Текст книги "Запретная для Севера (СИ)"
Автор книги: Ария Гесс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
37
Святослава
Ночь липкая и вязкая. Глядя в отражение стекла машины, я вижу страх на своем лице, но вместе с этим и предвкушение. Я смогу. Я наконец признаюсь ему.
Сделаю то, что хотела годами. Я мечтала, чтобы хотя бы раз он посмотрел на меня так, как на сестру, но была словно невидимкой. Прозрачной тканью, сквозь которую он видел лишь образ Серафимы.
Я часто думала о том, что было бы, если вместо сестры его невестой сделали бы меня? Все были бы счастливы: Герман был бы окружен лаской и любовью, сестра была бы свободна, а я получила его… мужчину, от одного присутствия которого дребезжит сердце, выпрыгивая во вселенную. Он не идеальный. Иногда чересчур вспыльчивый, иногда безжалостный, иногда очень даже милый. Но я люблю его любого.
Машина останавливается, и я делаю решительный шаг в неизвестность.
Надеюсь, Серафима сейчас в месте, которое ей нравится. Надеюсь, она счастлива.
Как и Захар…
Я не идиотка. Видела, как он смотрел на меня, но ведь сердцу не прикажешь. Не сможешь приказать любить одного, а другого забыть. Если оно не тарабанит о ребра, если не норовит вырваться, если не разгоняет кровь в венах до уровня аритмии при виде человека, то он просто не твой.
Хороший, да пусть даже идеальный, не твой…
Я люблю Захара как брата и надеюсь, что когда-нибудь он встретит достойную девушку и простит меня.
Поднимаюсь по лестнице почти на ощупь, не зная, как включить свет в коридоре особняка Германа. Охрана сказала, что его предупредили о моем появлении, но почему-то он не встречает меня…
Расстроен, что приехала не Серафима?
Однако я сразу же меняю свое мнение, когда ощущаю, что коридор пахнет табаком, дорогим лосьоном и чем-то кислым, едва заметно сладковатым, а с последнего этажа гремит громкая музыка. Когда дохожу до пятого этажа, встречаю кучу молодежи.
Господи, откуда он нашел их? В другой-то стране?
Протискиваюсь между ними и стучу в комнату Германа. Дверь открывается, и передо мной возникает грудастая брюнетка в короткой юбке и топе.
– Тебе чего? – нагло спрашивает по-русски.
– Где Герман?
Мой голос дрожит, и она только смеётся, услышав это.
– Занят, – нагло встаёт на проходе девица, раздражая меня ещё больше.
На меня это не действует.
– Уйди или пожалеешь, – возвращаю сталь в голос, хотя сжатые в кулаки руки до сих пор дрожат.
– Иди в другое место, ему есть кому сосать сейчас.
Злость одолевает мгновенно. Я хватаю за волосы наглую шалаву и под ее отборный мат толкаю в сторону и прохожу в комнату, хлопнув за собой дверью.
И сразу же чувствую, что в комнате пахнет чем-то резким, нестерпимо мерзким и кислым.
– Гер? – прохожу глубже и только потом замечаю его… Герман лежит на кровати, смотря в потолок, словно совершенно не в адеквате, а между его ног работает девица.
Его голова опускается, лицо упорото-серое, и он, кажется, даже не сразу меня узнаёт.
– Серафима? – сипит, усмехаясь как ненормальный.
Я несколько секунд не могу прийти в себя, ноги меня не слушают:
– Нет, – отвечаю, а сама хочу провалиться сквозь землю.
Герман резко отталкивает девушку, из-за чего та падает на пол, а потом, даже не удосужившись надеть штаны с трусами, подходит ко мне.
– Аа, Святослава, – медленно тянет моё имя, и мне так противно становится.
– Прикройся, ты отвратителен, – смотрю ему прямо в стеклянные глаза. – Ты что, обдолбанный? Вообще поехал головой?
– Пошла нахуй отсюда! – неожиданно орет девушке, скуксившейся возле кровати. – И всем скажи, чтобы съебывали! Если через три минуты вы все будете тут, расстреляю к хуям! Побежала! – рявкает, и в это время у него брызжет слюна изо рта.
