Текст книги "Самый завидный подонок (СИ)"

Автор книги: Анника Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Я офицер суда, Генри, – добавляет Малькольм.

– Да, ты офицер суда, который стоял рядом, когда мама находилась под влиянием мошенницы, – говорит Генри. – В этом-то и проблема, Малькольм.

– Она находилась в здравом уме, Генри, – отвечает Малькольм. – Это то, чего она хотела.

Малькольм и Генри продолжают обсуждать концепцию здравого ума.

Должна признать, в словах Генри есть смысл. Игрушечная собака, шерсть которой так часто укладывается, чтобы напоминать большой зефир, кажется очень плохим выбором для управления международной корпорацией.

Адвокат Малькольм поворачивается ко мне:

– За десятилетие до своей смерти Бернадетт передала Калебу Роуленду, одному из сотрудников компании, пятьдесят один процент акций своего покойного мужа, включающие его собственные двадцать процентов, а своего сына Генри назначила на должность генерального директора. Калеб и Генри были отличными распорядителями LockeWorldwide во всем мире. Под их руководством фирма значительно расширилась и создала огромное количество накоплений. Предполагаю, Смакерс позволит Калебу сохранить его акции, пока Генри продолжит работать в качестве генерального директора. Ты остаешься, Калеб?

Все смотрят на пожилого человека с густой шевелюрой блестящих седых волос. Думаю, это Калеб. Он скрещивает руки и фыркает.

Я чешу шейку Смакерса, пытаясь вспомнить, когда он последний раз писал.

Дыши. Думай.

Еще одна вещь, которую я узнала, в то время, пока была изгоем, это продумывание ответов, прежде чем принимать важные решения. Потому что один из способов застать вас врасплох – это заставить вас думать, что у вас нет времени на обдумывание.

– Не могли бы вы объяснить условия так, чтобы я поняла? – я спрашиваю Малькольма.

– Ох, черт возьми, – вздыхает Генри. – Мы обязаны проходить через эту шараду?

Я поворачиваюсь к нему:

– Ну все, я уже немного подустала от твоего отношения.

Я притягиваю маленькое личико Смакерса ближе к своему. Смакерсу не очень удобно, но мне кажется, что это сделает меня сильнее, пока я буду ругаться с ними.

– Вот ситуация: старушка, которая чувствовала себя совершенно одинокой в жизни, оставила некоторые вещи своей собаке. Тебе кажется, что кое-кто разозлился? Иди, взгляни в зеркало.

В комнате все еще тишина. Генри хладнокровно смотрит на меня, будто полностью контролируя себя, но вена на его шее стала более заметной, натянутой, как скрипичная струна.

– Ты ничего не знаешь об этой семье, – наконец произносит он.

– Я знаю, что вы все… немного неприятные.

Даже Бернадетт была неприятной, но я не говорю этого.

Генри расстегивает одну пуговицу пиджака, наручные часы блестят в свете люстры. А потом они исчезают под идеальным рукавом. Он ничего не говорит, просто расстегивает пуговицу. Не знаю, возможно, это какой-то свой способ закатывания рукавов для богатых. Затем он разворачивается и группируется с Бреттом и Калебом. Само собой, обсуждая меня.

Говорит об обвинении в преступлении. О возможности заплатить мне. Вот как богатые парни контролируют бедных женщин. Молодых женщин. Меня.

Была там. Делала. Поклялась больше не делать.

Вернувшись в Дирвиль, семья Дэнни Вудроффа пошла на то, чтобы заплатить мне полмиллиона долларов за мое молчание о том, что сделал Денни. Моя жизнь была бы на полмиллиона лучше, если бы я взяла эти деньги, но мне было шестнадцать, и я была идеалисткой. Я хотела убедиться, что другие женщины находились вдали от Денни.

Иногда я скучаю по той храброй, сильной девушке, которая хотела справедливости. Та девушка, которая верила, что если она заступится за себя и скажет правду, никто и ничто не причинит ей боль.

– Мы закопаем тебя, – сказал мистер Вудрофф, когда я отказалась брать деньги.

Мы закопаем тебя.

И они сделали это.

