Текст книги "Портал (СИ)"

Автор книги: Антон Вахонин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

   Мальчик лежал и думал с закрытыми глазами. Он чувствовал, что все началось. Оно было уже здесь и только выжидало в глубинах темноты. Ребенок хотел уклониться, уйти, раствориться, исчезнуть лишь бы не встречаться с Этим лицом к лицу. Он не выдержал и резко открыл глаза. Луна была уже почти в зените, огромная, безучастная, с кроваво-красным отливом. Мальчик скосил глаза на дверь, думая о любых путях спасения. Там вдруг неожиданно и беззвучно начала двигаться ручка. Ребенок со всей силы зажмурился и тут же опять посмотрел. Ничего не происходило. Он перевел дыхание и под подбородок натянул одеяло. Почти сразу, в дальнем углу комнаты, скрипнула дверца шкафа. Мальчик похолодел. Он натянул одеяло на нос и в эту секунду, что-то огромное, быстрое и опасное промелькнуло в обманчивом свете луны. Ребенок укрылся с головой, подтянул коленки к груди и беззвучно заплакал. Нечто прокралось совсем рядом. Мальчика будто парализовало, он не мог шевельнуться, не мог крикнуть, в горле булькало от спазмов. Он только мысленно звал маму и просил, чтобы Это ушло. Заклинания не помогали. Еще ближе что-то опять прошуршало. Ребенок понял, что Оно рядом – под его кроватью. Он чувствовал кожей Его, горящий ненавистью, взгляд. Он слышал, как капли слюны стекают с огромных желтых клыков и, с грохотом ударяясь об пол, растекаются зловонными лужами. Он слышал, как крючковатые, грязные когти нетерпеливо впиваются в матрас, пытаясь добраться до своей жертвы. Под одеялом было душно. Он уже не мог дышать. Осталось последнее средство и мальчик решился. Он резко высвободил руку и нажал кнопку ночника над головой, скидывая при этом с себя одеяло. Конечно, это не был дневной свет. Многие углы оставались такими же опасными, как и раньше. И конечно, ни за какие конфеты мира, он не заглянул бы под кровать. И все же это было спасение. Ребенок сел и прижался спиной к стене. Все замерло. Маленький человек, до рези в глазах, всматривался в бесконечность темноты. Он начал дышать ровнее, начал успокаиваться. Он знал, что скоро Это уйдет, и он сможет спокойно заснуть. Мальчик неуверенно улыбнулся и тут, с характерным щелчком, лампа погасла. Тьма мгновенно, утробно чавкнув, сожрала пространство вокруг. Ребенок нырнул под одеяло и затих. А комната ожила тысячью ужасных звуков. Скрипели дверцы и половицы, вздыхали книжные полки, по мрачным углам что-то тихо скреблось и пискляво всхлипывало. Кровать вздрагивала от противных прикосновений того, кто был под ней. Мальчик почувствовал, что одеяло сползает куда-то вниз. Он попытался удержать свою последнюю надежду, вцепившись в него ногтями, но ничего не получалось. Кошмар был сильнее. И тогда ребенок закричал. Он звал маму. Силы и остатки смелости, с катастрофической быстротой, покидали его, но никто не приходил на помощь. Одеяло упало на пол, последний оплот обороны рухнул и тогда омерзительный, тошнотворный Кошмар вырос перед ним во всей своей неотвратимости.

   Когда лунная тропка размылась и исчезла, первые лучи солнца сначала погладили ребристые панцири крыш, затем стекли по коже монолитных гигантов, обливая ее теплыми красками, оживили механических животных и странные говорящие ящики с крохотными человечками внутри. Звуки нового дня разлетались вокруг, как чума, как зараза. Темнота расползалась, рвалась на клочья утреннего тумана и таяла, а та, что выживала, превращаясь в подвижные тени, постоянно бежала от своего заклятого, пышущего жаром и светом, врага. Наступило время очередной передышки, но тысячи детей уже готовились к следующей битве. К битве с таким страшным, таким знакомым, с обыкновенным Кошмаром. К битве, один на один, со всем миром. К битве, один на один, с самим собой.

  ТАЙНА РОЗОВЫХ ТРАВИНОК.

