Текст книги "Самый завидный подонок (СИ)"

Автор книги: Анника Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Это так похоже на Генри – учить меня сосать его член. Я обхватываю его пальцы рукой и слегка царапаю зубами.

– Да, черт возьми. Идеально.

Он вытаскивает пальцы и смазывает мне соски. Они превращаются в камешки на прохладном ветру, дующем с воды.

– Только я тебя вижу.

Он грубо отодвигает мои трусики и чертыхается низко и громко, когда обнаруживает меня выбритой и мокрой.

– Бляяяядь, – стонет он. – Что же ты прятала под этими библиотечными юбками?

– Не книги, – произношу я.

Кончики его пальцев касаются моего чувствительного клитора, посылая через меня толчок удовольствия, заставляя задыхаться.

На его щеке появляется ямочка, и я целую ее. Она исчезает, но потом появляется снова, и я целую снова.

– Что ты делаешь?

– Ты такой охеренный, что едва могу думать, – говорю я.

Он отстраняется, тяжело дыша, глаза дикие, щетина блестит.

– Да?

Внезапно я чувствую себя обнаженной перед ним. Не только физически, но и душевно – глубоко обнаженной. Как будто его пальцы повсюду внутри меня.

– Да.

Он просовывает шершавые, толстые пальцы глубже между складками моего лона. Моя голова откидывается назад на твердую колонну, глаза закрываются.

– О, да, – стону, когда он скользит ими по моему клитору идеальным движением. Он меняет угол, и это новое ощущение кружится во мне, делая меня безрассудной и легкомысленной.

– Ущипни соски, – шепчу я.

Он выдыхает дрожащий:

– Бляяяядь… Для тебя все что угодно, – дергает за сосок, и я вскрикиваю. Это грубее, чем я ожидала. Жарче.

Он прерывисто выдыхает и целует меня в щеку, а потом в ухо. Его зубы задевают мочку моего уха, посылая порочные молнии по всему телу. Он снова щиплет меня за сосок, на этот раз мягче.

Словно он меня изучает. Разоблачает мои тайны. Впервые обнажая меня.

Его пальцы посылают волны тепла в мою сердцевину.

Его движения получаются длинными и сильными. Он проникает внутрь двумя пальцами. Я делаю короткий резкий вдох.

– Я держу тебя, детка.

Я падаю с обрыва. В раскаленном удовольствии. Обнаженная и живая.

– Я держу тебя, детка, – он прижимает меня к колонне высоко над городом, осыпая поцелуями мое лицо. Я потерялась. Меня нашли. Я сжимаю его руки, целуя в ответ.

– Черт, – снова говорит он. Как будто все это его удивило.

Меня всю трясет.

Мне все равно, что реально, а что нет.

Я иду ва-банк.

Я падаю на колени, глядя на него снизу вверх. Я кладу руку на его выпуклость и слегка сжимаю ее.

– Иисус, – он запускает обе руки в мои волосы, наполовину вырывая их из конского хвоста.

Дрожащими руками я расстегиваю его ремень. Он берет инициативу в свои руки и быстро расстегивает брюки.

– Предоставь это профессионалам, – произносит он.

А потом Генри касается моего подбородка. Я думаю, что он вот-вот взорвется, но он касается моего подбородка. Как будто не может поверить, что я перед ним.

Мне нравится, когда он смотрит на меня. Мне нравится его сияющий взгляд. Обычно я предпочитаю тени, но Генри нарушает все правила.

Я вытаскиваю его: он большой, широкий, похожий на дубинку, с розовым кончиком. Мягкий, как шелк.

Наблюдая за мужчиной из-под ресниц, я облизываю его.

Он запинается и выдыхает:

– Ты хоть представляешь, как это горячо?

Поэтому я делаю это снова. Я действительно сделаю все, что угодно.

Я всерьез переключаю свое внимание на его член. Я беру его в рот, сжимая у самого основания. У него вырывается болезненный звук. Пальцы сомкнулись над моей головой. Он начинает мягко входить в меня, направляя, но не принуждая.

Я сжимаю его теплое, бархатистое основание. Я глубоко принимаю его.

Его пальцы пульсируют и изгибаются на моей голове с каждым толчком, словно его мучительное удовольствие выходит из его пальцев. Я украдкой смотрю на него, стоящего надо мной, сломленного и прекрасного.

