Текст книги "Самый завидный подонок (СИ)"

Автор книги: Анника Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Глава двадцатая восьмая

Вики

Мы возвращаемся поздно. Измученные. Генри ночует у меня, потому что я не хочу оставлять Карли.

Я чувствую себя неловко из-за всего этого, но, по крайней мере, здесь чисто. Кажется, ему это очень нравится. Но кого это волнует?

В любом случае, все кончено. Это то, что я продолжаю говорить себе.

Его день рождение в пятницу. Мне нужно уйти из его жизни до этого – это обещание, которое я дала себе. И если он опечалится, что ж, он получит документы для восстановления своей компании.

Это правильно для Карли.

И это единственный способ не допустить, чтобы токсичный пиар Вонды привел его к краху. И людей Локка, которые зависят от него. Это правильно для Вонды.

На утро назначено заседание правления. Неясно, кто его созвал, Генри думает, что Калеб, потому что повестка дня касается сроков для Десятки и, возможно, найма дополнительной внешней команды для ускорения редизайна, и что-то касаемо коммунальных услуг. Поскольку, как мы знаем, построить здания сложнее, чем что-либо другое, – нужно выяснить, как все это объединить в единое целое.

Мы забрасываем Карли в школу и направляемся в офис, сидя на заднем сиденье лимузина со Смакерсом в цветастой сумке рядом с нами.

Генри сажает меня к себе на колени:

– Я говорил тебе, какая ты горячая в последнее время?

Я целую его нижнюю губу, затем верхнюю. Это легкие поцелуи: техника, которую я впервые применила во время марафона траха на выходных в День труда. Я снова целую его.

– Прошло так много времени с тех пор, как я была просто счастлива. Глупо счастлива, – говорю я. Я отстраняюсь и обнаруживаю, что он наблюдает за мной своим невозмутимым лицом, потемневшими и серьезными кобальтово-голубыми глазами. – Спасибо.

– Тебе от этого немного грустно? – спрашивает он.

Как знаток вин, он слышит каждую нотку в моем голосе.

– Я звучала грустно? – я наклоняю голову, как будто понятия не имею, с чем это может быть связано.

– Я тоже счастлив, – мягко говорит он. – Но в моем счастье нет ничего глупого.

Что-то скручивается у меня в животе, всплески радости и горя, острые, но приятные.

Я всегда буду помнить это чувство, – говорю я себе.

Машина высаживает нас перед штаб-квартирой под флагами синего цвета Локков с логотипом «Международного члена».

Мы беремся за руки и входим через двери, на этот раз двойные, которые придерживает швейцар. Мы пересекаем завораживающий пятиэтажный вестибюль, над которым возвышается гигантский зазубренный камень, с которого каскадом стекает мерцающая вода.

Я снова одета в яркие цвета: оранжевый топ в цветочек, синие брюки и блестящие туфли на каблуках – еще один трофей из одного из модных магазинов в Хэмптоне, куда мы с Карли и Бесс зашли.

Но одежда была не совсем их идеей – я поняла это, посмотрев в зеркало сегодня утром. Яркие цвета и блестки – стиль Вонды. Это приятное чувство, как будто я вырвалась из какой-то скорлупы. Или, может быть, будто я оказалась дома.

Этого у меня не отнять.

Генри прижимает меня в своих объятиях к стене лифта, пока мы поднимаемся. Лифт стал одним из моих любимых мест для поцелуев, украденных окном уединения.

И именно в этот момент все кажется сказкой.

Генри ворчит, когда мы добираемся до верхнего этажа. Он в коричневом костюме и бордовом галстуке с крошечными черными совами на нем. Карли и Бесс купили его ему в качестве благодарственного подарка. Я завязала его для него сегодня утром.

Он хватает цветастую сумку Смакерса.

– Ты не обязан…

– Если ты думаешь, что не слишком по-мужски носить цветастую собачью переноску, похожую на сумочку, то ты не внимательно смотрела, детка.

Я фыркаю и толкаю его в бок.

