня взгляд. – Зачем ему рука? Больше не пригодится, – свожу брови к переносице, а потом резко встаю, хватаю стоящий рядом с приспособлениями для пыток топор и замахиваюсь над ним.
– Стой! – испуганно кричит он, зажмурившись. Опускаю топор, когда он начинает наконец говорить. – Ты, – истерично смеётся, вымораживая меня ещё больше, – спрашиваешь о причинах? Да они такие же, как и твои, черт бы тебя побрал, – выплевывает собравшуюся во рту кровь и откидывает голову назад, смотря на меня снизу вверх. – Я стоял возле стола новобрачных, – выдавливает, – слышал каждое гребаное слово, которое твой брат говорил Серафиме. Он угрожал ей. Так же, как и Святославе… Сказал, что если посмеет подойти к тебе, повторит судьбу сестры.
Его голос дрожит, парень кашляет, отхаркивая кровь, а потом продолжает:
– Он… он спросил у нее: «Знаешь, как сильно она кричала, когда падала с крыши? А когда ломала все свои кости? Или когда сопротивлялась подо мной?» Скажи, черт тебя дери, как бы ты отреагировал на новость о том, что ту, которую ты любил, зверски изнасиловали и скинули с крыши?! Скажи! Справедливый глава всего севера, – с ненавистью выплевывает Захар. – В гробу я видел твою справедливость, если ты защищаешь ебаного монстра, потому что он член твоей семьи!
Глаза застилает темная пелена. В груди сжимается. Внутри только ярость и ощущение мерзкого осадка. Ощущение слепоты. Я всю свою жизнь верил, что отец не способен солгать мне. Я не всегда соглашался с ним, но чтобы обманывать… Мы всегда были честны друг перед другом как семья. Я ведь проверил всё, сделал экспертизу.
Но чертов внутренний голос упрямо твердит мне, что я всегда понимал, что с этим делом не все чисто, однако легче было верить в справедливость тестов и доказательств, собранных отцом, чем обвинять семью, в которой рос всю свою жизнь.
Оставляю Захара в подвале, а сам поднимаюсь наверх. По пути вижу Огнеяра. В глазах его – тот самый холод и похожая на мою ярость.
– Ты слышал?
Он кивает.
– Повторная экспертиза уже назначена, погребение отменено, – констатирует он.
– Начни с самого начала. Узнай правду. Если придётся убивать – убей. Прежде всего… начни с моего отца. Если он мне солгал – пусть лучше я узнаю это сейчас.
Мой голос звучит глухо, чуждо даже самому себе. Но сегодня я решил для себя одно: если мой отец соврал мне, я не пощажу никого.
Домой возвращаюсь с ощущением дикой тяжести на сердце. Телефон разрывается от звонков, и я скидываю все на Влада. Пока он не уехал, поможет разгрести накопившееся дела. Я не в ресурсе. Кажется, что я смотрю на мир через стеклянную призму и не вижу того, что перед носом. Так случается, когда ты слишком уверен в себе, своей власти, силе, семье.
Только падать после разочарования ещё больнее.
Мне срочно нужен алкоголь. И массаж. Даю указание помощницам и добавляю, что хочу видеть в своей комнате Серафиму.
– Дай ей самое простое платье работницы, и пусть зайдет в массажную вместе с массажистками, – отдаю приказ домоуправляющей.
Она не задает лишних вопросов. Лишь кивает. Ещё бы, ведь весь персонал, я уверен, в шоке, что хозяйка особняка будет работать и обслуживать наравне с прислугой.
Пускай поживет так. Пока я ни в чем не разобрался, у Серафимы есть один огромный, гигантский, невьебенно охуительных размеров промах – она сбежала, врала и строила планы за моей спиной.
И должна быть наказана за это. И плевать, что каждое ее наказание я буду переживать ровно с такой же болью, что и она…
53
Серафима
Я уже не чувствую холод. Кажется, словно все моё тело – один сплошной кусок дрожащего льда.
Комната, кажется, вообще не отапливается, а на улице минус 30.
Кто он, если не чудовище? Какой человек ещё может так поступить с девушкой?
