Текст книги "Запретная для Севера (СИ)"
Автор книги: Ария Гесс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
56
– Ты моё самое худшее наказание, Серафима, – выдыхает он медленно и низко. – Ты. Каждую твою ошибку я переживаю вместе с тобой, ты понимаешь это? Каждый твой проступок бьет сначала по мне, и только потом по тебе.
– Если бы ты услышал меня, я бы не совершила этих проступков, – хриплю обессилено. Кажется, моё тело начинает сдаваться. Я едва могу дышать.
– Если бы я не слушал тебя, то ты была бы мертва.
– Так убей… – шепчу ему в шею, а когда он отстраняется, чтобы взглянуть мне в глаза, тут же повторяю уже у его губ: – Убей меня. И избавься наконец! Закончатся твои мучения, не нужно будет проживать все наказания со мной, не нужно будет притворяться, что ничего, черт тебя дери, не чувствуешь ко мне и ненавидишь! – с каждым словом голос слабеет, с каждым признанием я ломаю надвое свои понятия, месть, гордость.
– Я… никогда не смогу этого сделать, – шепчет мне в губы, а потом резко давит на шею и толкается языком в мой рот.
Я всё ещё злюсь. Я всё ещё обижена, мне больно – но я ощущаю его руки, скользящие по моему телу, его губы – нет, не целующие, – клеймящие.
Я не могу дышать.
Задыхаясь в его объятиях, самозабвенно отвечаю на его поцелуй, обвивая руками массивную шею.
Подхватив меня под ягодицы, он одним рывком стягивает с меня чертово платье, оставляя обнаженной, а потом припадает губами к груди.
– Если не остановишь, я прямо сейчас возьму тебя, Серафима, – рычит мне в шею.
– Ты не можешь, – шепчу неуверенным голосом. – Я не хочу так… Не тогда, когда между нами целая пропасть.
Он утыкается головой мне в шею и тяжело дышит. А потом, выругавшись, несет меня в ещё одну комнату. На этот раз это обычная ванная, просто увеличенных размеров.
Не отпуская меня, он включает горячую воду, от которой тут же начинает идти пар, и начинает меня целовать, пока ванна набирается.
Осторожно кладёт меня в воду, приятно обволакивающую тело, и нависает сверху.
– Чего ты боишься? Разве итальянец не забрал то, что должно было принадлежать мне? – спрашивает хрипло, скользя большой ладонью по моему животу вниз, а потом накрывая ею меня между ног.
– Ты… следил за мной? – голос слабеет, я полностью растворяюсь.
– До момента, когда увидел, как ты его целуешь, – проводит между складок, смотря на меня возбужденным взглядом.
– Представлял себя на его месте? – наглею и тоже провожу по его торсу вниз, касаясь напряженного члена.
Он старается не показывать, как сильно на него повлияло это касание, но по резкому вздоху я и так все поняла.
– Мне не нужно это. Я мог в любую минуту поцеловать тебя, трахать тебя, заставлять кончать подо мной… но я каждый раз давал право тебе решать, когда именно это случится. Верил тебе, с пониманием относился. Нахуя, спрашивается, Серафима? Чтобы ты ебалась с первым встречным? – он начинает круговыми движениями по клитору доводить меня до исступления.
– Это мое тело и моё право! – отвечаю настолько твердо, насколько это возможно, когда один из его пальцев несильно входит внутрь, а другие продолжают сладостную пытку.
– Тогда не смей кончать. Не смей, мать твою, кончать подо мной, иначе накажу, – тяжело дышит, и я машинально начинаю тоже двигать рукой по его члену.
– Тогда и ты не смей, – отвечаю на провокацию и перестаю себя сдерживать. Откидываю голову, подставляя шею под его поцелуи, и громко стону, когда его палец начинает вытворять что-то невообразимое.
Сжав моё бедро, он бьет по моему клитору, наклоняясь к груди и захватывая мой сосок.