Или, по крайней мере, они закопали храброго беззаботного подростка. Храбрая девушка по имени Вонда, которая носила яркие, красивые вещи и не отрекалась от боя. Та, кому не приходилось имитировать стержень внутри себя.

Они заставили меня пожалеть, что я не взяла денег. Они заставили меня пожалеть, что я встала против них. Сожаление, возможно, даже хуже, чем быть втоптанной в грязь в реальной жизни и ненавидимой в социальных сетях.

Сожаление от того, что ты поступаешь правильно – это своего рода яд в твоих венах.

И, стоя здесь, в середине роскошной комнаты в особняке Локков, я злюсь на весь мир.

Глава третья

Генри

Идеальна. Просто чертовски идеальна.

Каждая ее часть – идеальна. Этот сексуальный образ библиотекарши, большие карие глаза за очками-умняшками. Блестящие волосы, собранные в хвостик. Решительный хмурый взгляд, стальная хватка, удерживающая собаку, злость за одиночество мамы.

Лучшие голливудские профессионалы по кастингу не смогли бы выбрать лучше, даже если бы попытались. Такая невинная и любящая, с щепоткой остроумия.

Комментарий про подсвечник?

Аплодисменты.

Плюс она действительно кое в чем права – я должен быть зол на ситуацию, произошедшую с мамой.

Я закрываю глаза, пытаясь забыть ее хрупкий образ, лежащий на больничной койке, оставшийся от женщины, которую я знал. Она покинула эту землю, не сказав мне ни слова. Ее последние слова были сказаны мошеннице. И собаке.

Когда я открываю глаза, мой двоюродный брат Бретт смотрит на меня, ожидая моих слов. Все вечно ждут, что я должен что-то сказать им.

– Гребанная мошенница, – говорит Бретт, пока я молчу. – Чтоб меня.

Я смотрю на это невинное очарование через его плечо.

– Мы справимся, – говорю я.

Он хочет, чтобы я сказал больше. Ждет. Знает, что я сделаю все, чтобы защитить компанию и людей, чьи средства к существованию зависят от нас. Он нервничает.

Я улыбаюсь ему. Я, правда, делаю это ради него.

– Не волнуйся. Она приползет на коленях, прежде чем что-либо случится. С благодарностью, – добавляю я.

Балансируя, с помощью трости встает Калеб. Он тоже хочет знать, как я поступлю. Ему семьдесят. И он понимает: это не его борьба.

– Девушка может нанести большой урон, – предупреждает он. – Особенно, если у нее есть подельники.

– Мы справимся, – повторяю я. – Маленькая мошенница понятия не имеет во что ввязалась.

– Ты не имеешь права оспаривать завещание, – подчеркивает он.

– Неважно.

Это ведь Бернадетта, она даже в завещание сумела подложить атомную бомбу. Челлендж по разминированию. Такой уж она была по жизни. Если бы вы спорили с ней, даже о чем-то настолько объективном, как температура воздуха, она бы все равно осталась при своем. Довольно, Генри!

Так было до тех пор, пока она не поругалась со мной и с остальными членами семьи около десяти лет назад. Из-за пропущенного ужина. По ее вине. Чертово расписание.

С помощью одной простой команды я могу заставить подняться небоскребы на заброшенных участках, а здания крушиться на землю, но я никак не мог заставить хрупкую старушку ответить на телефон. Открыть дверь. Или сходить на бранч в Грамэрси.

Мне надоело вспоминать о ней. Она больше не имеет значения.

Поворачиваясь к окну, я пытаюсь собраться с мыслями. Мое последующее решение станет долгосрочной перспективой для людей в этой комнате, а также целого легиона сотрудников и поставщиков Locke Worldwide по всему миру, доверяющих мне. Они нуждаются в моем уме и силе.

До этого мы с Бреттом подкупили швейцара, чтобы тот позволил нам увидеться с Бернадеттой, она предпочитала, чтобы ее называли Бернадетт, а не мама. Мы даже наняли психотерапевта, чтобы он помог нам вернуть ее в семью. Бесполезно.

Исходя из наших слов, психотерапевт предположил, что у нее слабоумие или, может быть, паранойя. Он не мог сказать наверняка. И невозможно заставить кого-либо лечь в больницу или принять от вас помощь.