Ноги затекают настолько, что хочется упасть, лишь бы больше не ощущать на них тяжесть своего тела. Силы кончаются, словно их высасывает из меня дементор*.
К следующему утру, когда колени подкашиваются настолько, что я понимаю – ни одно его наказание не стоит того, чтобы прямо сейчас терпеть эту пытку, как дверь в комнату открывается, и ко мне заходит взрослая крупная женщина лет пятидесяти со светлыми волосами, замотанными на затылке в тугой жгут. Она одета в темное платье, поверх которого завязан фартук.
– Доброе утро, госпожа, – вроде бы сказанные ею слова должны выразить уважение, но тон, которым она их произносит, сравним разве что с насмешкой.
Она насмехается надо мной.
Кинув на кровать кусок темной материи, похожий на платье, она кивает мне, намекая на то, чтобы я оделась.
– Вы не выйдете? – спрашиваю наивно, ведь и дураку понятно, что этот «гитлер в юбке» будет делать все, чтобы я чувствовала себя некомфортно.
Вспоминаю слова Северина о том, что если я не захотела стать в его доме принцессой, то, значит, буду рабыней…
Сердце сжимается. Я не собираюсь играть в его игры! Если он думает иначе, я покажу ему, с кем он связался.
Сделав один резкий, долгожданный шаг, я ощущаю покалывания, начинающиеся в стопе и переходящие по всему телу. Поднимаю руки вверх, позволяя волосам перекинуться на спину, обнажая мою грудь, и разминаю затекшие мышцы. Надзирательница смотрит на меня высокомерно. Так и хочется размазать ее уверенность по ее лицу. Желательно, сковородкой.
Подцепив край платья, натягиваю его на себя дрожащими от холода пальцами. Ткань не сильно греет, но ощущение прикрытости дает хоть и небольшое, но все же облегчение.
– Господин велел проводить вас сначала в массажную, а потом в парную.
Поднимаю на неё взгляд, не веря в услышанное.
– Что… я должна буду делать.
– Я думаю, что вам дадут указания, – снова произносит с насмешкой.
Женщина разворачивается, махнув мне рукой, чтобы я следовала за ней. Босые ступни горят и даже болят, но я игнорирую эту боль. Гораздо важнее та, что в сердце.
Скоро я попаду в парную, а там тепло. Однако стоило мне выйти из комнаты, и я уже ощутила в легких теплоту, а по коже пробежали мурашки.
То есть это только в моей комнате был такой дубак. Злость к моему новоиспеченному мужу достигает таких размеров, что я едва сдерживаюсь, чтобы не начать ее выплескивать прямо сейчас.
– Сначала сами помойтесь, у вас кровь на волосах, – говорит мне женщина, открывая передо мной крохотную комнату со сливом в полу и протянутым шлангом и душем.
Я захожу, включаю воду и выдыхаю с облегчением, отмечая, что она горячая…
Не обращаю внимания ни на что… ни на гигиену, ни на страхи, опускаюсь на пол и, скрутившись в комочек, сижу под струей горячей воды так долго, пока в дверь не начинают стучать.
Мне даже плохо становится от чересчур долгого нахождения под таким градусом воды.
Я быстро обмываюсь, снова надеваю это платье и выхожу.
– Господи, у вас же глаза красные, как у вампира. Вам не плохо? – впервые за все время нашего общения голос женщины кажется встревоженным.
– Все нормально, – отвечаю я, ощущая легкое головокружение.
Женщина поджимает и без того узкие губы в тонкую полосочку, а потом тянет меня за собой.
– Сейчас поможешь делать господину массаж, а потом помоешь, – дает указания по дороге, и я чуть не падаю от такой информации.
Что я должна сделать? Массаж? А потом помыть его?
Злость достигает предела. Я уже не могу выдержать этого.
– Я не собираюсь выполнять то, что вы говорите, – останавливаюсь на месте словно капризный ребенок. – Вы уже и так сделали все, что только можно. Я лучше в подвале буду сидеть, чем делать ему массаж.
Резкий рывок, и в разы превышающая меня габаритами женщина хватает меня за волосы, а потом за горло и тянет куда-то.