Из-за такой позы я больше не могу дотянуться до его члена, и это значит только одно – я проиграю. Живот уже стягивает болезненной сладостью, жар распыляет тело так, что я не могу дышать. Судорожно хватая воздух, обнимаю его лицо руками и тяну к своим губам.
Он поддается. Скользнув языком по моей груди вверх, по шее, он глубоко захватывает мой рот.
Царапаю его плечи, жмусь сильнее, прижимаясь грудью о его торс, который тут же обвиваю ногами. Его член упирается мне между ног, периодически задевая возбужденную кожу.
– Я хочу, чтобы ты кончила с моим членом внутри себя, – рычит мне в шею, а потом кусает ее до приятной боли.
– Не смей!
– Тому ушлепку ты говорила так же? Или сразу раздвинула для него ноги? – он резко сжимает мои щеки, а потом проводит по губам языком и снова глубоко целует.
Между ног тянет настолько, что я готова взорваться! Я даже не замечаю, как сама трусь о его член, пропуская его между складочек, потому что хочу прикосновений, хочу чувствовать его пульсирующей кожей.
– Нет, – отвечаю дерзко, за что он сильно сжимает мою ягодицу. – Ему я дала сразу и с удовольствием, – нагло вру, и он тут же звереет, схватив меня несильно за шею, и подтягивает чуть вверх, а потом одним резким толчком входит во всю длину, вырывая из моего горла безумный, душераздирающий крик боли.
А потом замирает, с ужасом посмотрев на меня.
– Ты… – он убирает руку с шеи и кладёт на мою щеку. – Ты сумасшедшая?
Удивительно, как среди возбуждения на его лице я распознаю боль.
– Так бывает, когда ты веришь всем, только не мне. Разве я могла так поступить с тобой?
57
Север
Отшатываюсь от Серафимы так резко, словно от удара высоковольтным напряжением. Пах простреливает болью. Сердце судорожно рвётся из груди, и мне кажется, будто кто-то сжимает его в кулаке, безжалостно выдавливая остатки жизни.
Я смотрю на искаженное болью лицо той, кто ковыряет мою изрубленную на части душу, и не могу поверить, что… так ошибался.
Как позволил ненависти и слепой ревности застлать разум до такой степени, что единственная, кому я когда-либо доверял душу, теперь страдает из-за меня?
– Ты… – она тянет ко мне свою ладошку, но я не могу позволить ей прикоснуться.
Я не могу позволить себе дать ей прикоснуться.
– Все нормально! – выкрикивает вопреки своему состоянию, но я лишь веду головой из стороны в сторону.
– Это ненормально, – с трудом хриплю, а потом беру полотенце и запахиваю на бедрах. В висках звенит, в глазах туман, которого там от природы быть не должно.
Я же не могу сломаться из-за такого… не могу позволить себе такую слабость.
Взяв второе полотенце, подхожу к ванне. Не смотрю на неё. Коротко киваю головой, и, когда Серафима привстает, закутываю ее по горло, после чего подхватываю на руки, ощущая, как тепло её тела пронзает меня до самого сердца, в очередной раз напоминания о том, как эта женщина действует на меня. Будто я могу забыть… будто это вообще можно забыть!
Невозможно.
– Вам… что-нибудь нужно? – спрашивает, увидев нас, домоуправляющая.
– Нет, – отвечаю грубо, потому что похуй сейчас на всех. Сейчас весь мир для меня – бессмысленный шум за закрытым окном.
Заношу Серафиму в изначально подготовленную для неё комнату с огромной кроватью и чертовым, мать его, балдахином, укладываю и укрываю одеялом.
Она смотрит на меня, а я не смелюсь посмотреть ей в глаза.
– Тебе больно? – спрашиваю, когда уже собираюсь выходить. – Я могу попросить принести тебе обес…
– Мне не больно, – перебивает громко, – мне плохо, одиноко и очень страшно, Северин. Что мы будем делать, кто я для тебя?
Вибрация боли в её голосе ранит сильнее, чем любой удар. Я – убийца, я – палач. В моей жизни не должно быть слабостей.
