Текст книги "Самый завидный подонок (СИ)"

Автор книги: Анника Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Анника Мартин
Самый завидный ПОДОНОК

Переводчики: Катя (1–9), Катюша Д. (с 10 главы)

Редактор: Evgeniya A.

Вычитка: Надежда Ф.

Обложка: Wolf A.

Глава первая

Вики

Я везу крошечную белую собаку по кличке Смакерс в Манхэттенскую больницу для встречи с его владелицей, Бернадеттой Локк. Благодаря постоянному посещению салона для собак на Пятой авеню, принадлежащего женщине, которая якобы любит собак, но, скорее всего, тайно ненавидит их, Смакерс похож на воздушное облако, в котором видны лишь черные глазки и мизерный, как изюм, носик.

Есть три вещи, которые нужно знать о Бернадетт: она самая злобная дамочка, которую я когда-либо встречала. Она считает меня каким-то заклинателем, что может читать мысли Смакерса. А я не могу. И она умирает. В одиночестве.

Люди, живущие в ее кондоминиуме, вероятно, будут счастливы узнать о ее кончине. Даже не знаю, что она сделала, чтобы заслужить их ненависть. И это, наверное, к лучшему.

У Бернадетт неизвестно где есть сын, но даже он, похоже, умыл руки. На потрескавшейся каминной полке Бернадетты есть фотография сына: малыш с хмурым выражением лица и свирепым взглядом голубых глаз. Окруженный людьми, маленький мальчик как-то умудрился выглядеть одиноким.

Когда Бернадетт окончательно поставили диагноз, я спросила, рассказала ли она об этом своему сыну и сможет ли он навестить ее. Она лишь отмахнулась от вопроса пренебрежительным взмахом руки. Излюбленный способ Бернадетты для ответа почти на все, что вы говорите – презрительная отмашка. Уверяю, он не придет.

Я не верю в то, что он не может навестить ее, тем более сейчас. Это просто по-свински подло. Твоя мать умирает в одиночестве, придурок!

В любом случае, положите это все в кастрюлю, перемешайте и у вас получится странный суп из меня, пробегающей мимо охранника, улыбающейся так ярко и, надеюсь, ослепительно, чтобы он не заметил извивающуюся выпуклость в моей негабаритной сумочке.

Смакерс – мальтийская болонка, выглядящая настолько возмутительно мило, что кажется, будто это игрушечная собачка. Самая милейшая из всех милых.

Смакерс и Бернадетт Локк – печально известная парочка на улицах Верхнего Вест-Сайда, где у меня с моей младшей сестрой находится очень славная квартирка.

Я хорошо их помню. Смакерс привлекал людей своей безумно пушистой шерсткой, но как только несчастные жертвы приближались, Бернадетт говорила им что-нибудь оскорбительное. Они вроде человеческого эквивалента венериной мухоловки, где муха соблазняется красотой цветов лишь для того, чтобы быть безжалостно съеденной.

Местные жители научились держаться подальше от этих двоих. Я тоже пыталась, правда пыталась.

Тем не менее, вот я крадусь по холодному светлому коридору больницы, пронося сюда маленькую собаку в третий раз за две недели. Это не входит в десятку лучших занятий, которыми я бы хотела заниматься в свой день. Даже не в первой сотне. Но Смакерс – единственный настоящий друг Бернадетты. А я знаю, каково это быть нелюбимой и одинокой.

Знаю, что когда тебя ненавидят, ты ведешь себя иногда так, будто тебе все равно.

И это заставляет людей ненавидеть вас больше, потому как они считают, что вы должны, по крайней мере, выглядеть хоть чуть-чуть разбитыми.

Ненависть к Бернадетт была соседской, ко мне же – настоящей, к тому же с примесью насмешек в интернете, но это одинаково работает. Не дай бог, если у вас есть такая же милая собачка, или изображение с вашей улыбкой когда-либо появится на Фейсбук, Хаффингтон Пост или Пипл. ком.