   Солнце выглянуло из-за края горизонта, встало на цыпочки и вытянуло еще выше свое, еще ленивое со сна, полное тело. И мир озарился светом, растекшимся серебром и золотом, озаряя леса, пшеничные нивы и водные глади. Даже в лужах танцевало, в это утро, солнце. Оно пробралось в дубовую рощу, игриво щекоча невозмутимые деревья, которые сейчас вздрагивали от тихого смеха и будили птиц в своих кронах. И самые лучшие Гарольды, почистив свои наряды, возвещали о приходе светозарной госпожи. Лучики пробежали по усадебному полю цветов, поднимая прекрасных лежебок и нахально ворвались в окна дома на пригорке, заскочив мимоходом в уединенную хижину старого садовника. Они ласково скользнули по детским щечкам, будя улыбки и нигде не задерживаясь подолгу завальсировали дальше. Цветы потянулись, доверчиво открывая свои лица и жадно принялись пить невесомый и сочный, бесплотный и питательный, солнечный свет. А новый день удивился их красоте.

  – Доброе утро!

   Зашептали друг другу цветы.

  – Как вы спали?

  – У вас стебелек немного помят, расправьте...

  – Вы сегодня обворожительны...

  – Как вам удалось так вырасти?

   Вдруг большинство из них смолкло, наблюдая, как на небольшом участке земли, расправила свои розовые стебельки и листья незнакомая никому трава.

  – С новым днем вас, – прошептала розовая трава.

  – Кто это?

   Цветы переглянулись.

  – Какая уродина! Вы только посмотрите!

  – Это даже не родственник нам.

  – У них нет ни бутона, ни лепестков!

  – Да что у них вообще есть, у безродных?!

  – Вам тут не место!

   Зашептали цветы, презрительно обсыпая розовую траву пыльцой.

  – Мы не можем теперь уйти.

  – А кто звал сюда ваши семена?

  – Ветру не прикажешь, – проговорила розовая трава.

  – Не прикажешь, – печально закачали седыми головами одуванчики.

  – Ничего не поделаешь, они уже здесь, – сказали гвоздики.

  – А я не собираюсь с ними общаться!

   Роза наклонилась к гортензиям.

  – Не обижайтесь, нам всем места хватит, – смущено поклонились васильки.

  – Спасибо! – Поблагодарила розовая трава.

  – Тише, тише! Кто-то идет! – Пронеслось по растениям.

  – Спросите у подсолнухов!

  – Быстрее! Быстрее!

  – Кто? Садовник?

  – Садовник, садовник! – Радостно зашептали растения.

   Старик садовник осторожно прошел меж цветов, освобождая их от сорняков и увидел розовую траву.

  – Вот те на! А это у нас чивое-то такое?

   Старик нагнулся пониже.

  – Ба, невидаль-то, какая. Красотища! Растите, растите.

   Садовник бережно погладил травинки и пошел помогать другим.

  – Что он понимает в красоте?! Подслеповатый плебей! – Обижено прошипела роза.

  – Ты завидуешь, – отозвались хризантемы.

  – Ни чуть.

   И роза отвернулась.

  – Странно, – проговорили нарциссы, – старик порой не щадит даже нас, а эту невзрачную траву даже не тронул.

  – Здесь есть какая-то тайна, – зажмурились в предвкушении ромашки.

  – Да, скорее всего, – отозвались остальные.

  – Скажите, в чем ваша тайна? – Прошептали цветы розовой траве.

  – Но у нас нет тайны.

  – Не бойтесь, мы не расскажем даже садовнику.

  – Я вся перед вами, – проговорила трава, – мне нечего скрывать.

  – Она скрытная, – переглянулись цветы, – необщительная и как только она попала к нам?!

   Все отвернулись от «гордячки».

  – Тише, тише! Кто-то идет!

  – Чудовище!

  – Это ребенок.

  – Какая разница?!

   Все в страхе замерли, прикрывая бутоны. Неожиданно шаги стихли. Белокурый мальчуган пожирал глазами розовую траву, и бездна восхищения была в его взгляде.

  – Миша! Ты где?

   Ребенок сорвал несколько полевых цветов и побежал, радостно смеясь, к матери.

  – Уф, – тяжело вздохнули гортензии, – не нас!

  – Не нас! – Отозвались эхом оставшиеся цветы.