Но вот я поворачиваю к ней голову. Вот вижу, как она плачет, и слёзы расползаются по её щекам, и это режет меня изнутри, делая настолько слабым, что, узнай об этом мои враги, без труда сломили бы.
– Мы поговорим об этом потом, отдохни, – устало тру переносицу, понимая, что, прежде чем мы действительно обо всём поговорим, мне нужно обладать полной, достоверной, мать его, информацией о том, что произошло в день смерти Святославы Одинцовой!
– Я хочу сейчас! Не могу больше ждать!
Красота ее отчаянной боли чудовищна. Я должен был убить ее… самому смешно от абсурдности этой фразы.
Серафима Одинцова стала моей религией, моей основой основ. Даже если она испепелит этот мир, кажется, я не смогу ее разлюбить.
Я считал ее шлюхой, предательницей, виновной в убийстве, черт подери, брата…
Но она девственница, и причины ее побега и ненависти становятся понятны с каждой гребаной минутой, а мой брат… Если его причастность к смерти ее сестры будет доказана, будет война.
Будут лететь головы.
Будет публичная казнь.
Будут наказаны все, кто к этому причастен. Волей или неволей.
Что касается моего наказания… оно началось уже сейчас, когда я ещё не разобрался во всей правде и не знаю причин. Хотя бы за то, что она была права в одной вещи: я не слышал ее.
Худшим наказанием, чем она, не может быть ничто и никто.
На расстоянии вытянутой руки, но при этом настолько далеко, что не дотянуться…
Кто ещё не видел, вышла огненная новинка про Огнеяра!❤️🔥❤️🔥❤️🔥
https://litnet.com/shrt/9nnD
58
Голова опущена, в руках сигарета, которых я отродясь не курил, а в голове ебаный хаос.
Пустующее тихое пространство кабинета разрушает грохот двери и вальяжно появившаяся фигура Огнеяра.
Его лицо, обычно ничего не выражающее, на этот раз кажется странным. И я, мать его, уже знаю, что он скажет мне. Как бы упорно это ни отрицал, подсознательно я всегда знал правду.
– Говори, – произношу, не повышая голоса.
Огнеяр лениво раскидывается в кресле, а потом достает из кармана флешку и кидает передо мной на стол.
– Тебе это нихуя не понравится, – в том же тоне отвечает мне он. – Здесь материалы на тех, на кого я смог выйти. Молодежь с вечеринки, слышавшая крики Святославы, доносившиеся из комнаты Германа. Я очень интеллигентно допросил девушку, которая была с Германом во время прихода Святославы. Она сказала, что ждала у двери и слышала, как он… насиловал ее, а потом Святослава перестала кричать.
Я закрываю глаза, с трудом усваивая информацию. Я убивал людей голыми руками, но от того зверства, что я слышу сейчас, меня тошнит.
Глубоко затягиваюсь, мечтая, чтобы дым заполнил пространство внутри меня, но его заполняет другое – боль.
– Почему они не говорили раньше?
– Твой отец угрожал их семьям.
– Ты нашел людей, которые исполняли это?
– Все здесь. До единого, – кивает на флешку.
– Что было потом?
– Их разогнали, и в дело пошли другие люди. Я расколол охрану твоего отца, всех двенадцать человек. Сейчас уже пять, если тебе интересно.
Я поднимаю на него усталый взгляд. Я знаю, как жестоко Огнеяр расправляется с врагами. Хуже него головореза просто нет. Причём делает он это с ледяным спокойствием.
– Мне не интересно, кто из них подох.
– Я так и думал, поэтому хотел грохнуть всех, но пятеро случайно выжили, – выдает спокойным тоном, вызывая мой глубокий вздох.
Больной, блядь, но как друг охуенный.
– Охрана сдала уборщицу, переодевшую и помывшую Святославу. Я нашел ее на границе с Польшей, сучка уже бежала из страны.
– Что сказала?
– Она… тщательно вымыла все…
– Не продолжай, – хватаюсь за голову, не выдерживая, блядь, этого.
– Дальше. Опусти подробности, Яр, я уже на грани.