Я мотаю головой и делаю шаг назад. Это все неправда. Это не он. Мне снится страшный сон, я просто сплю.
– Куда пошла? – хватает меня за руку он и тянет на себя.
– Пусти! Прекрати! – бью ему пощечину и вижу, как он скалится. – Ты больной. Зачем ты нанюхался? Посмотри на себя!
Он снова смеётся. Словно ненормальный. Словно потерянный. Жуткий. Страшный. Не мой…
– Я ждал тебя, сучка. Я так ждал тебя. Это же ты… Это же ты отправляла мне фотки, да? Твоя сестра никогда бы такого не сделала, – теперь уже черными от злости глазами смотрит на меня.
Я ничего не отвечаю. Он упорот. О чем с ним говорить?
– Ты… из-за тебя отец сегодня чуть не отказался от меня! – его голос срывается на крик. Он хватает меня за плечо, впивается ногтями как клещ. – Ты всё испортила... всё! – он визжит. – Я стал посмешищем из-за тебя! Но я и тебя за собой потащил, – ржет ненормальный.
– Да что произошло?
– Гребаный Северин. Он же поплыл от Серафимы. А я хотел сделать ему больно. Отправил всем фотки, которые она мне кидала, – жутким голосом рассказывает Герман, и я просто не узнаю его. Он не человек, существо… – Отец сказал, что это опозорило и нашу семью, ведь Серафима моя гребаная невеста.
У него начинается истеричный припадочный смех, который позволяет мне вырвать руку. Я подхожу к графину с водой и, замахнувшись, выплескиваю ему на лицо.
– Приди в себя! Посмотри на свое состояние!
– Не спросишь, как мы решили эту проблему? А?
Холодок пробегает по телу, стоит только подумать, что мои интимные фотографии видели все представители клана, однако становится страшно только сейчас…
– Твой отец сказал, что у Серафимы шрам на бедре от детского пореза. И что это твои фото. Твой же отец, – чеканит по одному слову, а я лишь мотаю головой в неверии.
– Нет…
– Да, сучка! Из-за тебя все. Из-за такой тупорылой овцы, как ты! Нахуя ты везде совала свой нос, – он наступает на меня, в то время как я пячусь назад. Становится страшно. У него ужасно пугающее состояние.
– Тебе нужно отоспаться, ты меня пугаешь.
– Это я ещё не пугал тебя, сука! – он резко толкает меня на кровать и садится сверху. К горлу подкатывает озноб, адреналин в крови поднимается до немыслимых высот.
Я начинаю истошно кричать, но он закрывает одной рукой мне рот, а второй перекрывает кислород, сжимая шею. Мне больно. Кажется, он готов сломать мне шею. Царапаю его руки, ощущая, как часть его кожи остается под ногтями. В глазах темнеет, а в ушах шумит.
– Где она? Где моя Серафима? – орет в лицо, брызгая своей слюной, но после этого отпускает горло.
Я кашляю так, словно готова выплюнуть легкие. Мне очень страшно и хочется сбежать, уйти из этого ада, от цепких мерзких рук этого наркомана.
– Ее больше нет, – отвечаю хрипя.
И это становится моей очередной ошибкой.
– Где? Где она? Где она? – шепотками, все сильнее и сильнее сжимая мои запястья, молотит он себе под нос. – Ты… ты помогла ей сбежать?
Теперь я уже не могу сдержаться. Слёзы заливают моё лицо. Я кричу, но он не перестает. Не отпускает меня, сильнее, до синяков, сжимая мои руки.
– Ты не понимаешь! Она все равно не вышла бы за тебя! Смирись! Давай попросим родителей поженить нас, и все закончится! – кричу ему сквозь сопли и слёзы, уже не уверенная в том, что действительно этого хочу.
Его взгляд меняется. Он отпускает меня, садясь всем весом на мой живот и заставляя завыть от боли.
– Что ты сказала? Жениться на тебе? Вместо Серафимы?
– Это было бы лучше, чем разорвать свадьбу из-за того, что Серафима ушла бы к твоему брату!
Он дергается, словно от пощечины. Лицо искажает гримаса, которую я бы и в страшном сне не видела.