И тогда я слегка оцарапываю его зубами.

– Срань господня, – стонет он.

Генри кладет руку мне на голову и ускоряется, трахая мое лицо, кончая со сдавленным криком.

После того, как он выходит, становится на колени передо мной.

– Срань господня, – шепчет он.

– Да, – соглашаюсь я.

Он проводит пальцем по моим губам.

– Это было больше. Больше, чем я себе представлял. Ты всегда больше.

Я снова натянула чашечки лифчика на грудь. Он начинает застегивать мои пуговицы. Неуклюже.

– Профессионалы, – говорю я, беря инициативу в свои руки.

Он встает, заправляя рубашку:

– Нужно привести тебя в порядок.

Мы заканчиваем вместе и движемся к лифту.

Глава девятнадцатая

Вики

Я жму импровизированную кнопку, чувствуя себя ошеломленной. Жму, жму.

– Эй, – говорит он.

Снизу доносится скрежещущий звук. Как будто лифт не получил сигнал.

Жму, жму, жму.

– Не делай этого, – он хватает меня за запястье. – Ты сожжешь стартер лебедки.

– Кое-кто из нас слишком любит все контролировать, – говорю я.

Он целует мои пальцы.

Маленькая кабина лифта прибывает со странным жужжащим звуком, и я вхожу, а потом он заходит и нажимает кнопку «вниз». Лифт кренится и начинает опускаться. Звучит забавно. Иначе, чем раньше.

В этот момент мотор внизу издает скрежещущий, визжащий звук.

– Черт, – говорит он.

– Что это? – спрашиваю я.

– Все хорошо, – произносит он, но кабина, в которой мы находимся, скрежещет, останавливаясь. Мотор замолкает. Свет гаснет.

Мы в темноте. Глубоко в колодце.

– Нет! – шепчу я, поворачиваясь и хватаясь за край кабины. – Нет…

– Все хорошо. Здесь повсюду страховочные тросы, – загорается огонек… это телефон Генри. Он с кем-то разговаривает, пытается определить, на каком этаже мы находимся.

Я соскальзываю на холодный рифленый пол, обхватываю руками ноги, прижимаясь спиной к сетчатой стене кабины. Я снова в том колодце, где провела три одиноких, полных ужаса дня.

Дыши. Дыши.

Тебя там нет.

– Вики?

Дыши. Дыши.

Он садится на корточки рядом со мной. Генри осторожно надевает мне на голову свою каску.

– Ладно, это заставляет меня думать, что мы сейчас упадем, – говорю я. – Или что-то рухнет на нас сверху.

– Ничего из вышеперечисленного, – говорит он, поправляя ее так, чтобы она подходила к моей голове. – Я надеваю ее на тебя только потому, что знаю, что потеряю очки за мужественность в конкурсе Самый Завидный Подонок Нью-Йорка, если люди узнают, что я заграбастал единственную каску в подобной ситуации.

– Черт, – говорю я.

– Вот о чем я подумал, – он устраивается рядом со мной. – Мы знаем, что я могу выиграть конкурс купальных костюмов в Самом Завидном Подонке. И у меня есть способность запоминать имена. Но, как ты можешь себе представить, мужественность чрезвычайно важна для меня.

Снизу доносятся звуки молота и голоса.

– Можешь понюхать меня, если хочешь.

– Я не собираюсь этого делать.

Он проверяет свой телефон, а затем опускает его вниз таким образом, чтобы осветить площадь перед нами. Это тоже помогает. – Мои ребята там внизу работают над механизмом. Это простая проблема со стартером лебедки…

– Проблема со стартером лебедки, – говорю я. – Например? Скажи мне.

– Ты хочешь услышать о проблеме?

– Я сожгла его, как ты и сказал? Подожди, не отвечай. Просто расскажи мне о лебедках, – я ненавижу, какой слабый и испуганный у меня голос. Мне просто нужно, чтобы он говорил. – Начни с самого начала. История лебедок.

– Это был сарказм?

Я прижимаю пальцы ко лбу, чувствуя себя такой растерянной и ненавидя тишину.

– Это сарказм, но хочу, чтобы ты тоже пошутил.