Я знаю, как ненависть может отразиться на вас, и как вы можете делать некоторые вещи, которые заставляют людей ненавидеть вас больше. Словно в каком-то извращенном мазохистском кино.

Думаю, это могут понять только те люди, которых кто-то так же ненавидел в их жизни.

Я вхожу в комнату.

– Мы пришли, – говорю я радостно, чувствуя облегчение от того, что в палате нет медицинского персонала. Несмотря на то, что Смакерс любит кататься в сумке, он предпочитает ездить с высунутой головой, как свирепый капитан корабля. Поэтому, думаю, не надо говорить, что он достигает своей максимальной изворотливости, пытаясь высунуть голову. Я вытаскиваю его.

– Смотри, Смакерс, вот и твоя мамочка!

Бернадетта полусидя опирается на подушки. Ее кожа желтовато-болезненного оттенка, а редкие волосы белоснежные. Ее веки трепещут.

– Наконец-то.

У нее катетер в руке, и это все. Они сняли Бернадетту со всего, кроме морфия. Оставили ее.

– Смакерс так рад видеть вас.

Я подхожу к ее кровати и ставлю Смакерса рядом. Он облизывает ее пальцы, и любовь, которая появляется на лице Бернадетт, на мгновение делает ее мягче. Словно милая женщина.

– Смакерс, – шепчет она. Бернадетт шевелит губами, разговаривая с ним. Я не могу ничего расслышать, но, исходя из прошлых разговоров, я знаю: она говорит, что любит его. Время от времени она признается, что не хочет оставлять его, не хочет оставаться одной. Она боится одиночества.

Легонько она перебирает мех Смакерса, но при этом она в упор смотрит на меня, что-то возбужденно шепча. Я приближаюсь.

– Баклажан, – говорит она.

– Вы голодны?

– Баклажан, – повторяет она слабым голосом.

– Да, Бернадетта?

– Баклажан делает цвет твоего лица, – она тяжело подмигивает, – червеобразным.

При этом она умудряется вложить в слово «червеобразным» такое презрение, будто я выгляжу, как какое-то чудовище, раз ей нужно собрать все свои силы лишь для того, чтобы все-таки сообщить мне об этом.

– Черт. А я стремилась к слизняку, – шучу я, отсаживая Смакерса, чтобы тот не сидел на ее катетере.

Она шмыгает носом и возвращается обратно к собаке.

На протяжении всех тех трех лет, что я знаю Бернадетту, она всегда осуждала мой выбор одежды.

Ты заказала это в каталоге для библиотекарей 1969 года, Вики? В JCPenny была распродажа невзрачных юбок-карандашей? Временами мне кажется, что я прямо-таки доставляла боль ее глазам своими унылыми хвостиками, очками и прочим.

У меня есть подозрение, что Бернадетт из богатой семьи, но ее состояние сократилось за эти годы. Улика первая: ее квартира находится в дорогом районе, но она ужасно ветхая внутри, будто когда-то была великолепной, но со временем обветшала. Кроме того, ее наряды – версии того, что было дорого, возможно, лет пятнадцать назад. На самом деле, похоже, она ничего и не тратит на себя. Но Смакерс? Ничего не может быть чересчур для него. Никаких денег не жалко.

Я беру ее за руку и кладу Смакерса так, как он больше всего любит, и он успокаивается.

– Смакерс, – вздыхает она.

У меня появляется порыв положить в успокаивающем жесте свою руку на руку Бернадетт, но человеческий контакт – это не то, чего она хотела бы от меня.

На самом деле, я лишь дополнение для Смакерса, его проводник в их важном общении друг с другом. Не считая этого, я – пустое место. Если бы Бернадетт могла как-то запихнуть или сложить меня в оловянную банку с закатанным углом из-под сардин, чтобы только мой голос звучал оттуда, она бы это сделала.