– Пожалуйста, – скулю, от его взгляда начиная плакать ещё сильнее. – Пожалуйста, не надо…
– Тшш, – давит мне локтем на горло и шипит в ухо. – Закрой свой ебаный рот и жди, сука. Все получат то, что хотели, – его больной хохот отражается от стен комнаты, заполняя собой мою голову.
Сколько раз я пожалела о том, что приехала к нему? Кажется, миллион.
Когда Герман привстает с меня, тут же кидаюсь в сторону двери, чтобы убежать, но он хватает меня за волосы. Я отбиваюсь ногой, падаю, кричу, но он хватает меня за ногу и, протянув по полу, поднимает и кидает на кровать животом вниз.
– Ублюдок! Не смей! – плачу, захлебываясь от осознания того, что произойдет, и я не в силах этого изменить.
Он давит рукой на мою голову, вдавливая ее в кровать, а другой рукой задирает мое платье и грубо входит.
Мой крик разрывает пространство на множество частей. Кажется, что меня режут изнутри. Он вонзается в меня снова и снова, разрывая на части. Я чувствую, как по ногам течет что-то жидкое. Предполагаю, что кровь…
Сознание туманится от боли, я почти ничего не чувствую, лишь яркие вспышки агонии, в которую раз за разом он меня отправляет.
Прокусив язык, я кричу и считаю секунды до того момента, когда он наконец кончит.
Но когда это случается, он не останавливается. Перевернув меня на спину, он входит в меня снова.
У меня нет сил сопротивляться. Периодически он ещё и душит меня, и я просто не в силах прекратить это мучение.
– Северин, – хриплю от беспомощности, когда он делает очередной глубокий толчок и кончает в меня, – убьет тебя.
Он хватает меня за горло – жестко, без остатка сдержанности. С каждым его сжатием дыхание рвётся. Снова появляются силы, чтобы бороться, но их так мало… Я скребу его запястья, ногти ломаются в кровь. Вместо слов – сиплый, предсмертный шепот:
– Умоляю... отпусти...
Всё мелькает – всполохи его оскаленных, словно у зверя, зубов, его истеричный смех.
Хруст – самый болезненный, громкий и почти осязаемый.
Мне больше не больно.
За миг до финала я смотрю в его глаза: глаза безумца, в которого мне по несчастью случилось влюбиться.
Все стирается. В голове вспыхивают воспоминания о маме, о сестре, о когда-то счастливой жизни. Я больше не вижу его. Я больше не чувствую боли, не ощущаю давления. Я закрываю глаза и улетаю. Туда, где обязательно встречу его.
И отомщу за свою смерть.
38
Герман
Хруст, раздавшийся под моими пальцами, словно отрезвляет. Разжав пальцы, я тычу ими в Святославу.
– Вставай, блядь! – кричу, внутри бурлит агония. – Вставай, сучка! Вставай! – пинаю ее кулаками, но эта падла остается лежать неподвижно.
Тело окатывает дрожью. Голова то и дело дергается вправо, и внутренне мне хочется разораться от того, что я ещё не могу до конца принять, на деле же просто смеюсь.
Смеюсь над ее телом…
– Вставай, вставай, – бубню одно и то же, но эта сука упорно лежит с открытыми стеклянными глазами и не моргает.
Сползаю с кровати, ощущая кровь на своем члене и между ног.
Блядь, блядь, блядь. Тяну с кровати простынь, чтобы оттереться, но вместо этого сам пачкаюсь в этом дерьме.
Смотрю на свои пальцы, и мне кажется, что они липкие, по локоть в крови, они склеились между собой, словно горячая смола, и я тону в ней. С головой. Стены давят, вынуждая спуститься на пол и закрыть руками голову.
В ушах жужжит, словно рой пчел. Я отмахиваясь от них, кричу, кидаю предметы мебели. Слёзы катятся по щекам. Я снова подхожу к ней.
– Вставай! – теперь уже злюсь.
Хватаю ее за руку и дергаю на себя, но она валится на пол словно тряпичная кукла.
Между ее ног кровавое пятно, на шее черные борозды от пальцев…
Она сама себя задушила… Пячусь назад, вырывая светлые волосы.
Она сама… сама задушила. Не я. Не я. Она сама… Отбегаю от нее к углу комнаты и сажусь, сжав колени. Смотрю на неё.