Мы выходим и пересекаем просторы корпоративного величия. Люди уже собрались в стеклянном зале заседаний. Я ненавижу покидать наш волшебный личный пузырь, но мне нравится видеть, как он возвращается в свою среду обитания, в место, которое он так любит.

Смакерс счастливо едет в своей сумочке в цветочек, воплощение собачьей привлекательности в его галстуке-бабочке цвета Локков с блестками.

Генри берется за ручку стеклянной двери и придерживает ее открытой для меня, пристально глядя на меня сверху вниз. Воздух между нами потрескивает.

Я практически проскальзываю внутрь и поворачиваюсь, чтобы поздороваться с другими членами правления.

И мир с визгом останавливается.

Он более мускулистый, чем я помню, с более толстой шеей, чем тогда, в Дирвилле.

Я говорю себе, что это не может быть он.

Этого не может быть.

Но светлые волосы те же, а потом он улыбается своей самодовольной улыбкой.

Мои руки немеют. Ледяные когти пробираются вверх по моей спине, вверх по шее. Слюна наполняет мой рот, словно меня действительно сейчас стошнит.

Это мое тело реагирует на то, что мой разум не может постичь.

– Генри, Вики, – Бретт стоит, улыбаясь, как кошка, проглотившая стаю канареек. – Я хочу, чтобы вы познакомились с нашим новым ведущим консультантом, Денни Вудраффом.

Комната, кажется, наклоняется или, может быть, это мой мир, который поворачивается вокруг своей оси, и все рушится.

Как это возможно?

– Ведущий консультант? – Генри в замешательстве.

Я не смущаюсь – не тогда, когда встречаюсь взглядом с Бреттом. Он точно знает, кто такой Денни. Он точно знает, кто такая я. Вонда.

– Денни будет тесно сотрудничать с нами в вопросах руководства и сплоченности, – объявляет Бретт дружелюбным, непринужденным тоном, в котором все фальшиво. – Я думаю, что это будет особенно полезно для тебя, Вики. Чтобы ты привыкла, чтобы мы работали в тандеме, а не вразнобой. Ты будешь очень тесно сотрудничать с Денни. На каждом заседании правления Денни будет рядом, помогая тебе продуктивно приспосабливаться.

У меня пересыхает во рту.

– В чем дело? – спрашивает Генри. – Вики не нуждается в консультировании, – он переводит взгляд с меня на Бретта. – Что происходит? – он кладет сумку Смакерса на стол.

– Мы с Калебом согласны, что это действительно может быть полезно для правления, – говорит Бретт. – Мы приняли такое решение. Это в пределах наших прав – добавить консультанта правления. Для этого нам не нужно большинство, всего двадцать пять процентов. Его зарплата зависит от бюджета операций… – он тараторит на фирменном жаргоне, на жаргоне устава.

Тем временем Денни встает со своего стула.

Когда он приближается, у меня пересыхает во рту, я слишком напугана, чтобы даже пошевелиться.

Сначала он подходит к Генри. Он берет его за руку и трясет вверх-вниз.

– Я проделал большую работу с «Percival Group». Я учился в Йеле с Дейлом Рансоном, которого, я думаю, ты знаешь.

Денни называет имена. Я смотрю на Эйприл. Она хмурит брови.

– Хорошо, – Генри звучит раздраженно.

Я немного отстаю от него. Он не видит, как я пячусь. Он отпускает руку и обращается к Бретту.

– Давайте прервемся на пять минут. Мне нужно переговорить с тобой и Калебом.

– Денни – консультант правления, – говорит Бретт. – Смысл здесь в том, чтобы включить его даже в наши пятиминутки, – Бретт смотрит на меня. – У тебя нет проблем с этим, не так ли, Вики? Часть того, чтобы быть компетентным членом правления, заключается в том, чтобы хорошо работать с другими. Если ты думаешь, что не сможешь работать с Денни…

Денни улыбается.

– Вики! Я рад возможности поработать с тобой. Я чувствую, что мы многого добьемся вместе, – он идет ко мне. Я говорю себе стоять твердо, больше не отступать, но я делаю шаг назад. Другой.

Денни протягивает руку:

– Я обещаю тебе…

Я отступаю назад, нервы не выдерживают.