В тишине он кажется задумчивым. Он берет мою руку в свою, теплую и уютную.

– У меня есть кое-что получше. Мой секрет.

– У тебя есть секрет?

– Как я запоминаю имена.

Я смотрю на очертания его головы в темноте.

– Как?

– Я ходил на занятия по технике запоминания. Никому не говори. Я не хочу, чтобы наши сотрудники чувствовали себя порядковыми номерами.

– Ты ходил на занятия? Это серьезный шаг.

– Это очень много значит для людей, и по мере того, как компания росла, это становилось все труднее и труднее. Поэтому я пошел на занятия. Я знаю, это звучит немного напряженно, но люди… они видят меня в определенном смысле, и я не люблю их подводить.

– Ух ты, – говорю я. – У тебя все выглядит так просто. С тобой так легко быть собой.

Он издает тихий смешок. Сжимает мою руку в своей.

– В любом случае, каждый получает особую визуализацию. Если кого-то зовут Майк, я представляю его на сцене поющим с микрофоном. Кларенс играет в оркестре на кларнете. Дирк – в грязи.

– А как же Фернандо?

– Ты серьезно? АББА.

– Как будто это так очевидно.

– Разве не так?

– Что ты использовал для меня?

– Я не скажу, – я слышу улыбку в его голосе.

Я широко раскрываю глаза:

– Да ладно, нет.

– Прости.

Я игриво толкаю его в плечо. Я целую его в щеку. Я кусаю его за мочку уха.

– Пожалуйста, – умоляю я.

– Неа.

– Хммм. Ну у меня есть одна для тебя, Генри. Для имени Генри. И тебе это не понравится.

Он ничего не говорит.

– Тебе это не понравится. Нисколечко, – говорю я. И тут меня осенило. – Здесь тысячи сотрудников! Ты помнишь все их имена?

– Только местных.

– Это больше тысячи, – говорю я. – Это… напряженно.

– Как только я начал, я почувствовал, что должен продолжать в том же духе, – он делает вид, что быть им легко. Но это не значит, что так оно и есть.

Снова стук снизу.

– Как скоро мы выберемся?

– Не знаю. От десяти минут до часа.

– Эм, – я втягиваюсь в себя еще сильнее, мои конечности находят старые знакомые бороздки друг с другом. Я чувствую, что падаю, падаю обратно в этот колодец.

– У тебя клаустрофобия?

Я подтягиваю ноги сильнее. Я должна ответить, но хочу, чтобы говорил он, а не я.

– Ты выглядела вполне нормально во многих лифтах, когда мы путешествовали, – говорит он.

– Это потому, что эта шахта похожа на колодец. Незаконченные стены, свет наверху.

– Ох, – пауза, а затем: – у тебя есть… история с колодцем?

– Я упала в один из них, – говорю я. – Когда была моложе. Меня долго не могли найти, и я была до смерти напугана.

– Как долго?

Я собираюсь сказать, что три дня, но о таких вещах сообщают в новостях.

– Достаточно долго, – говорю я. – Я чувствовала себя так, словно исчезла с лица земли. Но больше всего было ощущение ужаса. Я с самого начала боялась темноты. И ты не знаешь, как темно на дне колодца… ты даже не представляешь. Я думала, что никогда не выберусь. Люди не могли меня найти. И была куча слизняков, и это просто… – я вздрагиваю. – Это продолжалось очень долго.

Он обнимает меня за плечи:

– Это не колодец.

– Я знаю, – говорю я. – Но вроде как и не знаю.

Он притягивает меня ближе. Я ловлю себя на том, что наклоняюсь к нему.

– Это было бы страшно, – говорит он. – Одна. Не уверена, что тебя найдут.

– Да, – говорю я. Во всяком случае, не уверена, что найдут нужные люди.

Он берет телефон и быстро набирает текст, затем выключает. Через несколько мгновений шахту заливает свет снизу.

– О, – говорю я.

– Так лучше? Или не очень?

– Спасибо. Так лучше.

– Ты выбралась из колодца, Вики.

– Выбралась. И выросла, чтобы стать заклинателем собаки промышленного магната, – добавляю я. Он ничего не говорит. Это глупая шутка. – Мне очень жаль. Я просто сейчас не в себе.