– Следом были патологоанатом, судмедэксперт и ещё кучка ебаных прохвостов, прикрывавших зад твоих отца и брата. Все на флешке. После повторной экспертизы под ногтями Святославы нашли ДНК Германа. Да, из-за трехлетнего срока были велики шансы на то, что мы ничего не получим из-за разложений тела, но на тебя работают хорошие специалисты.
Это становится последней каплей. Я не двигаюсь. Не могу. Что-то внутри меня ломается.
– Мой отец тщательно все замазал за собой.
Я закрываю глаза на секунду. Всё, что говорила Серафима – правда. Она отчаянно кричала об этом, чувствовала...
– Где сейчас мой отец? – громыхнув рукой о стол, я уверенно встаю, швырнув окурок в сторону.
– Север… – Огнеяр встаёт следом. – Не пачкай руки кровью своего отца. Я это сделаю.
– Нет, – говорю жёстко. – Это моя семья и мои ошибки. Я благодарен тебе за помощь, – бью его по плечу. – И завтра хочу поговорить с тобой об одном очень серьезном деле. Как только я решу вопрос с отцом, мы вернемся к этому.
Огнеяр идёт к выходу, но я окликаю его:
– Скажи людям, пусть подготовят для меня обеденный зал и накроют стол разнообразными блюдами.
Огнеяр хищно щурится, а потом кивает.
А я беру телефон и набираю номер человека, авторитетом которого я питался, чтобы стать таким, какой есть сейчас.
– Отец, – начинаю говорить, не дав ему даже поприветствовать меня. – Я жду тебя у себя на ужин сегодня. Давно не виделись, есть что обсудить.
59
Отец входит в зал спустя несколько часов после моего звонка. Он предсказуемо напряжен. Я молча киваю ему на стул, подготовленный для него на противоположной части стола.
– К чему пир? – рассматривает разнообразные блюда. – Ты вроде хотел поговорить.
– Сначала поедим, – холодно отрезаю.
Отец смотрит на меня странно, словно нервничает, хотя по его горделивой натуре и не скажешь, садится на предложенный стул, а потом молча отрезает кусок стейка и кладёт в рот.
– Я спрошу сначала у тебя. Ты хочешь мне в чем-то признаться, отец? – решаю дать ему последний шанс, несмотря на то что уже знаю концовку.
– Сев…
– Я задал простой вопрос, – ударяю вилкой по деревянному столу так, что она зубьями проходит внутрь.
Он вздрагивает. Смотрит пристально, вылепляя на своем лице выражение сожаления, которое только сильнее меня злит.
– Кто-то хочет нас разругать, сын. Сейчас, когда Германа нет, и ты единственный, кто у меня остался, нас хотят поссорить.
Я ухмыляюсь.
– Разве между нами есть что-то, что может нас рассорить?
– Конечно же, нет, – отвечает холодно, спокойно. А меня разрывает на части от того, как я хотел бы лично стереть это спокойствие с его лица.
– Поешь, – говорю на выдохе спокойно, вытаскивая воткнутую вилку. – Я выбрал для тебя лучшее вино, попробуй, – тру виски, а потом сам залпом выпиваю бокал.
Видимо, из-за нервного напряжения отец выпивает не один, а целых два бокала.
Я отрезаю небольшой кусочек мяса и кладу на язык, абсолютно не ощущая вкуса, а потом громко кладу вилку на стол.
Отец поднимает на меня взгляд.
– Расскажи, отец, каково это – топтать одного сына ради другого? Каково это – защищать жестокого убийцу, тогда как один из главнейших принципов нашего общества – неприкосновенность женщин и детей?! – я говорю это, смотря прямо в его глаза, и замечаю страх, пробежавший в его радужках.
– Это все клевета. Конечно, когда Герман умер, можно свалить на него что угодно! Подумай о том, кому это выгодно. Ты всего день женат на этой змее, а она уже что-то…
– Закрой свой рот, – мой ледяной голос ставит паузу в его вранье. – Я знаю все, что ты делал, поэтапно. Видел людей, которых ты подкупал, как именно ты выставил меня ебаным идиотом! Я ведь верил тебе так, как не верю никому в этом мире, отец! – я повышаю голос, и, кажется, даже хрусталь начинает дрожать.