Она с нетерпением смотрит на меня. Я знаю, чего она хочет. Но что Смакерс должен сказать ей?

Я в замешательстве. Что ей сказать? Вернее, что Смакерс может сказать ей. Я никогда не подписывалась на то, что ее домашнее животное будет шептаться с ней, пока она будет пребывать на смертном одре. Это кажется ужасно неправильным.

Но она ждет. Сильно. Смакерса и никого другого.

Я вздыхаю и делаю выражение лица, которое я описала бы, как «любопытный слушатель».

– Смакерс говорит, что вы не должны бояться смерти, – говорю я.

Она ждет. Хочет большего.

– Он хочет, чтобы вы знали: все будет хорошо, даже если прямо сейчас так не кажется.

Она кивает, бормоча что-то Смакерсу.

С точки зрения моей работы, все вышло на новую территорию. Как правило, Смакерс ограничивался комментарием в вопросе его личной жизни, стиля ошейника или необычных ароматов корма для собак.

Время от времени он размышлял о выходках голубей за окном. И он, конечно же, никогда не рассуждал о божественной мудрости смерти или особом понимании эзотерических тайн космоса.

Но могу сказать, судя по лицу Бернадетт, ей нравится слышать то, о чем говорит Смакерс.

– Вики, – говорит она Смакерсу. – Вики будет заботиться о тебе.

– Ты знаешь, что так и будет, Бернадетт, – говорю я. – Я буду ухаживать за Смакерсом, как будто он – моя собственная плоть и кровь.

Ну не так буквально. Я не планирую гоняться вокруг Центрального парка, поедая с ним гусиные какашки.

– Он будет жить, как маленький король, – добавляю я.

Бернадетт мямлит что-то, а я сажусь в удивительно роскошное, мягкое и вместительное кресло, которое поставили для нее в отдельной палате. Это крыло хосписа одной из самых крупных Манхэттенских больниц, где, как передают по новостям, часто переполнены помещения.

Наверное, у нее хорошая страховка или типа того.

Бернадетт чешет шейку Смакерса.

– Люблю тебя, Поки, – шепчет она.

Я спокойно листаю Инстаграм, одним ухом прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Но все, что я слышу – это звуки шагов и приглушенных разговоров, распространяющихся вверх и вниз по коридору, вместе со случайными объявлениями по громкоговорителю. Я хочу растянуть этот визит на как можно большее время.

Смакерс будет жить, как маленький король, но явно не как король богатой страны. Скорее, как король нищей нации, но той, которая любит своего короля. Это лучшее, что я могу для него сделать.

Я взяла Смакерса к себе домой две недели назад, после того, как Бернадетт попала в больницу. Это случилось незадолго до того, как я обнаружила, что замороженная еда, которой его кормят, стоит дороже, чем чистое золото, и я могу только представить, сколько стоит его стрижка «пушистого мячика», которую ему ежемесячно делают в вышеупомянутом салоне для собак. В котором, к слову, висит оригинал картины Уорхола с изображением пуделя.

Так что нет, я точно не представляю, как предоставить Смакерсу ту жизнь, к которой он привык. Я содержу свою младшую сестру Карли с тех пор, как ей исполнилось девять, и я хочу, чтобы у нее было все, чего я никогда не имела. Хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности и мечтала о большем.

Ей сейчас шестнадцать, трудно растить подростка на Манхэттене, но мы каким-то образом делаем это, благодаря моему магазину игрушек и аксессуаров для собак. Когда-нибудь я ворвусь в бизнес женских украшений, но на данный момент в моем магазине только ошейники да галстуки-бабочки с блестками.

Губы Бернадетт едва двигаются. Ничего не слышно, кроме как одной фразы: «Я не хочу остаться одной».

Я чувствую укол в сердце.

Так странно: долгая жизнь может быть сведена к затемненному помещению больницы, чужой ленте в Инстаграм и маленькой белой собачке.