Один маленький факт о большом богатстве: вы ошеломляюще долго можете жить с не диагностированной психической болезнью, если это то, чего вы хотите.

Вы можете верить во что-то безумное, буйствовать, ходить в рестораны и заказывать блюда не из меню, а они будут называть вас эксцентричными и, улыбаясь, благодарить за огромные чаевые.

А угодливые адвокаты, зарабатывающие на вас деньги, не откажут вам, когда вы решите оставить все своей собаке и заботливой женщине, утверждающей, что читает мысли этой собачонки или что бы там ни было, потому что чеки, которые вы выпишите им, хороши.

Чеки, которые вы выписываете, чертовски хороши.

Конечно, вы же понятия не имели, что она умирает.

Я засовываю руки в карманы.

Я смотрю на Малькольма, который сидел там вместе со своими коллегами, прикрывающийся конфиденциальностью. Я все понимаю насчет конфиденциальности. Но он мог найти способ предупредить меня.

Много лет назад, когда умер отец, Бернадетт отдала часть папиных акций Калебу, второй голове в команде. В то время это имело смысл. Я учился в средней школе и был слишком мал для того, чтобы управлять чем-либо.

Но затем я окончил университет со степенью по архитектуре и занял должность генерального директора. Я начал строить и приобретать другие компании, расширяя нашу.

И все же моя мать отдавала право вето Калебу. Мы с ней спорили об этом, когда она еще разговаривала со мной.

Калеб не часто использовал свое право вето. Он был счастлив позволять мне быть источником силы, был рад моим отличным идеям, но он обладал своим дерьмовым вето на то, о чем я заботился больше всего.

Я был генеральным директором, но Калеб был препятствием для настоящих перемен, которых хотел я.

Калеб – хороший парень, но он застрял в устарелом способе строительства. Типа стоимости за квадратный фут.

Было и так плохо, когда мои руки были связаны Калебом. Я был неспособен полностью управлять компанией, как того хотел. А что теперь?

Теперь ею управляют собака и мошенница.

Бретт говорит о Малькольме.

– …вероятно, не слишком компетентны, раз он и его люди позволили Бернадетте сделать то, что является вполне неплохим основанием… для лишения лицензии.

Я киваю. Малькольм не прав. Он должен был убедиться, что она была в здравом уме, прежде чем составлять завещание.

– Да уж. Не такую передачу правления компанией я представлял.

Я говорю это так легко, будто это не имеет значения. Старая добрая Бернадетта сделала последнее неверное решение в своей жизни. Список таких решений простирается прямо с моего младенчества.

Хитрая маленькая мошенница снова спрашивает, что все это значит. Что именно мама хотела сказать. Надо признать, она хорошая актриса в этих своих очках, с блестящим хвостиком и скромным платьем. И простым ожерельем из темных бусин.

И этой женщине моя мать благоволила больше, чем своему собственному сыну?

– Я подготовил выдержки, – говорит Малькольм, подводя ее к столу. Я следую за ними.

Малькольм протягивает ей скрепленные степлером листы.

– Бернадетта разделила свои активы тремя частями. Генри и Бретт унаследовали некоторую собственность и долю ликвидных активов, за исключением тех, которые она распределила между пятью двоюродными кузенами. Наследство Смакерса перечислено здесь. Он контролирует семейный бизнес, мисс Нельсон.

Она ошеломленно смотрит на листы.

– То есть все краны и…

Все краны. Я ловлю взгляд Бретта. Краны?

Она думает, мы управляем крановой компанией?

– Она оставила Смакерсу пятьдесят один процент Lockeland Worldwide по всему миру, мисс Нельсон, – говорит Малькольм. – Это международная корпорация, которая включает в себя дюжину различных субъектов.

– Что это означает? – спрашивает она.

Малькольм стреляет в меня нервным взглядом. Да уж, ему следует нервничать. Он никогда больше не будет работать на эту семью и на тех, кого я знаю, если я приложу к этому руку. Хотя он сможет иметь неплохое будущее в составлении завещаний для людей, которые хотят помучить своих детей.

Он указывает на лист.

– Эти компании находятся под руководством Смакерса.