Снизу доносятся звуки ударов и сверления.

– Трудно быть такой беспомощной.

– Дело, скорее, в страхе, – говорю я. – Ты когда-нибудь боялся шагов в темноте? А потом ты попадаешь в тепло и свет безопасности, и это такое облегчение. Но в колодце, казалось, шаги никогда не прекращались. Час за часом ужас продолжал давить. Это отняло у меня все силы. Страх изматывает. Малоизвестный факт.

– Как долго ты там пробыла?

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

– Мне очень жаль, что это случилось с тобой, – говорит он.

– Ничего. Забудем.

Он вздыхает:

– Помнишь ту модель, которую мы вместе починили? С деревьями? И я не сказал тебе, почему ее было важно починить?

– Да.

– Ладно, теперь я тебе все расскажу. Есть один парень, Ренальдо, он тот, кто сделал ее. Ему восемьдесят пять, он один из самых старых парней во всей компании. Он помогал моему деду и отцу строить компанию, и у него определенно достаточно денег, чтобы уйти на пенсию, но строительство – это его жизнь. Эти модели он делает целую вечность, но мы с Бреттом чувствуем, что это помогает ему выжить. И если он увидит, как эта штука уничтожена… он будет раздавлен.

– Ты выглядел обезумевшим.

– Ну а кто разливает свои напитки по всей модели? Верно? Во всяком случае, он был для нас с Бреттом кем-то вроде дяди. Поскольку мой отец был слишком занят, чтобы иметь с нами дело, Ренальдо был тем, кто водил нас повсюду, заставлял учиться ремеслам. Мы с Бреттом ходили туда делать уроки, и если заканчивали вовремя, Ренальдо давал нам небольшие задания. Сделать пятидюймовый мостик из десяти зубочисток и куска веревки. Затем следовало испытание, когда мост должен протянуться между блоками, расположенными на расстоянии пяти дюймов друг от друга, способный выдержать стопку из десяти четвертаков.

– Мост, сделанный из куска веревки и зубочисток? Как это возможно?

– Ты бы удивилась, узнав, что можно сделать из куска веревки и зубочисток. Это отличный строительный материал.

– Может быть, это та часть, где ты уверяешь меня, что, несмотря на то, что это отличный строительный материал, ты продолжил использовать более прочные материалы при строительстве таких вещей, как грузовые лифты в эксклюзивных отелях.

Он поворачивается ко мне в странно освещенной шахте:

– Эта штука из прочной стали, детка.

Я подавляю улыбку, потому что, конечно, это звучит немного сексуально.

– Значит, ты держишь Ренальдо в штате. Это очень мило.

– Он дал нам потрясающее образование. Он мастер-строитель, в буквальном смысле.

До меня доходит, что он не упоминал о своей матери. Как будто ее и не было.

– А твоя мама помогала с компанией?

– Нет, – он достает телефон. Я не давлю на него. Я сама не слишком преуспела в этом.

– Я хочу тебе кое-что сказать, и ты должен выслушать меня, – мне нужно сказать ему, не нарушая моего договора с Карли.

– Да? – он скользит своей рукой по моей.

– Твоя мать передала компанию Смакерсу, – это ведь не нарушает наш договор, верно? Это истинный факт. Лучи света поднимались снизу, заглядывая сквозь щели в металле. – Все… как правило, происходит само собой. Когда что-то принадлежит кому-то, оно стремится найти его.

– Что это значит? – он наблюдает за моим лицом с напряженным интересом. – Смакерс возвращает компанию? Есть ли в завещании что-то, что его отменяет?

Я отрицательно качаю головой:

– Все наладится, тебе не кажется?

– Ты не можешь сказать больше?

– Могу поклясться, что я никогда не претендовала на компанию. Я знаю, что у тебя нет причин доверять мне, – произношу. – Я знаю, на что указывают улики. Как я выгляжу из-за этого. Я не такой уж ужасный человек. Это не то, что все думают.

В горле у меня пересохло. Как будто эмоции последних восьми лет нахлынули на меня разом, душат.

– Я хочу, чтобы ты поверил, – слова рвутся из меня. – Мне нужно, чтобы ты поверил, несмотря на все доказательства.

– Эй, – он притягивает меня к себе на колени, крепко обнимает. – Я верю тебе.