Отец пытается сохранять невозмутимость, но я вижу, как его рука дрожит, а потом он нервно кладёт столовые приборы на стол.
– Я сделал все, чтобы защитить семью, – и это всё, что он говорит мне, и я бешусь ещё больше.
– То есть ты смеешь думать, что такой ответ меня устроит? Герман зверски убил девушку!
Я резко подаюсь вперед и, приподняв огромный стол на двенадцать персон, с грохотом опрокидываю его, а потом бешено дышу, не в силах совладать с яростью, бегущей по венам.
Секунда, две, и отец хватается за горло. Я наблюдаю, как тяжелеет его дыхание, как глаза таращит.
– Каково тебе сейчас? Дыхания не хватает? Я хотел, чтобы ты прочувствовал, каково это, – шепчу я холодно. – Когда ты узнаешь, что тебя предал собственный отец.
Он сползает по спинке стула.
Я выхожу из гостиной.
– Пусть он живет, – бросаю стоящим в тени людям. – Вкачайте ему антидот и ставьте под строгий надзор. Пусть лекарство держит его на грани удушья еще пару часов, чтобы запомнил, что он предал не только своего сына, но и главу клана. Когда очнется, отправьте его в рудники Забайкалья – туда, где солнце не показывается неделями, а люди становятся частью чёрного угля. Пускай поработает физически до тех пор, пока я не решу, что с ним можно заканчивать.
Мои люди делают ему укол – раствор с атропином. Он судорожно вдыхает и с бешенством смотрит на меня.
Я выхожу из зала, больше не в силах это терпеть, и сразу же набираю Огнеяру.
– Я больше никому не могу доверить это дело, – прошу друга. – Сегодня отца поселят в доме, а завтра увезут на рудники. Я хочу, чтобы он запомнил это утро. Всех причастных прикажи убить и повесить напротив его панорамного окна. Я хочу, чтобы он понял, насколько милосердным я был, когда дал ему это наказание, ведь единственное достойное для него место – виселица рядом с этими людьми.
– Не переживай, Север. Я лично разберусь с ними.
Я иду по коридору прочь, не чувствуя ног. В груди холод, словно вырвали сердце.
Теперь, когда вся грязь вышла наружу, не легче.
Теперь, когда я во всём разобрался, я должен поговорить с ней. И… если она этого захочет… отпустить.
60
Серафима
Выражение его лица ещё долго останется в моей памяти как одно из самых болезненных. Мы ранили и ранили друг друга, а потом сами же захлебывались этой болью.
Между ног неприятно тянет, а тело до сих пор не может согреться и дрожит.
Или это от нервного напряжения, которое не отпускает меня ни на секунду, после того как он положил меня на кровать.
Мне удается уснуть, ибо усталость и бессонная ночь дают о себе знать. Когда просыпаюсь, кажется, что на улице ночь.
Я встаю с кровати, накидываю на себя плед и выхожу из комнаты. Босиком спускаюсь по лестнице, ощущая прохладу под ногами.
Губы пересохли, голова кружится. Не знаю, куда идти, но желудок, издающий звуки словно из самого Ада, пожирает меня изнутри, поэтому мною движут сугубо инстинкты и базовые потребности.
– Доброй ночи.
Вздрагиваю от неожиданности, когда снова вижу эту старую ведьму.
– Доброй. Вы можете дать мне одежду и показать, где здесь кухня?
– Без приказа нет. Вернитесь в свою комнату, – холодно выдает она, словно и не человек вовсе. Машина.
– Я супруга хозяина этого дома. Я хочу есть, и мне нужна одежда, – делаю тон жестче, чтобы понимала, что сейчас у меня побольше сил, чем после бессонной ночи, и я не планирую так просто отступать.
– Я вам все сказала, – отворачивается она, сделав вид, что меня просто для нее не существует.