  – А эти ничего не боятся, – желчно проговорили розы, кивая на странную траву, – у нас появились смельчаки. Ни чего, сейчас она нравится, а скоро мода пройдет и тогда эта чахлая травинка испугается всерьез.

   Розовая трава, понуро опустив стебельки, роняла на землю капельки утренней росы. Цветы сжалились над ней и примолкли.

   Заплетая ноги в черном плаще ночи, неслышно подошел вечер. Солнце оглянулось, уходя, озаряя все живое последним лучом. Он скользнул по горизонту, задевая небо и землю. И тут произошло чудо. Розовая трава ожила, заискрилась. Незаметные до сих пор бутоны раскрылись, как взрыв сверхновой, ослепляя радужной красотой обводов и линий. Гроздью драгоценных каменьев сверкнули лепестки. Но сказка длилась не долго. Солнце ушло. Бутоны розовой травы закрылись и исчезли. Чудо скончалось. Цветы вокруг, все еще заворожено и потрясенно молчали. А когда утром, в долгой борьбе, новый день вернул свои права и, уже в который раз, ожило все вокруг, садовник нашел розовую траву задушенной цветами. Поблекшие, сморщенные листья безжизненно стелились по земле, унеся в небытие тайну одинокой красоты.

  НОВОГОДНЯЯ ИСТОРИЯ.

   Мокрые, липкие комья грязного снега вылетали из-под колес. Рыжая, старенькая «копейка», утробно урча мотором, уверенно шла по трассе. Из старенького радио лилась приятная медленная мелодия. Человек за рулем, удерживая баранку одной рукой, покрутил настройку и из динамиков брызнул бравурный марш. Мужчина скривился и вернул предыдущую станцию. Сделав, что хотел он, улыбнулся и принялся отбивать медленный такт по колесу руля. Он посмотрел на километровые столбы, пролетающие в темноте зимнего вечера, по обочине дороги. Еще верст сорок, он будет дома и как обещал, успеет к новому году. Мужчина, внимательно глядя на заснеженную колею дороги, протянул руку и открыл бардачок. Покопавшись там немного, он извлек потрепанную фотографию и положил ее перед собой на панель. Со снимка на него смотрели, улыбаясь молодая, черноволосая девушка и вихрастый парнишка лет пяти. Человек, нащупав под тканью одежды объемный кошелек, с потаенной гордостью похлопал рукой по внутреннему карману куртки. Уходящий год прошел очень удачно, а будущий обещал быть еще лучше. Мужчина погладил рукой глянцевую поверхность снимка и вдруг почувствовал, как машину повело в сторону на немного подмерзшей к вечеру слякоти. Он подумал о том, что теперь сможет себе позволить сменить лысую уже зимнюю резину на новую и аккуратно повернув баранку, чтобы выровнять автомобиль, сбросил скорость. И тут фары выхватили из темноты одинокую, сгорбленную фигурку, голосующую на дороге. Человек выключил сцепление и начал притормаживать. До ближайшего жилья было никак не меньше с десяток километров, и оставить кого-то в предновогодний вечер мерзнуть на обочине дороги, он просто не мог. Машина остановилась в нескольких метрах от голосующего. Тот подхватил с земли объемный мешок и, шаркая валенками, подошел и открыл дверцу со стороны пассажира. В проеме, впустив холодный воздух в разогретый салон, появилось бородатое, добродушное лицо.

  – Эта, земеля, подбрось, уважь старика!

  – Садись, – пророкотал мужчина густым баритоном.

   Старик, неопределенного возраста, в старой телогрейке и потрепанной шапке ушанке, забрался на переднее сиденье и, несколько раз крякнув, как утка, удобно устроился в салоне, закинув мешок назад. Мужчина покосился на поклажу попутчика.

  – А это что у тебя, дед?

  – Нешто не видишь? Гостинцы это семье. Завтра, то бишь аккурат тридцать первого дочка моя должна приехать с зятем.

   Мужчина кивнул и протянул правую руку, глядя при этом на дорогу.

  – Меня Яков Михайлович зовут, – солидно представился водитель, – а тебя?

  – Кличут меня Семен Артемьевич.

   Яков внимательнее вгляделся в бородатое лицо.

  – Не Бузыкин ли?

   Старик округлил глаза и приоткрыл удивленно рот.