Хотя, полагаю, это не более странно, чем имитировать шепот домашних животных. Не этим я хотела заниматься в жизни. И, уж тем более, я не хотела обвинять в этом свою подругу Кимми.

Кимми – та, кто устроила фестиваль, чтобы собрать деньги для своего приюта животных. Та, что смотрела на меня так умоляюще, держа в руках яркий шарф и серьги-кольца, прося сымитировать голос собак.

– Просто сделай это дерьмо, – сказала она. – Будет весело, – сказала она.

Расположив Карли так, чтобы она продавала свои аксессуары для собак, я надела шарф.

В тот день я говорила все, что только приходило мне в голову. Многие домашние животные жаловались на свое питание. Большинство хотели, чтобы их владельцы играли с ними чаще. Иногда, если спутник животного казался грустным, питомец выражал ему сочувствие и любовь. Думаю, кем бы ты не был, твой питомец заботится о тебе.

Иногда я говорила им, насколько их животное наслаждается тем, что с ним разговаривают или когда ему поют, потому что не все же разговаривают со своим питомцем или поют ему, так ведь?

А потом вместе со своей крошечной энергичной собачкой ко мне подошла, ломая дорожное покрытие своей тростью, возмущающаяся Бернадетта.

Она бросила две пятидолларовые купюры и потребовала узнать, что хочет сказать ей Смакерс. Честно говоря, я не могла понять, хочет ли она разоблачить меня или ей действительно интересно.

Поэтому я посадила маленькую собачку на колени, почесала ее за пушистыми ушками и начала говорить. За целый день я поняла, как правильно имитировать слова домашнего животного: чем лестнее, тем больше люди ведутся на это.

– Смакерс очень любит вас, – сказала я ей. – Он знает, что вы думаете, будто слишком медлительны для него, но он все понимает. Он любит вас. А больше всего он любит слушать, как вы поете для него. Возможно, вы и не можете бегать с ним, но он хочет, чтобы вызнали – он обожает ваше пение. Он считает, что вы прекрасны, когда поете.

Когда я подняла голову, ее глаза сияли. Она действительно поверила мне. Но я не ощущала себя мошенницей до тех пор, пока она не попросила мою визитку. Тогда я сказала ей, что просто веселюсь.

Она не поверила, что у меня нет визитной карточки. Будто я утаила ее от нее.

Я сказала ей, что если она будет достаточно внимательно наблюдать за Смакерсом, то тоже сможет делать такое.

Она огрызнулась, пробормотав что-то о том, что не все из нас могут болтать с домашними животными, а затем продолжила пытаться получить контактную информацию обо мне от других людей, которые так же отказались предоставить её, после чего были оскорблены ею.

Она наконец-то ушла, и я думала, что свободна, но в Нью-Йорке существует какая-то карма, втягивающая случайных людей в жизни друг друга. Вы можете быть уверены, что человек, с которым вы не хотели бы столкнуться в городе миллионов, точно появится в том месте, где вы работаете или обычно ходите по магазинам, или, как в случае меня и Бернадетт, присядете на скамейку по пути из школы Карли.

Я листаю свой Инстаграм и вижу, как Смакерс стоит на краю кровати, будто хочет спрыгнуть. Я подхожу и энергично чешу ему за ушком, и он, кружась, присаживается на кровать.

В последний раз, когда я приходила сюда, здесь был священник, предлагавший сказать несколько слов, а Бернадетт обозвала его канализационной крысой, пока гнала его из комнаты. Канализационная крыса – одно из ее любимых оскорблений для соседей, почтальонов, клерков и постоянно изменяющегося списка горничных, которые работают на нее. Но никогда не употребляемое в сторону Смакерса.

Я стою у постели, плохо чувствуя себя из-за нее.

– Смакерсу хочется, чтобы ты не боялась, – говорю я. – Смакерс говорит, что ты не одна, и все будет хорошо.