Эмоции захлестывают меня. Я ошеломлена. Растеряна. Его руки крепко обнимают меня.

– Я тебе верю. Я доверяю тебе, – он целует меня в щеку. – Я вижу тебя.

Я сглатываю. Сжимаю пальцами его руку. Его дыхание согревает мою щеку.

И он мне верит.

Вопреки всем свидетельствам, он мне верит. Мир кажется полным возможностей. Как будто то, что происходит между нами, может быть реальным. Словно у Вонды тоже все наладится. Как из веревки и зубочисток можно сделать мост.

Снизу доносятся лязг и голоса.

– Покажи мне один из этих мостов, – говорю я. – Я хочу посмотреть.

Генри достает телефон и проводит пальцем по экрану.

– Бретт прислал мне это в прошлом году. Это было до, – он показывает мне фото с крошечным мостиком, по которому под аркой из зубочисток тянутся струны, похожие на натянутые провода. Он проводит по экрану. – После, – это унылая кучка четвертаков и кусочков зубочисток.

– Ооооойй, – говорю я.

– Подожди, у меня должна быть одна из старых удачных, – он листает свой альбом, когда лифт возвращается к жизни.

Я хватаю его за руку, когда он начинает мучительно медленный спуск.

– Погоди, – говорит он. – Не думай, что я выпущу тебя, пока не найду удачную, – наконец он находит и протягивает мне телефон.

Мост из веревок и зубочисток, поддерживающих четвертаки, но в кадр попадает и его лицо, и это то, что мне нравится. Ему лет одиннадцать, он сидит на корточках за столом с дерьмовой ухмылкой на лице и ямочками на щеках. Счастливый. Гордый.

В конце концов, мы достигаем низа, и дверь кабины открывается группе парней в касках. Сначала они помогают мне, принося извинения. Генри идет вместе с ними осматривать мотор.

Я бреду к восстановленному хламу, который он хочет включить в обстановку, как будто это что-то, что мне очень нужно проверить.

Я боюсь думать, что это реально, но это так. Мое сердце стучит, как счастливый барабан. Я улыбаюсь. Я пихаю стопку ногой и улыбаюсь, как сумасшедшая.

Я чувствую, что он рядом. Не знаю, почему я всегда чувствую его.

Я произношу.

– Раньше они делали все так богато. Даже самая скромная электрическая штука была богато украшена. В зданиях были красивые завитушки, в которых они не нуждались. Почему они больше так не делают?

– До сих пор делают, – говорит он. – Просто по-другому.

Я беру кусок решетки с изображением виноградной лозы.

– Как здорово бы это смотрелось встроенным в стол или сидение? – говорит он.

Я опускаюсь на колени и поднимаю металлический круг размером с обеденную тарелку с замысловатым рисунком по краям, пытаясь привести свои мысли в порядок. На нем нанесены цифры и символика птицы. Патина потертостей разных веков.

Я бросаю его в кучу и поднимаю брусок выветренного дерева со старыми гвоздями и блестящей металлической пластиной размером с игральную карту, приклеенную сбоку.

– Я знаю, как сделать из этого мебель. Более потрясающую, чем ты можешь себе представить.

Я думаю о Латрише. Это ее поприще.

– Расскажи мне.

Его глаза встречаются с моими, и я снова оказываюсь на той крыше, дыхание становится прерывистым, наполняясь его добротой. Все еще удерживая мой взгляд, он бросает брусок обратно в кучу. Это сексуальное, уверенное, пошло-оно-все-к-черту движение, которое мне нравится.

Это то, что понравилось бы Вонде еще больше. Странно представить, что, несмотря ни на что, он чувствует эту веселую, дикую часть меня. Он ей доверяет.

Он не знает самых важных подробностей моей жизни, даже моего настоящего имени или цвета волос, но он знает мою Вонда-сторону. И он знает сердце моего творца.

– У тебя есть грузовик?

Он подходит ко мне медленно. Когда он приближается, моя кровь начинает закипать. Он собирается поцеловать меня? Я бы позволила ему это сделать.

Но вместо того, чтобы поцеловать меня, он останавливается.

Я смотрю на его великолепные губы, блестящую золотисто-коричневую щетину на щеках и очаровательно неровные ямочки.