Даже мои навыки по самообороне не помогают, когда сил ноль, голова кружится, а тебе ещё и дыхание перекрывают.
Я бьюсь как рыбка о берег, но все заканчивается тогда, когда она раскрывает огромные двери, а потом швыряет меня за них.
Упав, я больно ударяюсь бедром. Снова. Боль становится ощутимее, тело ломит, а головокружение лишь усиливается.
Ужасное состояние. Я даже не помню, чтобы когда-либо чувствовала себя ужаснее, чем сейчас. Единственное, что радовало – приятное тепло и приглушенное освещение.
Оглядываясь, понимаю, что нахожусь в той самой массажной. Вокруг шелковые прозрачные занавески, посередине стол, тихо играет медленная музыка.
Щелчок. И дверь открывается. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто вошел. Его энергетика говорит сама за себя. Я столько раз думала, каким образом выколю ему глаза, когда увижу, но в этот самый момент у меня словно заканчиваются последние силы.
Я больше не могу…
Северин проходит мило мимо, оглушая энергетикой. Широкий разлет обнаженных плеч, накачанные ягодицы, обтянутые одними лишь боксерами, бугристые мощные ноги…
Он словно греческий бог, огромный, властный, пугающий…
Не сказав мне ни слова, он ложится на стол, раскинув руки по обе стороны от себя.
Стою, не зная, что делать. Мысли сгущаются в одну воронку, и я не успеваю ухватить хотя бы одну из них, чтобы произнести хоть слово.
– Собираешься стоять? Я жду твоего массажа, Серафима, – жестко произносит он. Не ждет, не просит. Приказывает.
– Я не твоя служанка. Я не буду этого делать.
Поворачивает в мою сторону голову, и я встречаюсь с ним взглядом. И этот взгляд говорит только одно – что он готов убивать.
– Не будешь, – словно обдумывая мои слова, повторяет. – Хорошо. Тогда будешь смотреть, как это делают другие, – коротко заявляет, а потом что-то набирает в телефоне, и через минуту в комнату заходят четыре полуголые девушки.
Сердце останавливается, когда они подходят к нему.
Смотрю на него и ловлю ответный удовлетворенный взгляд.
Ухмыльнувшись, он отворачивается он меня.
– Если отвернешься или уйдешь, будешь стоять в той холодной комнате ещё несколько суток, – говорит мне, а потом подзывает к себе девушек.
Они окружают его с четырех сторон и протягивают к нему руки, а я готова спрыгнуть с крыши этого гребаного здания, только бы не видеть этого, только бы не чувствовать.
Только бы не понимать, насколько это наказание ранит сильнее, чем стоять обнаженной в ледяной комнате.
Тогда страдало тело.
Сейчас – сердце.
Примечание: дементор – волшебное существо из мира Гарри Поттера, слепое и питающееся человеческими, преимущественно светлыми, эмоциями.
54
Девушки изгибаются, выворачивая неприличные места, только бы он их заметил. Но он, повернув голову, отчетливо смотрит на меня.
А когда одна из девушек прикасается к его спине, он напрягается.
– Убери, – басит, и массажистка тут же вздрагивает. – Можешь спуститься ниже. Спину не трожь.
Она послушно отходит и начинает мять массивные икры.
Меня трясет. Выворачивает от вида того, как они его трогают. Хочется разрыдаться. А потом я беру себя в руки и понимаю, что нет. Мне хочется не плакать. Мне хочется их убить всех.
Я смотрю на то, как какие-то куртизанки трогают… моего мужа.
Мужчину, который превратил мою жизнь в ад, но ведь до недавних событий именно его лицо я представляла засыпая. Именно о нём фантазировала, проникая под нижнее белье. Именно его прикосновения хотела ощущать на себе…
Вся скопившаяся внутри меня ярость выражается в моем взгляде. Я смотрю на него с вызовом, вызывая ухмылку. Он закрывает глаза, а потом громко произносит:
– Снимай.
Сначала не понимаю ничего, но потом сердце останавливается. Я умираю, когда вижу, как тонкие пальцы шлюхи поддевают его боксеры и стягивают вниз. Мне понятно, какой массаж он попросит их сделать… на моих глазах.