Ее сухие губы шевелятся. Если бы я могла как-то помочь ей: чтобы каким-то образом она не боялась, но это совершенно неизбежно в ее ситуации. Это не зависит от вашей религии. Неизвестность всегда пугает, а смерть – это конечная величина неизвестности.

И как раз в этот момент в палату незаметно входит медсестра. Она замечает Смакерса, прежде чем я успеваю накрыть его простыней, как обычно делала это.

– Здесь нельзя находиться собакам!

Я растерянно говорю, делая удивленное лицо:

– Другие медсестры ничего не говорили о собаке…

Так как они не видели собаку.

– Вам следует увести животное.

– Убирайтесь, – хрипит Бернадетт.

– Мне жаль, – говорит медсестра. – Животные не допускаются.

Я прошу.

– Пожалуйста, – говорю я себе под нос. – Собака – это все, что у нее есть. Позвольте оставить ее ей.

– Правила больницы.

Я оглядываюсь назад на Бернадетт, которая нервно сжимает мех Смакерса, что он не слишком долго терпит. Я поворачиваюсь и кладу в защитном жесте свою руку на руку Бернадетты, чтобы прекратить то, что она делает.

– Еще пару минут, – говорю я. – Если бы это была служебная собака, вы бы впустили ее сюда. Вы не можете притвориться, что это служебная собака? Я имею в виду, она ведь одна.

– Вам придется унести животное.

– Еще несколько минут, – говорю я.

– Я вызываю охрану.

Она разворачивается и уходит. Охрану.

Я обращаюсь к Бернадетт.

– Животное, – говорю я. – Пожалуйста.

Она обращает внимание только на Смакерса. Ее дыхание неустойчивое. Она расстроена.

Охрана выбросит нас, и я, вероятно, не смогу провести Смакерса сюда снова. Значит, это последний раз, когда Бернадетт видит Смакерса, и, скорее всего, она это осознает.

Я ощущаю подавленность и беспомощность, но и то, что сейчас происходит что-то очень важное. Будто имитировать шепот животных – действительно важная работа.

Тогда я придумываю историю.

– Смакерс хочет кое-что сказать вам, Бернадетт, – говорю я. – Он хочет сказать вам то, чего он никогда не говорил вам раньше.

Она шевелит губами. Ничего не выходит, но я знаю, что она хочет сказать мне.

Расскажи мне.

Это то, что она всегда говорит мне, когда я заявляю, что у Смакерса какое-то важное сообщение для нее.

Всякий раз, когда я передаю мысли Смакерса, я использую «любопытное слушающее лицо», а также немного изменяю свой голос. «Я ненавижу, когда моя миска с водой очень сухая, Бернадетт. Иногда мне очень хочется пить!» Или: «Ты не должна больше приглашать этого очень скудного мастера, Бернадетт, если хоть кого-нибудь, кому ты доверяешь, нет рядом. Мне это очень не нравится. Еда в холодильнике очень пахнет. Может, она очень старая».

Смакерс слишком часто использует слово «очень».

В дополнение к бытовым вопросам, Смакерс является хорошим способом для поднятия морального духа и поощрения. «Твои рубашки с цветами очень красивые. Пожалуйста, раскрой шторы, Бернадетт, я люблю наблюдать за птицами. Я очень счастлив, когда ты поешь».

По-моему, пение Бернадетт было главной страстью Смакерса. И, как оказалось, судя по тем песням, которые я слышала за три года, проведенные с ней, Бернадетт была на самом деле хорошей певицей.

– Это очень важно. Ты слушаешь? Смакерс хочет, чтобы ты знала, что у него есть брат. Близнец.

Бернадетт, кажется, слушает.

– Смакерсу горько вспоминать, но он тебе расскажет. Брат-близнец Смакерса умер еще щенком. Его звали Ликки Ликардо.

Губы Бернадетт расплываются в улыбке.

Ей понравилось имя?