Она валяется на полу, не двигается. Волосы раскинулись веером, и я жду, что она сейчас пошевелится, встанет на четвереньки, заорёт зверем, вцепится в меня зубами – но она не делает этого.
Почему?
– Мертва! – кричу в воздух. – Она не сможет ничего сказать, потому что мертвая!
Смех вырывается бесконтрольно. Мне становится легче, когда я смеюсь. Даже встаю на ноги.
– Молчишь теперь? – толкаю ее ногой. – Вот и молчи, сука! Сколько ты всего сказала мне, а?! – хожу вокруг ее тела, периодически крича на неё. – Ты у меня в глотке как кость от рыбы сидела. Глотать невозможно было. А всего-то надо было, – звон смеха сменяется моим истошным криком. – Тупая тварь! Из-за тебя я стал убийцей!
Она не отвечает мне. Она тихая, покладистая теперь, как сломанная кукла из моего детства, но тогда избавиться от них было легче. Тогда я просто засыпал их землей во дворе. С ней все сложнее.
Бах-бах-бах!
Сердце долбит, как топором по двери. Просит вынуть его оттуда. В ушах струится шум, в глазах пятна, и, кажется – нет, не кажется! – тело вдруг дёргается, ее колено подпрыгивает, как лягушка, которой отрезали голову. Я отползаю по полу, цепляясь пальцами о ковер.
Нет-нет-нет…
Демоны в моей голове начинают вести меня на первый круг Ада.
Я не хотел этого, слышите, не хотел! Она сама!
Они верят мне… Я улыбаюсь им, потому что мне удалось с ними договориться. Они успокаивают меня и говорят, что все пройдет, что мне надо поспать. И я ложусь. Обняв себя за колени, я ложусь и засыпаю.
А когда просыпаюсь, ахуеваю от того, что натворил.
– Свята? – тереблю ее тело, хотя уже понимаю, что она мертва.
Твою блядь мать!
Хватаюсь за голову, которая нещадно трещит по швам.
Когда узнал о приезде Севера и об отказе Серафимы меня провожать, слетел с катух. Выпил все, что давали знакомые, не разбираясь в таблетках.
Это же ебаный пиздец!
Я никогда не убивал человека… Отец называл меня бесхребетным, но это было то, что я не смог бы никогда сделать.
До сегодняшнего дня.
– Сука! – рычу в пустоту, пальцы трясутся от отходняка.
Я подхожу к ней: руки словно чужие, беру ее на руки, но ни жара, ни холода не чувствую. Она серая. Бледная.
Одинокая слеза стекает по лицу.
Я не хотел этого. Твою мать, я бы никогда не хотел этого! Выношу ее в коридор, а после – на террасу последнего этажа.
– Прости меня. Блядь, прости меня…
Стараюсь не смотреть на тело. Не выдерживаю. Нервы на пределе. Но когда избегаю взглядом лицо, то замечаю ее порванное платье и то, что между ее ног.
А потом смотрю на себя. Голого.
Твою мать!
Отвращение к самому себе забивает голову. Побежав с ней до перил, я не думаю. Отпускаю руки, выкидывая ее с пятого этажа, а потом сгибаюсь пополам от жгущей глотку рвоты под звук гребаного хруста костей. Это не она упала. Это я разбился в клочья.
Меня выворачивает наизнанку, кислотой выжигает изнутри.
И когда я снова поднимаюсь и смотрю вниз, мне хочется раздробить себе башку.
Она лежит там поломанная, с разбитой головой и неестественно вывернутыми руками и ногами.
Я смотрю на неё и понимаю, что это сделал я.
Худшее чудовище.
Такое мог сделать только дьявол.
Слёзы льют по щекам, но я не распознаю сейчас ни одной своей эмоции. Я – пустота.
На негнущихся ногах звоню единственному, кому могу сейчас довериться.
– Отец, я убил сестру Серафимы.
39
– Я прилечу, как только смогу. Не открывай никому, закрой двери и поставь охрану.
– А если брат приедет? – думаю о самом худшем, что может произойти.
– Я решу, – гневно цедит отец, а потом кладет трубку.