  – А отсель меня знаешь? Чай не артист, какой.

   Мужчина, тихо двигая рукой баранку, улыбнулся.

  – Да, видать, мы с тобой и вправду земляки. Слышал я о тебе. Ты, дед, в Прохоровке живешь?

  – Да, – проговорил старик, удивляясь такой прозорливости собеседника.

  – А я в Лукошкино, через реку, на том берегу. Веретеньев я.

   Дед хлопнул узкой, морщинистой ладошкой себя по колену.

  – Оно как выходит, соседушки мы прямо. Вот повезло, может до дому докатишь?

  – Почему бы и нет, не чужие все же.

   Старик вдруг хитро прищурился.

  – А откудова о моей личности слыхал?

  – Да уж слыхал. Говорят в войну ты героем был. Фрицев поубивал, не считано и два «Тигра» взорвал. И говорят строгий ты и хозяйственный, свинарник у тебя на загляденье всему району.

   Старик задумчиво покивал, вспомнив войну, но это было так далеко и расплывчато в сознании, что он сразу подумал о другом.

  – Да было дело, – проговорил дед и вдруг улыбнулся, – ты не думай, не жадный я. Просто люблю, чтоб все было по порядку и с растоновкой.

   Оба посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись, понимая, что в деревне без хватки и смекалки не проживешь и еще более уважая собеседника за эту невысказанную мысль, пришедшую обоюдно в их головы.

   Дорога пролетела незаметно, богато сдобренная разговорами, прибаутками и смехом. Через некоторое время фары выхватили из темноты знак, указывающий на Прохоровку и Яков, включив поворотник, свернул на проселочную, заснеженную дорогу. Машина, ревя мотором, с натугой прошла к виднеющимся вблизи избам, оставив по правую руку речку Полынку и огни соседнего Лукошкино. Автомобиль проехал чуть дальше и остановился, по указке старика у небольшого, но добротного бревенчатого дома, приветливо светящегося всеми четырьмя окнами в распогодившейся зимней темноте.

  – Вот и прибыли, однако, – прокряхтел старик, доставая свою поклажу с заднего сиденья.

   Он вдруг остановился и внимательно посмотрел на Якова.

  – Ты это, милок, зайди-ка к нам.

  – Э нет, – заартачился Яков, – как можно, меня жена ждет и сынишка.

  – Жена говоришь. А сколько сынку, то?

  – Пять. – Гордо улыбнулся отец.

   Старик опять с хитрецой прищурился.

  – Аль думаешь, я тать, какой, с жинкой да бутузом разлучать? Но, коль добро мне сделал, дай и тебя уважить. Чайку горячего погоняем, о жизни покалякаем, с бабкой своей познакомлю. Да и дом у тебя близехонько. Уважь старика.

   Яков долго посмотрел через реку, где, на холмистом берегу, светились огоньками окна изб, улыбнулся и стукнул рукой по баранке.

  – Ты, старик видать, так просто не отвяжешься...

   Он опять глянул в сторону соседнего берега.

  – Уболтал, пойдем, но на пять минуток.

   Старик перекрестился.

  – Да упаси Господь силой тебя держать. Чай не эти, не исламисты мы какие.

   Яков заглушил мотор и мужчины выбрались из машины. Сразу, за высоким добротным забором, их встретил грозный лай, перемежавшийся нетерпеливым повизгиванием и поскуливанием. В доме хлопнула дверь. Было видно, что старика давно уже ждали.

  – Это ты, Семен?

   Женский голос был мелодичен и приятен на слух. Лицо старика по-детски расплылось в улыбке. Когда он ответил и калитка, визгливо скрипнув, распахнулась, Яков увидел добротно сбитую женщину лет пятидесяти в валенках, ватнике и шали, лицо которой заметно тронула старость, но, не смотря на это, сохранившее живость и еле уловимые намеки на то каким оно было ранее.

  – Ой! – Всплеснула женщина руками. – Да ты с гостями.

   Она замахала руками, которые казалось, никогда не оставались в покое и жили своей особенной жизнью, приглашая в дом.

  – Не стойте, не стойте! Заходите. Устали с дороги. Самовар давно стынет.