– Ты только что спросила у Генри, мать его, Локка, есть ли у него грузовик?

***

Час спустя мы проезжаем по Бруклинскому мосту на большегрузном дизельном пикапе с логотипом Locke Worldwide на боку.

Он загружен лучшими материалами с объекта, любезно предоставленными командой, с которой договорился Генри. Он велел мне выбрать самые подходящие, а сам исчез.

Генри находился на грани проигрыша в конкурсе на мужественность Самого Завидного Холостяка за то, что не помогал грузиться… но потом он вернулся в рабочей одежде: зеленой футболке с длинными рукавами, джинсах, ботинках и перчатках, и начал помогать ребятам.

Он нацелился на тяжелые предметы, что-то вроде кусков бетона. Иногда он кряхтел, мышцы под легкой тканью футболки вздувались, как дыни. Я старалась не смотреть слишком пристально, пока он работал. Или когда Генри вытирал пот со лба своей большой гребаной перчаткой, иногда оставляя следы пыли.

Мужественная часть Самого Завидного Подонка открыта!

Мы направляемся вглубь Бруклина, подальше от модных районов.

– И ты не сказала, куда мы едем.

– Здесь, на Оукертон, поверни налево, – говорю я.

Он сворачивает налево. Мы едем дальше.

Я смотрю на все более ветхие здания с его точки зрения, гадая, что он думает. Неужели я ошиблась, привезя его сюда? Как бы он ни пачкал руки, он – миллиардер, человек из другого мира. Да, он может орудовать лопатой, но на некоторых из этих лопат имеются гигантские банты.

Я проверяю свой телефон. Я написала Латрише во время погрузки, чтобы убедиться, что она будет на месте, но она не ответила.

Вот ради такого восстановленного дерьма она и живет.

Мы подъезжаем к Саутфилдским творцам. Вообще-то, в этой части города есть уличная парковка, типа оставь свой автомобиль на свой страх и риск.

Мне вдруг стало страшно брать его с собой в сырой и полуразрушенный склад с промышленным освещением и источниками питания, свисающими с веревок и изолентой на вещах. Между рабочими местами установлены фанерные перегородки. Гигантские сварочные установки, которые не совсем легальны. Домашняя вентиляция, которая совершенно незаконна.

Даже самый запущенный завод Локков – дворец по сравнению с этим. Чистота и идеальный порядок.

А еще существуют культурные особенности места.

Не все здесь были благовоспитанными ювелирами, которые просто нуждались в паяльной установке, или модными производителями мебели, такими как Латриша. Здесь дикий край для многих людей: от парней неоренессанса с татуировками и в коже из кузничного дела до мастеров мозаики с пирсингом на лице, сумасшедших гончаров, неоновых парней и всех остальных. Будет ли картина слишком нелепой?

– У тебя на этой штуке установлена сигнализация, верно? – спрашиваю я.

– Меня это не беспокоит, – говорит он. – Кто будет красть груду старинного строительного мусора?

– Хм, ты сейчас с ними познакомишься, – говорю я.

Мы выскакиваем и направляемся по разбитому тротуару к входу. Я вздрагиваю, отпирая металлическую дверь в виде черепа, сделанную упомянутыми кузнецами.

Мы проходим в громадное пространство, похожее на внутренность клингонского военного корабля. И, конечно же, первое, что мы видим – это гончары и кузнецы, сидящие на диванах в гостиной вокруг стола, заставленного пустыми пивными бутылками и какой-то скульптурой, которая может быть сделана из части трактора.

Я улыбаюсь и машу им рукой.

– Оживленно сегодня, – я хватаю его за руку и тащу туда, где немного поспокойнее.

– Что это, вообще, за место? – спрашивает он.

– Студия Саутфилдских Творцов. Это кооператив творцов, – мы проходим мимо сварщиков и зоны общего оборудования, где татуированные городские бородачи спорят о расписании на циркулярную пилу. – Необходимо записаться на некоторые более крупные инструменты, – объясняю я. – Они общие, – я понижаю голос. – Этот парень не всегда следует правилам, но обычно все проходит очень гладко.

Он не отвечает.

Мое настроение портится, когда мы углубляемся, потому что я не вижу ярко-красную шляпу Латриши над фанерной перегородкой ее пространства. Это была плохая идея.