– Какой придурок назвал его так? – квакает она.

А, ясно.

– Ммм… это не важно. Ликки Ликардо живет в другом мире. Он выглядит так же, как Смакерс. Смакерс рассказал про вас Ликки. Ликки очень сильно нужен друг, и он ждет вас в другом мире. В светлом мире. Он абсолютно такой же, как Смакерс. Вы точно спутаете его со Смакерсом. И вы сами будете знать, что он говорит. Я вам не понадоблюсь.

Когда-то я читала об этом в книге о древних племенах, где, если умирал король, его королева, слуги и домашние животные убивались и хоронились вместе с ним, чтобы сопровождать его в загробную жизнь.

Этот Ликки Ликардо что-то типа того же, но в менее сумасшедшем проявлении. Он будет тем домашним животным, которое будет сопровождать ее в загробную жизнь, в то время как настоящее животное с его заклинателем останутся на Манхэттене.

На самом деле, дыхание Бернадетт становится спокойнее.

– Так вот. Я позабочусь о Смакерсе, как я и обещала, но Смакерс должен получить кое-какое обещание от вас. Вы слушаете?

Она шевелит губами. Расскажи мне.

– Смакерсу очень нужно знать, будете ли вы заботиться о его брате. Ликки точно такой же, как Смакерс, Бернадетт. Он не может дождаться, когда вы встретитесь с ним.

Судя по тому, как ее рука гладит Смакерса по шее, думаю, ей это нравится.

Я продолжаю:

– Смакерс говорит, что вы очень сильно полюбите Ликки. О, вау! А еще Смакерс говорит, что Ликки виляет хвостиком прямо сейчас, он не может дождаться вас. Он виляет хвостиком точь-в-точь, как Смакерс, когда видит вас.

Лицо Бернадетт определенно смягчается. Я поступаю неправильно? Я не знаю. Но опять же, я прошла слишком долгий путь вниз по дороге неправильных вещей.

– У Смакерса есть еще кое-что важное, что он хочет сказать вам. Инструкция! Он говорит, что вы должны спеть, сидя на радуге, как только доберетесь до другого мира. Смакерс говорит идти на свет, и тогда вы увидите Ликки Ликардо, виляющего хвостиком. А затем вы должны будете немедленно спеть на радуге.

– Какого черта здесь происходит?

Я замираю, как кролик в свете фар, или, скорее, как какая-то девственная жертва под яростным взглядом мужчины в идеально сидящем на нем костюме. Самый могущественный и влиятельный принц стоит в дверном проеме в данный момент, хотя слово «стоит» не совсем подходит для него. Он владеет им. Доминирует над ним. Властвует над всем миром, как Бог.

Его коричневые волосы невероятно блестят, отдавая золотом в тех местах, куда падает свет. В нем есть что-то очаровательное, но это что-то больше похоже на демоническое очарование. Его глаза кобальтово-синего цвета. Ледяные кинжалы, нацеленные на убийство.

Мое убийство.

Как давно он там стоит?

– Какого черта..?

Бернадетт вновь начинает цепляться за Смакерса.

– Тс-с, – шепчу я, прикладывая палец к губам.

Он выпрямляется, будто «Тс-с» – какая-то странная команда для его ушей, а я полагаю, что это так. Этот парень не тот, кому ты сможешь указывать, что делать.

– Что за херню ты вдалбливаешь в голову моей матери?

Матери? Это заставляет меня напрячься. Это ее сын?

– Ну… – я скрещиваю руки, – о том времени, которое вы провели с ней.

Он ругается и властно шагает по комнате.

Он напоминает мне о мстительном Боге с одной из тех древних картин, которые висят в опере. Настроение: уничтожить землю. Но этот Бог носит костюм вместо струящихся одеяний. Мстительный Бог 2.0: страшно-горячая Уолл-Стритская версия, рожденная, чтобы жестко убивать в зале заседаний.