– Ах, вы все сказали. Ну так больше в таком случае и не раскрывайте рот понапрасну, – соскользнув с последней ступеньки, я иду по коридору в поисках кухни, но она догоняет меня и преграждает путь. – Уйди, иначе я не посмотрю на твой возраст и при первой же возможности вышвырну тебя отсюда, – зло говорю ей.
Она усмехается, вздернув тонкую бровь.
– Меня? Да скорее вас здесь не будет. Все прекрасно знают, каким образом вы стали женой господина. Я всю жизнь работаю на семью Крестовских, и прислуживать той, которая убила их наследника, не собираюсь!
– Будешь, – грубо отрезаю я. – И прислуживать, и разговаривать с уважением, и извиняться за свой язык. Ты будешь все это делать. А я не приму. Попрошу Северина отправить тебя туда, где учат покорности.
– Так, как недавно учил он вас? – ехидно замечает она.
– Как думаешь, зачем он это сделал? Почему не убил, раз я уничтожила его брата. Почему не мучил, а лишь в комнате оставил? Зачем к себе позвал? Почему выгнал тех девиц? А я тебе отвечу, – сжав палец, тычу ей в мясистую грудь. – Потому что я его супруга. Я – женщина, которую он любит. Я – та, кто подарит ему наследника. – По мере моих слов глаза домоуправляющей сужаются, в них отражается понимание. – И я та, которая никогда не простит к себе того отношения, которое я от тебя увидела. И нет, я не скажу Северину. Я убью тебя… сама, – шепчу последнее слово ей на ухо, а потом обхожу, замечая за ее спиной ту самую кухню.
Женщина так и остается стоять на том же месте, словно вкопанная, пока я открываю холодильник, достаю овощи, сыр, хлеб и делаю себе бутерброд.
Дожевав, беру из вазы несколько печенек и иду к себе в комнату, спокойно пройдя мимо неё. Не хочу спускаться сюда утром, поэтому перекушу в комнате.
Однако утро становится для меня совсем не таким, каким я его ожидаю…
61
Север
После того как отца увозят, дом снова пустеет. Отчего-то дико хочется посмотреть, что делает Серафима. Чувство сожаления обо всём, что нам с ней пришлось пережить, съедает меня изнутри. Я не получаю никакого насыщения от того, что поставил на место тех, кто это заслужил. Я ощущаю лишь липкую, тянущую пустоту внутри. Медленными тяжелыми шагами, словно вся тяжесть мира лежит на моих плечах, я поднимаюсь в кабинет и открываю трансляции с камер своей же комнаты, в которую отнес Серафиму.
И увиденное не просто шокирует меня, оно заставляет меня желать испепелить этот гребаный мир.
Секунда, и стол откинут к стене, охрана бежит в комнату Серафимы, но я быстрее. Громыхнув дверью так, что ее чуть не сносит с петель, вижу то, что совершенно точно никогда, блядь, не ожидал увидеть в своем доме.
Когда я открыл камеры, увидел лишь пальцы Зинаиды – домоуправляющей, служащей моей семье долгие годы, сомкнутые на горле Серафимы, и в другой руке нож, направленный в ее грудь.
Сейчас картина с точностью до наоборот: Серафима сидит верхом на пожилой женщине с приставленным к горлу ножом. На ее щеке вижу кровь, и это заставляет меня забыть о том, как я отношусь к женщинам. Если женщина – предатель, она получит соответствующее наказание.
– Малолетняя сука! – рычит домоуправляющая, а потом ее взгляд встречается с моим, и пыл тут же тухнет. Состроив страдальческую рожу, женщина тянет ко мне руку. Серафима с ужасом оборачивается, открывает рот, уверен, чтобы начать оправдываться, но женщина пользуется этой возможностью и скидывает ее с себя, хватает нож, замахивается и…
Падает замертво от одного рывка. Стальной клинок исключительной огранки красуется прямо посредине лба предательницы, и Серафима с ужасом отскакивает от неё прямо в мои руки.