Пошатываясь, бегу в свою комнату и по пути звоню охране. Приказываю им сфокусироваться на входе и не подходить к особняку. Не хватало ещё им увидеть ее тело…
Падаю на пол, по пути захватив штаны. Руки до сих пор в крови... Кажется, мои судороги сотрясают всю комнату. Звук телефона рушит образовавшуюся тишину. Снова звонит отец.
– Я попросил Северина вернуться и помочь мне с делом срочно. Сам сажусь на наш самолет. Расскажи мне коротко, что произошло.
И я рассказываю. Ничего не утаивая, не боясь выглядеть полным ничтожеством в глазах отца. Я уже был им. Дальше просто некуда.
– Прямо сейчас я рассылаю информацию о фотографиях Святославы по всему клану. Мы выставим все как суицид на фоне твоего отказа и прилюдного позора.
Отец кладет трубку, и меня впервые за долгое время отпускает…
Я глубоко вздыхаю, а потом грудь разрывает смех – резкий, безумный, жуткий.
– Спасибо тебе... Вселенная...
Серафима
Дорога кажется бесконечной. Захар пытается меня успокоить, но я не могу найти себе место. Страх быть пойманными, когда на воплощение плана потратились годы, захватывает с головой.
Зачем он приехал?! Зачем снова ворвался в мою жизнь словно цунами и перевернул всё с ног на голову! Я только-только начала забывать вкус его губ и нежность прикосновений. Только начала всерьез ненавидеть его! Только смирилась с тем, что этот мужчина станет ещё большим адом в моей жизни, чем его брат.
Зачем он снова вернулся? Утопая в своих мыслях, я ложусь на заднее сиденье и закрываю глаза. Кажется, даже ненадолго отключаюсь, как меня будит голос Захара.
– Хорошо, сделаю, – отвечает он по телефону.
– Кто звонил? – тут же подскакиваю.
– Север. Сказал отвезти тебя по определенному адресу. Ему срочно нужно вернуться в Россию, но он хотел поговорить с тобой, поэтому приказал переждать сутки там.
– Господи, – в груди загорается надежда, – спасибо тебе за шанс, боже! – складываю ладони в молитвенном жесте и улыбаюсь сквозь слёзы.
– Серафима, чтобы не было подозрений, мы действительно поедем в тот дом, чтобы переночевать. Это ослабит его бдительность. А завтра мы с тобой улетим, как и планировали.
Согласно киваю. Сейчас я готова довериться ему, только бы сделать это наконец! Сбежать!
Подъезжаем к нужному зданию довольно быстро. Как и предполагали – охрана у ворот, но когда нас это останавливало?
Как мы и полагали, они отчитываются прямо при нас Северу о том, что мы прибыли. Захар был прав. Иначе он тут же последовал бы за нами, а нам нужно где-то провести ночь.
Сон не возникает ни в одном глазу. Наоборот. Я ужасно, просто отвратительно себя чувствую, словно внутренности перемалывают, словно кости ломают. Меня лихорадит, я дико нервничаю, ловлю паранойю. Подхожу к окну и смотрю на ночное небо.
А потом рискую, раз уж мы сейчас все равно исполняем приказ Севера, а не предполагаемо сбегаем, и звоню Святославе.
Она не берет. Сердце сжимается от непонятных ощущений. Дыхание спирает в груди в тугую пружину. Я бью себя в район солнечного сплетения, но глотнуть воздух все равно не удается. Мучительная боль плывет по телу мерзкой моросью.
Я подхожу к графину и делаю несколько глубоких глотков воды, и меня немного отпускает.
Словно пустота в душе образуется. Всю ночь я так и остаюсь стоять у окна и смотреть на звезды с ощущением дыры в сердце. Возможно, это из-за того, что я бросаю все и сбегаю. Чувствую себя виноватой, что оставляю Святу в этой черноте одну…
Когда светает, плохое предчувствие набирает обороты. Душа не на месте, меня колотит изнутри. И когда в комнату заходит Захар, цвет лица которого напоминает белую фарфоровую куклу из детства, я пошатываюсь, опираясь о стену.
Не знаю откуда, но я внутренне ощущаю, что сейчас он убьет меня новостью. Слёзы преждевременно катятся из глаз, хотя я не понимаю почему?