Мой живот скручивает, пока она молча читает. Я знаю список наизусть. В хронологическом порядке. На первом месте Locke Worldwide Construction, основанная моим дедом компания, занимающаяся строительством домов на Лонг-Айленде. Компания пошла дальше, когда мой отец присоединился к деду, и они начали строить продуктовые магазины и торговые центры. Как только я занял пост генерального директора, фирма начала заниматься многоэтажками, государственными проектами, лэндингом и даже управлением имуществом, потому что гигантские здания – это инвестиционные машины, ровно как акции.

Именно я предложил компании выйти на международную арену десять лет назад. И мы, блять, сделали это.

Он разговаривает с мошенницей, как с идиоткой.

Очевидно, что это не так.

– Это означает, что если Смакерс захочет, он с вашей помощью займет свое место. Он будет присутствовать на встречах, и его голос будет решать различные вопросы, в основном касающиеся общего руководства компании. Генри же, как генеральный директор, руководит текущими делами. Но, как член правления и владелец, Смакерс предоставляет общее видение и направление, – Малькольм указывает на страницу.

Бретт толкает меня в руку.

– Если собака сдохнет при неустановленных обстоятельствах, акции уйдут в Общество гуманистов. Естественная жизнь пса около десяти лет.

– Что? – спрашиваю я. – Ты думал об убийстве собаки?

– Мужик, – говорит он. – Следует обдумать все варианты.

– Мы не станем убивать собаку.

Он поднимает руки, будто я нападаю на него.

– Это не поможет, – говорит он. – Давай заплатим ей. Сколько? Как думаешь? Смакерс может передать свои акции. Бретт рисует кавычки в воздухе, когда говорит про Смакерса.

Калеб бредет ко мне. Он хочет услышать, что я думаю.

Я складываю руки.

– Это просто бизнес-проблема с бизнес-решением. У нас ведь уже были проблема, так? В этом году нам пришлось снести частично построенный центр, потому что субподрядчик облажался с арматурой. Это была ошибка на двадцать миллионов долларов, которую мы не должны были исправлять, но мы исправили ее. Люди должны знать, что Локк строит только правильно.

– Не предлагайте слишком мало, – говорит Калеб.

Это заставляет меня предложить ей хоть что-нибудь.

– Три миллиона наличкой, – говорю я.

Бретт подмигивает. Это даже не сумма. Мы просто не заметим три миллиона. Он думает, что это слишком низко, вот в чем проблема. У нее действительно все карты.

– Три миллиона, и мы не выдвигаем никаких обвинений, – говорю я. – Если бы она наводила справки, она бы знала…

Она узнает о наших глубоких дружеских отношениях со всем городом. Мы не подкупаем судей и копов, как криминальные семьи. У нас есть что-то более мощное, и это дружба с высокопоставленными людьми. Друзья, занимающие высокие посты, как правило, ставят вещи на свои места.

– В конце концов, предложи ей четыре с половиной, – говорит Бретт. – Или пять. А если она попросит десять, то сойдемся на семи.

– Это хорошая взятка для нее, – говорит Калеб. – Если она не состоит в организованной группировке.

– Не думаю, – комментирую я.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Калеб.

Потому что от нее расходится эхо одиночества. Я ощущаю это в ее браваде. Вижу, как она выпрямляет спину. Растягивает холодную сталь по позвоночнику, пока никто не видит.

Однако я этого не говорю.

– Потому что она использовала бы их, чтобы стиснуть нас. Она не зашла, как тигрица, с каким-нибудь финансовым мошенником или теневым адвокатом под ручку. Не… – я жестикулирую в ее сторону. – Пожалуйста.

– Точно, – соглашается Калеб.

Комната опустела. Некоторые из наших двоюродных кузенов все еще в коридоре. Кто-то из младших, скорее всего, взял бутылку выпивки и пошел на балкон второго этажа, чтобы покурить.

Малькольм все еще распинается перед мошенницей, а остальные парни сидят в телефоне.

Она выглядит так, будто ощущает мой интерес. Да, думаю, ты привлекла меня. Я подхожу к ней. Скрещиваю руки.

– Давай поговорим.

Она хмурит брови.

– Ладно.