   Она сразу быстро ушла в дом, чтобы приготовить место для гостя, прикрикнув по дороге на рвущуюся с цепи большую рыжую собаку неизвестного рода и племени. Уже за большим обеденным столом, уставленным дымящимся самоваром, баранками, пряниками и другой снедью, старик познакомил гостя со свой половиной. Звали ее Мария Викторовна, урожденная Лучинина. Хозяйка разлила кипяток по чашкам и неприминула поведать о том, что ведет свой род от помещиков Лучининых, раскулаченных еще в революцию. В доме было хорошо и уютно. От большой, побеленной «голландки» в углу приятно пахло дымом и щами. В образовавшейся в разговоре паузе старик несколько раз крякнул, выразительно глядя на хозяйку. Руки той опять ожили, забегав по скатерти и через минуту на столе появилась литровая бутыль мутного первача. Яков немного поартачился, ссылаясь и на машину и на жену, но Семен Артемьевич, руководствуясь житейской мудростью и мужицкой логикой, быстро разбил все доводы гостя, который, к слову сказать, не очень и сопротивлялся. Первые сто грамм выпили, как водится, за знакомство. Потом пили за разное, спокойно и степенно обсуждая все самое интересное и нужное, что приходит на застолье в голову. Хозяйка потихоньку удалилась, занявшись бабьими делами, а мужики, щурясь от дыма папирос, говорили о жизни. Время, под уменьшающееся содержимое бутыли, летело незаметно. Голова Якова отежелевала все больше и больше, а по телу разливалась приятная истома и расслабленность. Ему было хорошо и спокойно, но дойдя до того состояния, когда нужно уже положить уставшую от мыслей голову на руки и уснуть Яков, решился все-таки уйти. Он немного разочаровано вздохнул.

  – Хорошо у тебя Артемыч, но и честь надо знать. Пойду я.

   Язык почему-то плохо слушался и немного заплетался. Семен не отговаривал гостя. Ему и самому было уже тяжело. Яков тепло распрощался с хозяевами и, одевшись, пошатываясь, ушел, провожаемый злобным лаем глупого пса. Он завел машину и, включив дальний свет, выехал на темную, спящую улицу. Машина несколько раз вильнула задом на подмороженной дороге, но водитель скинул скорость и дело пошло лучше. И на том берегу и на этом обе деревни уже спали, погруженные в непроглядную темень. «Копейка» подъехала к узкому, деревянному мосточку с низкими перилами. Яков вгляделся в дешевые наручные, механические часы которые показывали за полночь и, крякнув от досады, надавил посильнее на акселератор. Машину неожиданно крутануло на месте и вдруг бросило на перила ограждения. Раздался противный скрежет и треск дерева, а затем глухой, сильный удар, от которого мужчину подбросило на сиденье. Яков больно ударился головой о крышу и тупо уставился на круг руля не поняв еще, что произошло. Только когда ноги начали неметь от холодной воды, заливающей салон, мужчина отошел немного от шока и завертел в разные стороны головой, пытаясь понять, что происходит. Машина проломила лед и начала потихоньку уходить под воду посреди реки. Не успев еще толком даже испугаться, Яков дернул за ручку дверной защелки, но та вдруг отломившись, осталась у него в ладони. Яков сразу протрезвел и его лоб покрылся испариной. Он, зажав зачем-то в кулаке дверную ручку, перевалился на соседнее сиденье, подняв мокрые до колен ноги, и попытался открыть другую дверь. Та не поддалась. Вместе с холодной водой в салон пробрался страх, сжав ледяными обручами грудь человеку. Яков, уже не понимая, что делает безрезультатно ударил несколько раз ногами в водительскую дверь. Перед машины, утяжеленный мотором, нырнул в этот момент под воду. «Копейка» встала вертикально и быстро погрузилась в реку, выбросив только небольшой фонтанчик в безразличную тишину.

   Машину нашли и достали только на следующий день ближе к вечеру. На берегу собрались обе деревни. Старики Бузыкины стояли, качая головами и вздыхая. Наконец Семен тихо сообщил супруге, что на все воля Божья и увел ее с холодного зимнего ветра. Люди причитали, многие плакали, когда посиневшее тело утопленника с зажатой в кулаке дверной ручкой положили на снег. Позже, понукаемые милицией и пожарными, обыватели, в конце концов, разошлись готовиться к встрече долгожданного Нового года. Только Веретеньева, Любовь Петровна, жена Якова еще долго стояла неподвижно на берегу молча, прижимая к себе сына. А вихрастый мальчишка, обхватив руками мать, неотрываясь, расширенными глазенками, смотрел на синее, с открытым ртом и выпученными глазами, лицо отца, осознавая своим детским умом, то, что в этот тихий, снежный вечер с ними случилось что-то очень, очень страшное.