Стараюсь улыбнуться, но и тут тело не хочет!
– Мы… уезжаем? Уезжаем ведь?
Он тяжело сглатывает, а потом отрицательно качает головой.
– Нет, Серафима, – его голос дрожит. Я впервые его таким слышу. Он даже в самые патовые моменты не выглядел так, словно вот-вот заплачет, но сейчас… сейчас я видела слезы в его глазах. – Вряд ли ты захочешь.
Истерично вздыхаю.
– Что это значит, Захар? Он… он приехал раньше? Или… или Герман?
Он молчит и лишь с жалостью смотрит на меня.
– Скажи уже! – подбегаю к нему и чуть ли не валюсь с ног. Он вовремя смягчает моё падение и становится на колени возле меня. – Что-то случилось, да? – стараюсь держать голос мягким, но он дрожит. – Что-то… – проглатываю комок боли, прежде чем говорю, – что-то со Святой?
Он опускает голову, и я вижу, как подрагивают его плечи. Он плачет. А я отползаю от него, мотая головой и врезаясь в кровать.
– Что с ней? – истерично кричу. – Что с моей сестрой? Отец все узнал? Ее наказали? Что? Что с ней? – на коленях снова подползаю и толкаю его. – Скажи же, черт тебя дери, скажи, что с моей сестрой!
Я пальцами обхватываю его бледное лицо и умоляю его, глядя в глаза.
И он отвечает… Одно слово. Всего одно слово, которое полностью перечеркивает все хорошее, что когда-либо было в моей жизни, заполняя ее липкой, вязкой, омерзительной чернотой.
– Мертва, – говорят его губы, вместе с этим вырывая из моего горла громкий, душераздирающий крик прямиком вместе с сердцем.
40
Мир просто исчезает подо мной – как будто земля, по которой я ходила, вдруг оборвалась. Время сбивается, я только успеваю хватать воздух ртом, чтобы кричать. Громко, истошно, до дрожи в глотке, до звенящей трели в голове. Мне хочется вырвать все свои волосы, и я хватаюсь за них, словно они в чем-то виноваты!
Все виноваты!
– Все виноваты! – кричу уже вслух. – Мы все в этом виноваты!
Закашливаюсь. Воздуха вдруг становится слишком мало. Я открываю рот, но не могу вдохнуть.
– Серафима! – слышу издалека голос Захара. – Серафима, дыши! Серафима!
А я не могу дышать. Словно моё горло держат руками и давят! До боли, до хруста!
Я отталкиваю от себя Захара, поднимаюсь, падаю и останавливаю его рукой, чтобы не поднимал! Не помогал!
– Ничего не хочу! Никого не хочу! – еле слышно звучит мой сорванный голос.
Хватаюсь за край стола – и он опрокидывается вместе со мной.
– Серафима, – тянет Захар, все еще стоя на коленях, и я уже не вижу его из-за слез. Мне хочется вцепиться его в ворот и выпытать правду, сказать, чтобы не шутил так, но… я не могу. Потому что она моя близняшка. Потому что чувство боли, которое я весь день испытываю, не фантомно! Я лишилась своей частички, и тело воет!
– Боже! – закрываю свое лицо ладонями, лежа на полу.
Это же Свята… Мы же вдвоем всю жизнь. Всегда вдвоем. Вместе. Мы даже о снах друг другу не говорили, потому что они были одинаковыми.
Моя душа… Мое сердце…
Эта боль разрывает меня изнутри. Словно от меня отрезали половину и оставили заживать с кучей воткнутых ножей.
– Отвези меня к ней! – шепчу Захару, но не получаю реакции.
Поднимаюсь сквозь головокружение и подползаю рядом.
– Отвези, отвези, пожалуйста, – плачу, теребя его рубашку, но когда не вижу от него реакции, поднимаю его голову, замахиваюсь и бью пощечину. – Отвези меня сейчас же! Черт всех дери, я должна увидеть сестру! – не знала, что сорвавшимся голосом можно кричать, но я это сделала. Я просто не могу иначе. Умру, если сейчас же не поеду к ней.
Не верю. Не верю. Не верю. Сейчас мы приедем домой, и белоликое лицо моё сестры встретит меня с укоризной, ведь я так и не сбежала.