Кажется невозможным, что этот мужчина когда-то был потерянным маленьким мальчиком с фото на камине Бернадетт.

Он ставит одноразовую чашку на стол рядом с небольшой горкой пустых стаканчиков, держа перекинутое через руку мужское кашемировое пальто.

Значит, он был здесь. Какое-то время.

Он поворачивается ко мне.

– Смакерс говорит идти на свет? Он говорит петь на радуге? Брат по имени Ликки Ликардо из другого мира? Объясните-ка все это.

Думаю, я определённо не смогу этого сделать.

Я обращаюсь к Бернадетт, может быть, она хотела бы объяснить это, но ее глаза закрыты. Она притворяется спящей? Это было бы в стиле Бернадетт.

– Бернадетт, – говорю я. – Хэй, скажите своему сыну…

Мои слова затихают, когда он приближается, надвигаясь на нее по другую сторону ее кровати. Он смотрит на нее с выражением лица, которое я не могу прочесть.

Я замираю.

– Она… проснулась?

– Ну да, – шепчу я.

– Вы уверены?

– Да.

В течение длительного времени, все еще с этим нечитаемым выражением на лице, он молчит. Но небольшая складка, образовавшаяся между его бровями, дает понять: он о чем-то думает, о чем-то тревожном и удручающем. Сейчас я вижу часть того мальчика с фото.

– Она хотела увидеть Смакерса, – объясняю я. – Я просто пыталась помочь.

Когда он через секунду смотрит на меня, мальчика больше нет. Может, все это было иллюзией.

– Помочь, – огрызается он с акцентом, – забавной кличкой, заставляя умирающую женщину поверить, что вы общаетесь с ее собакой. Придумывая для нее странные послания, якобы, от ее собаки.

Он достает свой телефон.

– Может быть, вы сможете объяснить свою помощь полиции.

Мое сердце колотится. Разговоры с ее собакой, странные сообщения от ее собаки – это то, чем я занималась.

– Она просто хотела его увидеть.

Он с отвращением смотрит на меня.

– И вы и рады. Особенно той выгоде, которую можете получить.

Я сажусь прямо, насколько это возможно, потому что я не делала ничего плохого.

Ничего плохого.

– Она любит общаться со Смакерсом, – сглатываю я. – Ей не хочется быть одной.

– Гарри, – говорит он, выходя в холл и разговаривая мягким тоном. Гарри из полиции?

– Бернадетт, – я прикасаюсь к ее руке. – Мне нужно идти, Бернадетт.

Она шевелится. Она, вообще, слышала?

Сын возвращается через минуту.

– Они скоро будут.

Его стальной взгляд прокручивает мой живот, как штопор.

Я не позволю ему запугать меня. Много лет назад я поклялась, что никогда не позволю богатому мудаку напугать меня или запугать меня снова. Никогда.

Так что я выпрямляю спину.

Он подходит ко мне, и в этот момент я замечаю в нем что-то смутно знакомое. У него классический взгляд мужчины из Голливуда, по крайней мере, если фильм о мрачном завораживающем Титане. Если же ваш фильм о дружелюбном ковбое, этот парень, вероятно, не подойдет, если только вам не захочется, чтобы он стал злым и захватил весь город в конце.

– Хорошо, – говорю. – Пусть приезжают.

Я не это имею в виду. Последнее, что мне нужно – это полиция.

Он хмурится.

– Мама, – говорит он, глядя на нее.

В комнате повисает неловкое молчание, когда она не отвечает, и я думаю, стоит ли мне уйти, но я не хочу оставлять Смакерса.

– Вы сказали, что до этого она… пришла в сознание? – отдаленно спрашивает он, не отрывая от нее глаз.

– Она говорила, – отвечаю я. – Гладила Смакерса.

Но тут в сопровождении двух медсестер приходит мускулистый лысый парень в форме службы безопасности.

– Вы забираете животное и уходите. Сейчас же, – рычит охранник.