  ИИСУС ГРЯДЕТ.

   В Москву, тихо ступая снежными подошвами, пришел ноябрь. Ветер еще шаловливо игрался, забытой кое-где дворниками, осенней листвой на промерзших до дна лужах. Днем пригревало солнце, растапливая редкий снег, но в самом воздухе, сером от смога, чувствовалась уже зима. Петр очень хорошо чувствовал зиму. Малорослый и худенький как подросток, неопределенных тридцати восьми лет, неряшливый и неопрятный как все бездомные, в заношенной до лоска телогрейке, дырявых безразмерных штанах, растоптанных рваных ботинках и непокрытой головой, являл собой приевшееся, никому не интересное, печальное зрелище. Он стоял посреди тротуара Костомаровского переулка, не боясь того, что прохожие могут задеть его или толкнуть, такого никогда не случалось, и задумчиво смотрел как дорожники, одетые в раскрасневшиеся от водки и работы лица, весело – с матом, беломорными перекурами и грызней, неизвестно за что бьют ломами дорогу, пытаясь отремонтировать трамвайные пути. Петр почему-то грустно вздохнул и аккуратно пригладил костлявыми ладошками непослушные, слежавшиеся от уличной пыли и по моечной грязи, длинные темные волосы, сразу спрятав руки в дырявые карманы бывших брюк. Он еще немного постоял у края тротуара, не решаясь в благоговейном трепете ступить на геометрически построенное поле брусчатки отмечающей пути, но, наконец, осторожно потрогав носком своего понурого ботинка, окоченевший асфальт торжественно ступил на него обеими ногами. Опасливо озираясь, Петр приблизился к загадочным параллельным железякам, так красиво блестящим на солнце, по которым еще недавно, с диким перезвоном, бегали еще более загадочные железные вагончики. Раскрасневшиеся от работы, папирос и мата люди не замечали вторжения. Они сбились в кучу и, отчаянно жестикулируя, обсуждали что-то очень важное. Только здоровенный детина с перекошенным от злости ртом, совсем рядом, продолжал мучить отбойным молотком блестящие железяки, пытаясь сорвать их с насиженного места. Петр тронул за рукав одного из рабочих. Тот, не глядя, выдернул руку, продолжая говорить. Петр опять потянул человека за одежду. И он все-таки обернулся.

  – Чего тебе, чучело? – Гаркнул страшный, косматый человек в пластмассовой, красной кепочке, перекрывая своим рыком шум от электрического долота.

   Петр очень сконфузился, оттого, что теперь на него смотрело такое множество разных глаз, но он должен был им это сказать. А как иначе? Если он этого не сделает, то кто? Кто откроет им их разные глаза. Они останутся в неведении. Это не правильно. Они должны знать. И Петр сказал им.

  – Че! – Гаркнул страшный человек.

   Петр вздохнул и сказал опять.

  – Да говори ж ты громче, стручок недоразвитый! Ни фига же не слышно, чучело ты огородное!

   Петр набрал в легкие побольше воздуха и закричал как раз в тот момент, когда молоток в руках рослого, вихрастого парня чихнул и замолк, чтобы тоже послушать.

  – Иисус грядет!

   В наступившей вдруг тишине рабочие непонимающе смотрели на бездомного. Петр совсем оробел, смутился, но вдруг поднял свои голубые детские глаза и заулыбался. Он понял, что так и нужно было делать. Нужно кричать. Кричать, чтобы услышали. Кричать, чтобы поняли. И он закричал. Заполошно, с визгливыми нотками в голосе.

  – Иисус грядет!

  – Вот урод чокнутый! – Очень тихо проговорил Страшный Человек, смачно сплюнув себе под ноги. – Чего ж ты людей-то пугаешь, вонючка болотная?!