– Ты здесь изготовляешь свои украшения?

– Ну мне нужна вентиляция для пайки. Думаю, что меня выселили бы из моей квартиры, если я попытаюсь сделать это там.

– Черт, – говорит он.

С несчастным видом я веду его вперед, мимо рядов грязных рабочих столов из необработанной фанеры. Почему я думала, что ему это понравится?

Дело не только в самом месте, но и также в Генри. Хотя он и одет скромно, но он не такой, как мы, как будто он не может избавиться от роскоши, как бы ни старался.

– Я знаю, что арендная плата кажется немного низкой, – говорю я, – но это немало и инструменты здесь действительно хорошие.

Он не отвечает, кажется, ошеломленный ветхостью.

Я продолжаю идти. По крайней мере, он может посмотреть кое-что из мебели Латриши и, возможно, нанять ее, и это было бы здорово. Что бы он не думал об этом месте, мебель у Латриши потрясающая.

– И мы не впускаем сюда кого попало, как бы это не выглядело. Люди должны вносить ежемесячную плату, и мы можем выгнать их, если они окажутся придурками. Я имею в виду, что в городе трудно заниматься такими вещами. Это не похоже на то, что у всех нас есть сараи во дворе или даже во дворах, и когда ты смотришь на стартовый капитал, например, для столяра или даже кого-то вроде меня…

– Вики, – говорит он со своим обычным смехом.

Я поворачиваюсь и иду назад.

– У нас у всех там есть шкафчики для личных вещей, – говорю я.

– Берегись, – он хватает меня за руку как раз вовремя, чтобы я не врезалась в парочку, катящую тележку.

Он улыбается мне, и это одна из его фальшивых улыбок. И это не нормально.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Ерунда.

– Расскажи мне, – говорю я.

Он отпускает меня:

– Это недовольство богатого парня. Поверь мне, ты не захочешь это услышать.

– Я знаю, все выглядит немного обшарпанным.

– Ты думаешь, в этом проблема?

– Или… в низкой арендной плате.

– Вики, – говорит он. – Ты серьезно извиняешься за состояние этого места? – говорит он. – Оно чертовски удивительное.

Меня охватывает дрожь:

– Ты так думаешь?

– Я знаю это.

– Я боялась, что ты подумаешь, что оно… Я не знаю.

– Одна из малопонятных вещей в том, чтобы иметь такие деньги, как у меня – это изоляция. Это может быть здорово – ты изолирован от нудной работы и пустой траты времени, и мне никогда не приходится общаться с кем-то, с кем я специально не хочу разговаривать: другие люди говорят с этими людьми за меня. Но я также изолирован от чего-то подобного. Я буквально не могу этого иметь.

– Ты можешь, если захочешь.

– Да, технически я могу, потому что это свободная страна, но я бы появился как кто-то совершенно другой. Как позер. Посмотри на меня. Я мог бы уже до обеда купить ангар для самолета и заполнить его лучшим оборудованием, которое только можно приобрести за деньги. Я бы занял чье-то место, кто действительно в нем нуждается, – он ненадолго замолчал. – Это потрясающее место. И я никогда не смогу стать одним из тех, кому здесь самое место.

Я поражена тем, как неправильно его поняла. Он не осуждал – он завидовал. Миллиардер Генри Локк не может этого иметь. И он думает, что это потрясающее место.

Я ухмыляюсь и поворачиваюсь к нему, пятясь.

– Я хотела, чтобы тебе понравилось. Это одно из моих самых любимых мест в мире.

Его глаза сверкают:

– Мне оно очень нравится.

Жар ползет по моей шее, потому что я чувствую, что он говорит обо мне.

Он догоняет меня и берет за руку. Мое сердце замирает.

– У вас много совместной работы? – спрашивает он. – Люди прогуливаются и смотрят, что делают другие?

– Да, люди присоединяются к проектам, но это не выглядит так, словно мы ходим вокруг да около со словами, чувак, пожалуйста, расскажи мне об этом твоем потрясающем творении! Это было бы немного глупо.

– Они присоединяются в гостиной? – говорит он.

– Чаще всего, – отвечаю я.