Руки Бернадетт немного притягивают Смакерса за шерсть к себе.

– Оставьте его, – умоляю я. – Она будет так расстроена.

Но никто не слушает меня, их внимание приковано к сыну, который в данный момент, обратил свой суровый взгляд на охранника, которого сбоков обступили медсестры.

Я глубоко вздыхаю. Чувствуя себя, будто не дышала с тех пор, как он вошел в комнату.

Сын спокойно качает головой. Они с охранником примерно одной комплекции, возможно, охранник, даже немного круче. Но, если бы дело дошло до драки, мои деньги стояли бы на сыне. От него исходит аура силы и уверенности. Сочится из него.

Однако, охранник не слабак. Он стоит рядом, полный тестостерона. Это как смотреть «Королевство животных».

– Если моя мать хочет, чтобы собака была рядом, – спокойно говорит он, – моя мать получает собаку.

– Правило есть правило, – рычит охранник. – Либо вы уводите животное, либо я забираю его и передаю в контроль над животными.

В контроль над животными? Его?

Голубые глаза сына сверкают весельем, будто угрозы охранника – это просто клоунские слова в мире, принадлежащем ему и только ему.

Он обращается к собравшимся сотрудникам, как к группе.

– Вы все понимаете, кто это?

Это Смакерс, сучки! Ну я так думаю.

Недовольная медсестра складывает руки:

– Мне все равно. Это учреждение не допускает наличия животных.

Я приковываю свое внимание к сыну. Он мне не нравился, пока он смотрел на меня своим жестким голубым взглядом Магнума, но теперь эта сила мудака на моей стороне или, по крайней мере, на стороне Смакерса.

– Это Бернадетт Локк, глава фонда Локка. Организации, которая финансировала это крыло, медицинские учебный и исследовательский центры на другой стороне улицы и, вероятно, ваши зарплаты.

Я выпрямлюсь. Что?

Все больше людей заходят в палату. Среди них женщина, которая кажется каким-то администратором.

– Генри Локк, – говорит она, хватая его за руку. Она извиняется за путаницу, произнося слова сочувствия, восхищения и благодарности. Если бы у него был перстень на пальце, она бы поцеловала его. Это точно.

– …и, конечно, миссис Локк может оставить свою собаку на столько, на сколько она пожелает, – продолжает она. – Приношу наши искренние извинения, мы понятия не имели, что эта смена не была проинформирована… – бормочет она, все еще оправдываясь.

– Спасибо, – говорю я. – Это много значит.

Они все смотрят на меня, будто ты все еще здесь?

Сын указывает на меня.

– Вы. Вон.

– Подождите. Я обещала Бернадетт… Я обещала ей ухаживать за Смакерсом. Она специально попросила меня ухаживать за ним, знаете, когда…

Он раздраженно вздыхает, протягивая руку.

– Визитку.

Я хватают кошелек и передаю визитку своего магазина «Etsy», моментально отрывая свою руку от его, пока та не зашипела.

На визитке изображена фотография огромной немецкой овчарки в розовой с блестками бабочке.

Он хмурится, глядя на нее в течение длительного времени. Очень угрюмо.

Я представляю все те вещи, которые он сделал бы, если бы кто-то попытался надеть на него ошейник с галстуком-бабочкой. И я предполагаю, что ни один из этих сценариев не закончился бы тем, что ошейник с галстуком-бабочкой каким-либо образом остался бы похож на ошейник с галстуком-бабочкой.

– Она хочет знать, что у Смакерса есть дом и…

– Я понимаю, что означает уход за Смакерсом – говорит он. – Мы отправим машину со Смакерсом.

Машину. Вот как миссис Локк всегда говорила это. Отправим машину. А я-то думала, что все это время она имела в виду Убер или такси.

Но сейчас до меня дошло, что Бернадетт Локк принадлежит совершенно другому миру, нежели я, и в ее мире машина – это лимузин.