   Петр замолчал и виновато опустив глаза, поплелся к обочине, не обращая внимания на визг автомобильных тормозов и ругань из маленьких железных окошек. Он встал посреди тротуара и душераздирающе, со слезами в глазах закричал: – Иисус грядет!

  – Грядет, грядет. – Услышал он вдруг рядом и радостно обернулся.

   Маленький, плюгавенький человечек в дорогом твидовом пальто, остановившись подле него, размахнулся увесистой тростью и стукнул ею бродягу в лоб. Петр оторопело моргнул несколько раз. Почувствовал как по носу и щекам потекло что-то теплое, а когда ноги вдруг подогнулись, он мешковато плюхнулся на недружелюбно-холодный асфальт.

  – Евреи вонючие! Жиды! Масоны! Иисус им опять понадобился!

   Человечек неожиданно плюнул в лицо Петру и, развернувшись резво побежал по дальнейшим своим делам, помогая себе тросточкой. Бродяга вытер наотмашь, запачканное кровью и слюной лицо, и поднял грустные глаза к небу. Прямо над ним мерцала, незаметным при свете дня, неоном вывеска – «Интимный салон». Петр задумчиво посмотрел на ботинки и сапоги, огибающие его со всех сторон. Слово «интимный» он уже когда-то и где-то встречал. Это что-то сокровенное, тайное и личное, а салон – что такое салон? Может быть место, где можно личное хранить и раздавать людям, когда они приходят. Петр сразу поднялся и тяжело ступая начал спускаться по крутым, скользким ступеням во мрак полуподвального помещения.

   Колокольчик на двери предупредительно звякнул, пропуская путника. Петр остановился и удивленно осмотрелся, остановив, наконец, взгляд на дебелой, полной продавщице, жующей жвачку и инфантильно глядящей на него.

  – Ну, че вылупился? – Вдруг разлепила она мясистые, блестящие от чего-то кроваво-красного губы.

   Петр зажмурился и задергался всем телом, как раненый в бою самолет.

  – Так нельзя! Это плохо! Так нельзя! Это плохо! – Забубнил нищий. – Он же идет и царствие его.

   Продавщица устало зевнула.

  – Мотай отсюдова, дебил!

   Петр, неожиданно для самого себя, подбежал к огромной женщине.

  – Вы не понимаете! Царствие его грядет!

   Она и правда не понимала. Она начала раздуваться, увеличиваться в размере и вширь, и в высь. Из ушей и ноздрей повалил пар. Рот вдруг стал огромным, черным туннелем и кто-то неожиданно включил у нее звук на всю мощность. Она обзывала бродягу и грозила ми-ли-ци-ей, но Петр испугался только ее. Он попятился и выскользнул за дверь, побежав, тяжело дыша, по длиной обледеневшей лестнице к свету.

   Среди мелькающих подле него людей, Петр почувствовал себя лучше, но какая-то мысль никак не давала ему покоя. И, наконец, он понял, что его уже давно мучило. Он уверено пошел к дорожным рабочим. Когда бездомный был уже рядом, страшный человек обернулся и оскалил свои хищные зубы.

  – Опять ты? Вали от сюда. Не мешай работать.

   Петр остановился.

  – Я просто сказать...

  – Ну!

   Петр искательно заглянул в глаза страшному человеку и попросил:

  – Почините рельсы, Иисус грядет.

   Человек махнул рукой и отвернулся, а вихрастый, крепкий парень подговорил свой отбойник, чтобы тот начал тарахтеть. Петр обижено всплеснул руками и подбежал к вихрастому, попытавшись заставить замолчать злобный молоток. Парень, улыбаясь, ударил бродягу кулаком в лоб. Петр попятился. Кто-то подставил ему подножку и засмеялся. Кто-то ударил сапогом по ребрам, потом еще раз и еще. Человек свернулся в клубок, как замерзающее животное и зажмурился, но вдруг сразу все прекратилось. Петр посмотрел сначала одним глазом, а затем и другим. Около его лица стояли черные, лакированные ботинки и синие брюки с красными лампасами. Чьи-то сильные руки перевернули Петра на спину, и он увидел перед собой усатое, большое лицо с грустными собачьими глазами на нем, поверх которых отливала на солнце золотом чудовищная двухголовая птица.

  – Иисус грядет! – Прошептал разбитыми губами Петр и потерял сознание.