– Хватит, – слышу отдаленно свой тихий, но при этом уверенный, голос.
– Я здесь решаю, когда хватит, Серафима, – грубо отрезает мужчина.
Мы напряженно смотрим друг на друга, а шлюха тем временем нагло смотрит мне в лицо, трогая его так, как непозволительно трогать ни одной массажистке.
– Сейчас я иду в купель. Либо меня сопровождают они, либо ты, – его взглядом можно резать металл. А в итоге разрезается на части моя душа.
– Пусть уйдут, – повторяю, замечая, как загребущие пальцы шлюх тянутся к его телу. – Пусть убираются отсюда, Северин, иначе выйду я!
– Пошли вон, – перебивает своим приказом, не отрывая от меня взгляд.
Минута, и между нами кроме разрядов высоковольтного электричества никого нет.
Северин поднимается, не стыдясь своей наготы, а я в шоке рассматриваю его тело. Напряженный, обрамленный венами член призывно пружинит, пока Северин проходит к двери в другую комнату. Видимо, ту самую парную.
– Иди за мной, – слышу хриплое и тут же семеню за мужчиной.
Когда я была обнажена, я не чувствовала настолько сильное смущение, чем сейчас, когда обнажен он.
55
Я застываю в проеме. Смотрю на то, как Северин уверенно проходит по узкой каменной плитке прямо к купели. В лампах струится теплый рассеянный свет. Желтые отблески ползут по его телу и затмевают всё вокруг. Я, как завороженная, смотрю, как он спускается по небольшой лестнице, вода окутывает его тело по пояс.
Купель сделана так, что уходит прямо в пол, чёрный мраморный камень по ее краям придает этому месту мрачности. Странно, что я не ощущаю пара или тепла от этого места…
Я не двигаюсь и едва дышу, будто стоит вздохнуть, и что-то случится. Что-то, что снова меня расстроит.
Северин шумно втягивает воздух и поворачивает ко мне голову.
– Подойди, – слышу очередной приказ.
Голос строгий, и, судя по тону, сейчас будет то, чего я точно не захочу делать.
От него сквозит угрозой. Словно подойду, и меня разорвет на части.
В груди всё трещит, нервы на пределе. Я делаю несмелый шаг, затем ещё один. Подхожу настолько близко, что босыми ступнями ощущаю холод камня, обрамляющего купель.
Он поворачивается ко мне и становится вплотную к стенке, так, что мы теперь почти одного роста. У края купели, видимо, высокие борты, потому что он стал ближе к поверхности пола, и уровень воды, раньше доходивший ему до пояса, спустился к икрам, а это значит, что возбужденным член сейчас касается меня чуть выше коленок, намеренно задевая.
Мне хочется отвернуться, спрятаться, закрыться, но он всем своим видом показывает, чтобы я смотрела лишь на него. В глаза цвета грозового неба, в которых я как в плену.
– Прикоснись, – говорит хрипло, когда я вздергиваю подбородок и встречаюсь с его взглядом.
Я медлю несколько секунд, а потом протягиваю руку и прикасаюсь к его ключице. Пальцы в местах соприкосновения начинают печь. Он закрывает глаза, словно ему больно от моих прикосновений.
Обвожу едва чувствительно шею, спускаюсь к напряженной каменной груди. Теперь мне не холодно. Я как один сплошной разгоряченный нерв. Тяжело сглатываю, когда он открывает глаза, а потом резко перехватывает мою ладонь.
– Хватит.
С трудом вздыхаю. Тело горит, а место, где он держит меня, словно кислотой плавят.
– Теперь помой меня, – говорит ещё жестче, словно я сделала сейчас что-то не так, а потом отпускает руку и отворачивается.
Он проходит к другому краю, углубляясь, и останавливается с противоположной стороны, где вода достигает его груди. Раскинув руки по кромке купели, кивает, чтобы я подошла.
По пути беру мочалку и чашу с уже разведенным мыльным раствором, от которой вкусно пахнет жасмином.
Руки дрожат, а ноги не слушаются. В голове пуще прежнего ощущается головокружение.
Он делает это специально. Пытается вывести меня на эмоции. Пытается унизить, показать, что я жива только благодаря ему.