– Мы вызвали полицию. У них не достаточно оснований, чтобы что-нибудь сделать, но у них будут вопросы.

Она выпрямляется.

– Но я ничего не сделала!

Она, вообще, что-нибудь слышала? Но это была самая важная часть моего предложения. Это было открытие наших переговоров.

– Мы позволим им решить. Не думаю, что у них есть что-нибудь против тебя, чтобы они могли достать палку. Пока что.

Как только мы углубимся в ее дело, мы найдем то, что нам нужно. Если она мошенница, что-нибудь точно найдется.

Она выглядит обеспокоенной:

– Я должна забрать свою сестру.

Я хмурюсь.

– Может, тебе стоило подумать об этом до того, как ты решила обмануть уязвимую старушку.

– Я не обманывала…

– Мы здесь одни, Мармеладка, так что можешь не притворяться.

Она начинает протестовать, но я останавливаю ее.

– Хорошая новость заключается в том, что я готов выписать тебе чек прямо сегодня, чтобы избавиться от всего этого. Малькольм и его команда составят документы, и ты подпишешь. Конечно, ты можешь получить больше денег, но на это уйдут годы, и я думаю, мы оба знаем риски.

Она неуверенно смотрит на меня.

Я хватаю карандаш со стола и переворачиваю лист бумаги. Всегда нужно писать большими цифрами, чтобы люди видели. Всегда надо добавлять точку и дополнительные нули. Нули имеют силу. Я пишу: $ 4,500,000.00.

Она смотрит на число, как будто ошеломленная. Да, это заниженная сумма.

Подходит Бретт.

– Совершаем сделку и расходимся, – говорит он. Как будто разъясняет полезность предложения. – Это хорошая сделка. Давай разрешим это сейчас.

Она поворачивается ко мне, прижимая к себе глупую мамину собаку.

– Четыре с половиной миллиона? – спрашивает она недоверчиво.

Собака облизывает ее подбородок.

Я жду. Где контрпредложение?

Где?

Я напрягаю челюсть. Неужели ей мало, раз ее это даже не впечатлило? Она думает с точки зрения миллиардера? В конце концов, это было спланировано? За ней стоит команда?

Бретт, должно быть, тоже думает об этом. Я не смотрю на него. Как я мог так ошибиться?

За ней может стоять команда, но сейчас она одна.

Я усиливаю давление.

– Вот в чем дело, мисс Нельсон, – говорю я. – Четыре с половиной миллиона, плюс мы не используем свои значительные ресурсы, которые у нас есть, чтобы уничтожить твою жизнь с неплохой гарантией на то, что ты, в конечном счете, сгниешь в тюремной камере.

Ее глаза сияют. Они тепло-коричневого цвета пивной бутылки с каймой темных ресниц. Я бы хотел прочесть ее мысли, ее эмоции. Я вижу, что они у нее есть. Обычно я хорошо читаю женщин.

Почему я не могу прочитать ее?

– Не знаю, в сговоре ли ты с кем-то, но если да, тебя все равно не смогут защитить. Они не пойдут на это. Знаешь, кто за это ответит? Ты. Ты упадешь и упадешь очень больно. Публично. Мучительно, – я наклоняюсь к ней. – И ты там останешься.

Она наблюдает за мной с растущим неверием. Ущемленная и совершенно невиновная женщина, потрясенная всем этим.

Я улыбаюсь:

– В каком агентстве по кастингу тебя нашли? Не утруждайся игрой ради меня.

Влажная кожа на ее шее становится розовой, пока она выпрямляет спину.

– Я не играю.

Хорошая постановка. Уязвимая и дерзкая одновременно. Грубоватая даже.

– Конечно, это не так. Я советую забрать тебе деньги, которые я предлагаю в ближайшие десять минут. Потому что у тебя есть всего лишь десять минут, с учетом пробок в час-пик, до того, как наши хорошие друзья из полиции доберутся сюда.

Она хмурится, возвращаясь к представлению. Почему она не остановилась?

Я с интересом наблюдаю за ней. Ее шея розовеет больше, словно жар и эмоции разливаются по ее коже.