Я вижу, как Латриша вскидывает голову, и думаю: Ура! Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Я подавляю улыбку. Я предупредила ее, что привезу Генри, но она все еще выглядит немного ошеломленной.

Мы подходим к ее рабочему пространству, и я вижу, что она прибралась.

– Латриша, это Генри. Генри, это Латриша. Она изготавливает мебель из переработанного материала, и это чертовски удивительно.

– Привет, – говорит он, беря ее за руку. – Приятно познакомиться.

– Взаимно, – на фартуке Латриши полно карманов, а волосы заплетены в косу на макушке, словно корона. Она пытается скрыть улыбку, и это заставляет ее выглядеть немного сумасшедшей. – Я наслышана о тебе.

– Мне кажется, что могу быть знаком с одной из твоих последних работ, – говорит Генри, подходя к ее рабочему столу и поднимая остатки полированного металла, который она использовала для трона Смакерса. Он проводит рукой по наполовину законченному табурету на ее верстаке. – Мне нравится этот отполированный эффект. Как ты его добилась?

Она объясняет свою технику полировки, которая, как я понимаю, подошла бы для восстановленных стоек и изделий из дерева. В конце концов, она показывает ему фотографии. Они так подробно обсуждают отделку, что в какой-то момент это кажется шуткой.

Я иду к своему шкафчику и беру рабочую одежду, чтобы переодеться за шторкой.

Когда я вернулась, она стояла с широко раскрытыми глазами. Да, все верно. Это Генри Локк, сексуальный Генри Локк, здесь, в нашем пространстве, признающий потрясающую красоту ее мебели. Это заставляет меня чувствовать себя невероятно.

Он хочет нанять ее для меблировки, и они обсуждают это. И я знаю, что он нанимает ее вовсе не для того, чтобы ублажить меня. Она действительно одна из лучших, и Генри это увидит.

Генри завоевывает этот мир. Это заставляет мое сердце биться сильнее.

Мы втроем направляемся к грузовику, перебираем куски дерева и начинаем подбирать детали. Мы вытаскиваем несколько вещей на разбитый тротуар. Латриша размышляет о столах и стойках в вестибюле. У Генри имеются параметры на айпаде.

Мне пришла в голову идея попросить Брона, одного из наших приятелей-кузнецов, накалить и переделать маленькие кусочки арматуры, чтобы сделать элементы дизайна. Латриша говорит о целой стойке в вестибюле из рубленых и отполированных строительных досок, сложенных вместе, как головоломка, состоящая в основном из треугольных кусочков. Это потрясающая идея, и довольно скоро Брон и Генри разгружают грузовик.

Люди не сразу узнают Генри, хотя я не сомневаюсь, что слух об этом распространится, как только кто-нибудь узнает.

Но сейчас для всех, кроме Латриши, он один из нас, полный энергии и идей.

Может быть, его рабочая одежда стоит больше, чем месячная арендная плата, но он компенсирует это своей страстью, не говоря уже о его строительном опыте. Он, Латриша, Брон и я сотрудничаем в создании большого стола для вестибюля из восстановленных материалов, как будто мы работали вместе целую вечность.

Несколько человек подходят и вносят свои предложения. Генри привлекает оценивающий взгляд почти каждой женщины, которая проходит мимо, но он просто продолжает работать с ребятами, глядя на меня, весь сияя, когда что-то хлопает.

Генри полон противоречий. Он влиятельная фигура в управлении, но он может устраивать мозговой штурм и работать в команде, как профессионал.

Через несколько часов подтягиваются еще больше кузнецов, и, не случайно, подвезли пиво. Парни так сильно чокаются бутылками, что, кажется, стекло может разбиться. Я вздрагиваю и ловлю взгляд Генри, а он просто смеется, как будто знает, о чем я думаю.

А потом он уходит с ними, трое из них с большим количеством арматуры.

– О, как далеко мы продвинулись от собачьего трона, – говорит мне Латриша, глядя, как они исчезают.

– Что?

– Ты сделала оборот в сто восемьдесят градусов. От желания потрахаться с ним до полной противоположности.

Я не могу сдержать улыбку.

– Что случилось с этим придурком?

– Его компания – это его семья, и, да, он полный придурок для любого, кто угрожает семье. И полагаю, он видит во мне угрозу…