К черту побег. Именно в такие моменты понимаешь, что нет ничего важнее твоей семьи. Ничего!
– Я… не знаю, где она. Но ваш отец знает.
Я пребываю в каком-то мороке и даже не понимаю, как мы приезжаем к отцу. Словно призрак, летящий в воздухе, я влетаю в его кабинет вихрем, еще с порога начиная кричать, старательно сдерживая нахлынувшую истерику:
– Где она? Отец, где моя сестра?
Он не отвечает. Смотрит отрешенно сквозь меня.
Я не чувствую своих рук, пока колочу ими по его широкой груди, потом вцепляюсь в его плечи. Он не опускает головы, не смотрит…
– Где моя сестра, отец? – спрашиваю, проглатывая горький ком.
– Ее больше нет, – без тени эмоций в голосе произносит отец, снова вырывая крик боли с моих губ. Ноги не держат, я падаю, но руки отца крепко прижимают к себе.
– Ты должен что-то сделать! Почему ты НИЧЕГО не делаешь?! Где она? Как это произошло?!
Я вырываюсь, кричу что есть сил – это не могла быть она! Она сильная, смелая, всегда меня вытаскивала из любой дряни – не она! Не моя Свята! Кто-то другой! Не она!
– Ее тело нашли возле особняка Германа…
Меня словно простреливает изнутри.
– Это из-за него! – мотаю головой. – Из-за него! – кричу, бью, разрываюсь на части, на молекулы, но это не помогает! Боль не уходит, она лишь размножается с каждой разорванной частичкой моей души.
Отец закрывает глаза и только качает головой.
– Нам всем больно, Сима. Я тоже… – голос отца впервые дрожит, выдавая его состояние. – Она тоже моя дочь.
– Он… он убил ее! Что произошло? Неужели ты не разобрался, черт вас всех дери!
– Не он, – коротко отвечает отец и, когда видит мой яростный взгляд, добавляет: – Я. Это все из-за меня.
Отшатываюсь от него, опираясь о стену, пока отец продолжает:
– Я объявил всем в клане, что это фотографии Святославы были выставлены на показ. И все из-за тебя! Моя дочь пошла к твоему ублюдочному жениху и призналась ему в чувствах, которые он отверг! Она не смогла смириться с позором и… – отец закрывает рот, сдерживая эмоции, когда мои разрывают весь рядом стоящий воздух.
– Она не могла! – вцепляюсь в его грудки. – Ты дочь свою не знаешь, что ли? Это разве в ее характере?!
Отец прикладывает силу и отрывает от себя мои руки.
– Влюбленность и не такое творит с людьми, – произносит отец, словно бы задумавшись. – В этом деле нельзя давать никаких прогнозов.
– Я все равно не верю! Я поеду туда! – разворачиваюсь и уже хочу уйти, как крепкая рука папы задерживается на моем запястье.
– Не смей, – цедит сквозь сжатые зубы. – Хватит позора в нашей семье! Хватит! Да и к тому же сейчас там опасно, никуда ты не поедешь!
– Поеду! – огрызаюсь отцу и тут же получаю громкую пощечину, свалившую меня с ног.
– У меня осталась всего одна дочь, – присев рядом, говорит отец, положив ладонь на мою мокрую щеку. – Только ты, Сима. И я ни за что не подвергну тебя опасности.
Он резко встаёт, и не успеваю я подбежать к двери, как ее тут же замыкают.
– Трус! – кричу, тарабаня в дверь так, что ногти ломаются. – Ты жалкий трус, который не смог сохранить нашу семью! Трус! – сползаю на колени, всхлипывая от внутренней боли.
Несколько часов я беспрерывно кричу и стучу в дверь, но мне не открывают. Слёзы закончились, лишь ощущаются опухшие, словно после укусов пчел, веки и дикая, пульсирующая головная боль.
Пусть болит. Пусть, черт возьми, болит! Потому что кому-то сейчас даже это недоступно.
Моя родная…
Свернувшись в комок возле двери, я закрываю глаза и вспоминаю о маме с сестрой. Мир развалился. Я будто ослепла.
Меня лишили не сестры… Меня лишили воздуха. Меня лишили сердца.