Мне не нужно разбираться в ней. Мне нужно, чтобы она оставила компанию, которую я так люблю. Компанию, за которую я бы продал свою душу, лишь бы защитить ее.

– У каждого есть цена, – говорю я. – Особенно у тебя.

Ее лицо вспыхивает краской, показывая ее эмоции.

– Я уже сказала, я не мошенница.

Я делаю шаг еще ближе, включая полный режим запугивания. Кожей я чувствую ее близость.

– Возьми деньги, – рычу я. – Или я, блять, похороню тебя.

На ее лице появляется что-то новое. Как будто глубоко в ее душе щелкнул выключатель. Она светится энергией. Нет – это больше, чем энергия, это бело-горячая ненависть. Она накалена.

И чертовски жива.

Чувствую ее колючки на своей коже.

– Это нет? – рычит Бретт, возвращая меня в реальность.

– Предложение станет недействительным через две минуты, – говорю я. – Сейчас или никогда.

Бретт бросает на меня взгляд. Ему не нравится идея ультиматума. Обычно мне тоже не нравится, но ко мне приходит какая-то внезапная извращенная необходимость высказать его.

– Ты не захочешь узнать, как наша сила обернется против тебя.

Она сглатывает:

– Дело вот в чем, Генри Локк.

Ее голос дрожит, но она держит свою позицию, вставая прямо передо мной.

– Это не ко мне.

Моя кровь остывает. Все-таки, она работает с командой.

Я стараюсь не реагировать, но все очень, очень плохо. Хорошая команда может разорить компанию и извлечь миллиарды из этого процесса. Я вдруг представляю себе мужчину за кулисами, который управляет ею, направляет ее. Может даже парень или муж. Я щетинюсь от таких мыслей.

Я обмениваюсь взглядами с Бреттом. Он слегка хмурит лоб. В отчаянии. Почему бы не впустить их? Если только у них нет в планах долгой игры. Ликвидировать фирму. Продать по кусочкам прежде, чем мы сможем их остановить.

Я сглатываю.

Я снова поворачиваюсь к ней.

– Кто отвечает за это? – спрашиваю я, разрываясь внутри. Впервые я думаю о мафии.

– Вы сами как думаете? – с ненавистью смотрит на меня.

Я готовлюсь к плохим новостям.

Она улыбается, расширяя глаза:

– Конечно же, Смакерс! Вы разве не обратили внимание?

Я недоверчиво смотрю на то, как она поворачивает в руке пса, чтобы тот смотрел на нас своими изюминки-глазками и носом в белом облаке хлопка.

– Что предпочтешь, Смакерс? Хочешь, чтобы Генри Локк выписал нам чек на четыре с половиной миллиона долларов? Или предпочтешь занять свое место рядом с ним в качестве основного акционера в совете директоров?

Я озадачен. Она, блядь, издевается?

– Смакерс, сконцентрируйся, – говорит она, хитро глядя на меня. – Ты хочешь денег? Или право решать насущные вопросы о начислении ежемесячной стипендии в семьдесят пять тысяч?

Моя кровь бурлит. Не знаю, что и думать об этом. Все, что я знаю, это то, что она в бешенстве. Свирепая, как электрическая буря с темными сверкающими тучами.

– Ты должен решить, просто решить и все. Сделай это для Мармеладки, – добавляет она, смотря на меня.

Смакерс виляет своим маленьким пушистым хвостом.

– Правильно, мальчик! Все верно! Тебе решать!

– Ох, да хорош, – говорю я.

Ее губы дрожат. Она напугана? Или слишком сильно наслаждается ситуацией? Она поворачивается ко мне:

– Не возражаете?

И смотрит на Смакерса.

– Что ты думаешь, Смакерс? Подумай хорошенько, потому что они больше не будут предлагать. Это ультиматум. Ты знаешь, что это такое?

Я скрещиваю руки.

Она наклоняет голову, будто с напряженным любопытством слушает сообщение от Смакерса.

– Правда? Это твой ответ? Ты уверен? Знаю, он слегка подонок.

Она поворачивается к нам:

– Смакерс решил, что предпочел бы занять свое место в совете. Как голосующий акционер, с помощницей в моем лице для интерпретации его пожеланий относительно Locke Worldwide.