   За толстыми известковыми стенами и прозрачным окном Петру было сложнее чувствовать зиму, но он не расстраивался. Ему понравилось здесь. Люди были похожи на ангелов в своих белых одеяниях и помогали таким как он. Один из них, бородатый и в больших роговых очках, несколько раз приходил к нему и даже расспрашивал о пришествии Спасителя. Он постоянно кивал и чтобы не забыть записывал все себе в маленький блокнотик. Петр был рад, что ему все-таки поверили. Грязная милицейская машина часто проезжала по Костомаровскому переулку и усатое лицо с собачьими, грустными глазами всегда внимательно смотрело по сторонам. Страшный человек тоже поверил и наконец-то починил рельсы, но Иисус, в ту зиму, так и не пришел в Москву.

  ЛЖИВЫЙ МАЛЬЧИК.

  – Спасибо! – Сказала женщина, захлопывая за собой дверцу попутки.

   Машина медленно отъехала, разбрызгивая протекторами мокрый снег. Любовь Михайловна Зарубова поправила фиолетовый берет, плотнее запахнула осеннее, темно-коричневое пальто и огляделась. Выцветший за несколько десятилетий указатель «Сосновый бор», криво изогнулся в сторону грунтовой дороги, извилисто уходящей в глубину леса. В педагогическом училище она, конечно, мечтала о другом. Но в городских школах, где учителя брали по две, три ставки и работу на дом, не нашлось места молодой, неопытной выпускнице. Остался только «Сосновый бор» – интернат для трудных подростков. С чего-то надо было начинать.

   И интернат вообще, и кабинет директрисы в частности, являл собой яркий пример пост советской депрессии. Что чувствовалось и в ржавой, скрипучей ограде, и в обшарпанных стенах, и в безвкусных обоях. Иванкова Наталья Федоровна-директор интерната, полная седеющая женщина, приняла Любу сразу. После получасовой беседы она осталась вполне удовлетворенной новой сотрудницей. Затем, пообещав позже познакомить Зарубову с коллективом, директриса вызвала Иван Иваныча Малышева, сухопарова старика-дворника, садовника и учителя труда в одном лице, попросив его проводить Любу до ее нового жилья. У Малышева были заняты только два последних урока и поэтому он любезно согласился. Уже через несколько минут он подвел девушку к домику, стоящему недалеко от еще четырех таких же.

  – Здесь не многолюдно, – проговорил старик, ставя Любин маленький чемоданчик на крыльцо. – Около пятидесяти детей. Они живут вон там.

   Иван Иванович показал рукой на пристройку к школьному корпусу.

  – Дети конечно не подарок. У многих родители алкоголики, другие просто сироты. Я надеюсь, вы привыкните. Уйти-то никогда не поздно. Здесь еще четыре учителя кроме нас с вами. Вы с ними увидитесь. Ну а природа просто загляденье.

   За разговором они зашли в дом. Люба обвела взглядом новое жилище. С каждой минутой ей все больше хотелось домой в мамину старую, уютную квартирку.

  – Ничего, это не конец света, – заметил Любино настроение Малышев. – Я помогу вам с ремонтом.

   Зарубова улыбнулась.

  – Спасибо!

   Она не привыкла сразу опускать руки и пасовать перед трудностями. А с частыми переездами родителей ей было не привыкать к новой обстановке и обстоятельствам.

  – Вот и замечательно, – хмыкнул Иван Иванович, наверное, имея в виду тот факт, что новая учительница не бросилась вон с расширенными от испуга глазами и истеричными криками. – Извините, но меня ждут дела. Желаю удачи!

   Осваивалась Люба довольно быстро и безболезненно. Она сразу получила второй "Б" класс и поддержку всего коллектива. Хотя, преподаватель русского языка и литературы Александра Федоровна с подозрением и настороженностью встретила новенькую, большей частью из-за восторженных взглядов своего сорокавосьмилетнего супруга-физкультурника Пашнова, очень интеллигентного и вежливого человека, которые тот украдкой бросал в сторону Зарубовой. С историком Ниной Вольф и географом Татьяной Самочадской, Люба сразу нашла общий язык. Ей были рады. Хотя классов было и не так уж много, всего семь, два из которых младших, учителя были перегружены работой, ведя по несколько предметов. Постепенно Люба должна была взять всех малышей на себя.