– Господи, я боялась, что ты не успеешь, и мне… – она всхлипывает и трясется, а я даже прикоснуться к ней, чтобы успокоить, не могу.
Только сейчас замечаю, что она без одежды. Конечно, ведь эта сука ей ничего не дала.
Снимаю с себя пиджак и накидаю ей на плечи. Внутри все беснуется, протестует, кричит о том, что многолетняя слепота – лишь моя вина. А теперь ещё и это…
– Она… она сказала, что смерть Германа не останется безнаказанной. Сначала он, потом твой отец. Сказала, что я ведьма, змея, которая заставляет тебя играть под свою дудку.
Я усмехаюсь, чувствуя, насколько же отчасти права была домоуправляющая. Впредь я буду верить лишь женщине, которую люблю.
И в первую очередь я буду верить ей, потому что верю себе.
Моё сердце выбрало ее среди тысячи других, и это значит только одно… Серафима Одинцова моя… Моя жена, моя слабость, моя бесконечная боль, потому что держать ее возле себя – значит обрекать ещё большей опасности. А я не то что кому-то, я даже себе больше не позволю ее расстроить и не прощу то, что уже успел сделать.
– Сима, – мягко отстраняю ее от себя, помогая сесть на кровать. – Как ты себя чувствуешь?
– Если не считать того, что меня чуть не убили, то вполне сносно.
– Ну если учесть то, что я застал, то тебя бы точно не убили. Слегка положение у неё неудобное было.
Она смотрит на меня с каким-то странным выражением лица. Я даже сразу понять не могу, что оно значит, пока она не начинает говорить:
– Ты сейчас пошутил, что ли? Глава севера, самый холодный и безжалостный мужчина на свете может шутить?!
– Ну, – тяну я, закатывая глаза, – возле нас труп лежит, ты дрожишь рядом, что мне ещё делать?
Она улыбается, а потом вскидывает голову и смотрит на меня пронзительным взглядом.
– Например, поцеловать меня, – режет без ножа своими словами моя… жена.
Замечаю за ее спиной подоспевшую охрану и киваю им, чтобы вышли, а потом собираюсь встать, но она перехватывает меня и обнимает за шею, заставляя стоять возле неё сгорбленным. Мои руки висят по швам, не осмелясь обнять ее в ответ. Каждое моё прикосновение – боль. А я не могу больше видеть, как она страдает.
– Обними меня, Северин, – трется щекой о мою щеку искусительница. – Обними…
И я бы хотел… я бы все сделал, чтобы эти руки, которые причинили ей боль, посмели прикоснуться к ней. Но не могу. Не позволю.
– Ты должна уехать, Серафима, – говорю ей то, что лезвием проходит по венам. Противлюсь всем сердцем, но понимаю, что больше лишать ее свободы не буду.
Она резко отшатывается от меня, а потом смотрит шокировано.
– Что значит уехать? Куда?
– Я позвонил Огнеяру. Его отец и твоя мама несколько дней прорываются через моих людей, чтобы достать тебя. Сегодня я им это позволю. Ты уедешь с Ринатом и Еленой далеко. Туда, где нет мафии, туда, где ты будешь спокойна, туда, где твое сердце обретает покой.
Серафима
– С чего такие перемены? Почему я должна это делать? Разве ты не считал меня обманщицей, разве не говорил, что я убийца твоего брата?! Разве не хотел отомстить?!
Его лицо снова становится каменным, а голос леденеет.
– Я больше не хочу говорить об этом, Серафима. Я отпускаю тебя. У тебя всего один шанс уйти. Либо остаться моей рабыней до конца своих дней.
Я мотаю головой, не веря в его слова. Он обходит меня, открывает дверь и приказывает своим людям убрать тело домоуправляющей.
– Вакансия новой служанки освободилась. Подумай, захочешь ли ты занять ее место, – говорит он через спину, а потом закрывает дверь.
Все эти дни я пыталась держаться, но сейчас он окончательно убил меня. Нет слез, нет истерики, нет дрожи. Лишь пустота…
Он отпускает меня… и я уйду.