Но разве трогать человека, по которому скучала долгие годы – мучение? Другой вопрос в том, что поступки, которые мы совершили по отношению друг к другу, никуда не денутся. Внутренние обиды не исчезнут. Основания для ненависти не испарятся.
Стараясь не думать ни о чем, я сажусь рядом с его массивной спиной и, предварительно намочив мочалку, аккуратно провожу ею по коже.
Пальцы дрожат почти так же, как и моё сердце, дико колотящееся о ребра. После того, что я пережила за эти сутки, кажется, для моего организма это слишком.
– Жестче, – грубо выдавливает он, накрывая мою руку своей и сильно надавливая, так, что я до красноты скребу его кожу.
С благодарностью выполняю его указание и, собрав всю свою ненависть, царапаю его спину, оставляя багровые отметины.
Вижу, как тяжело он дышит, как поднимаются и опускаются его плечи. Красные полосы манят к ним прикоснуться, и я делаю это. Кончиком пальцев касаюсь распухшей плоти. Он тут же напрягается.
– Разве тебе не больно? – решаю спросить вдруг.
– Там? Нет, – отвечает спокойно.
Хочется спросить, а где же тогда, если не там? В груди? В сердце, которого у тебя нет?!
Но не решаюсь.
Опускаю руку с мочалкой в купель, чтобы смыть мыло, и тут же дергаюсь. Ледяные иглы пронизывают ладони. Все мышцы сжимаются, по руке пробегает дрожь, и я чувствую, как у меня начинают болеть кости от холодной воды.
– Она же ледяная! – не знаю, чему возмущаюсь. Может, у главы севера фетиш замораживать людей?
Он молча окидывает меня изучающим взглядом.
– Разве тебе не холодно? Ты человек вообще?! – продолжаю я.
– На оба вопроса ответ «да», Серафима. Что бы ты обо мне ни думала, – хрипит, а потом, развернувшись, резко дергает меня за руку и прикладывает к своему сердцу.
Оно так бешено бьется… так же, как и мое.
– Слышишь его? Из-за него, черт возьми, ты сейчас тут, Серафима, а не гниешь под землей за свои поступки. Именно из-за этого чертового органа!
В горле кипит, меня мутит от нервов, я не знаю, что ему сказать, но он и не ждет этого.
– Продолжай, – снова отворачивается от меня.
И это к лучшему. Пускай не смотрит, не трогает, не бередит душу, не ломает меня…
Я снова через усилие окунаю руку в воду, после чего лью на него. Я глажу его шею, по-звериному мощные плечи. Ногти цепляются за рельеф мышц, пальцы не хотят отрываться, потому что по сравнению с водой его кожа кажется горячей.
Северин откидывает голову назад, его голубые глаза разгораются, и я ненавижу то, как меня тянет прикоснуться к его лицу. Погладить щеку этого хищного зверя. Самого опасного. Даже для меня.
– Зачем ты делаешь это? – спрашиваю и всё равно кладу ладонь на его щеку. Он прикрывает глаза, но не отстраняется.
– Разве ты не стояла всю ночь в холоде обнаженная?
Меня словно током бьет. Я тяжело дышу, перед глазами мутнеет.
Я уже не чувствую ледяной воды, в которой застывает моя вторая рука. От жара, который он во мне будоражит, внутри меня всё мешается, сбивается.
Моя рука начинает ощутимо дрожать, и он грубо вынимает ее.
– Ты наказываешь себя так за то, что пережила вчера я? – голос дрожит, а сердце разбивается на осколки. Мне так больно, словно каждую кость в моем теле ломают.
Он не отвечает, молча выходит из купели. Капли стекают по его массивному телу. Напряжение между его ног по мере подъема по лестнице тоже поднимается, быстро отойдя от холода. Он подходит ко мне, а я инстинктивно делаю шаг назад.
Дернув за талию, Северин буквально прибивает меня к своей груди и, подняв немного вверх, склоняется ближе. Я чувствую, как его дыхание касается самой уязвимой части шеи, и едва не закрываю глаза, чтобы не вспыхнуть, не сдаться.