– Убирайся! – слова вырываются шепотом, как в одном из тех снов, когда кажется, что ты не можешь заставить свой голос звучать громче.

– Я понимаю, что они свалили это на тебя, – говорит Денни, останавливаясь передо мной, слишком близко. – Но уже скоро состоится встреча старых друзей, я обещаю, – он хватает меня за руку, заставляя прикоснуться к нему, заставляя пожать ее. Я пытаюсь вырвать руку, но он не отпускает.

В мгновение ока яростная рука сжимает руку Денни. Голова Денни качается вперед, когда Генри дергает его назад, отбрасывая к стеклянной стене.

В глазах Денни появляется шок за мгновение до того, как Генри заносит кулак, нацеливаясь ему в лицо.

Денни отшатывается в сторону. Смакерс бешено лает. В стекле трещина, похожая на перекошенную звезду.

Генри поворачивается ко мне:

– Ты в порядке?

– Нет! – я отступаю, подальше от всего этого. Генри подходит ко мне, но я поднимаю руку. Я не знаю, что останавливает его на полпути – неистовое движение или, возможно, выражение моего лица.

Я хватаю свою сумочку и выскакиваю за дверь, бегу к лифтам. Генри зовет меня, но я жму-жму-жму на кнопку. Я должна быть подальше от них. От всех них.

Генри устремляется ко мне как раз в тот момент, когда открываются двери. Я вхожу и нажимаю, ударяю по кнопке, пытаясь закрыть двери. Кто сказал, что это не работает? Я спускаюсь в вестибюль одна. Поездка, точно, длится целую вечность. Воздух внутри маленькой коробки словно искрится.

Кажется, прошла вечность, прежде чем я вышла на улицу, в слишком унылое, слишком многолюдное утро, которое еще пятнадцать минут назад казалось таким многообещающим. Я проталкиваюсь мимо рабочих и туристов, протискиваюсь сквозь очередь у тележки с бутербродами для завтрака и заворачиваю за угол, пробираясь сквозь толпу, направляясь к воде.

Смакерс все еще там. Дерьмо.

Я ныряю в темную подворотню и отправляю сообщение Эйприл, чтобы попросить ее присмотреть за Смакерсом. Я не знаю, что делать или что ей сказать. Она разберется с этим.

Я нахожусь у какого-то служебного входа, с узкой лестницей и черной дверью без опознавательных знаков позади меня.

Справа от меня кирпичная стена, столетняя копоть делает красный цвет кирпичей местами почти черными.

Слева от меня – богато украшенная стена, покрытая сотней слоев краски. Прямо над этим возвышается окно бистро. Люди там, наверху, уютно устроились с кофе, выпечкой и газетами. Если бы я встала, то оказалась бы на одном уровне с их ботинками.

Но я здесь, внизу. Вонда.

Я пытаюсь придумать, что делать, радуясь, что они меня не видят. Рада, что меня никто не видит. Я сжимаюсь, желая, чтобы мир просто исчез.

Они знают.

Теперь и Генри знает. Бретт, вероятно, последовал за ним и рассказал ему.

Я обнимаю колени, положив подбородок на правую коленную чашечку. Денни проболтается. Люди сейчас узнают. Я пытаюсь придумать какой-нибудь способ удержать Вики, остаться в городе, но опасность того, что мама заберет Карли обратно, слишком велика. Боже, она бы нашла способ вымогать деньги у всей компании, используя Карли в качестве рычага давления. И вся эта огласка.

Ноги закрывают мне вид на улицу. Широкие брюки.

– Вики.

Моя кровь начинает течь быстрее.

– Оставь меня, – говорю я.

– Маловероятно, – он садится на крыльцо рядом со мной. – Что случилось?

– Ты не знаешь? – я не даю ему шанса ответить. – Я просто хочу побыть одна.

– Могу я побыть с тобой наедине?

Мне хочется плакать, потому что Генри так это произносит.

– Ты знаешь.

– Знаю что?

– Они не ввели тебя в курс дела?

– Детка, я только что пробежал половину небоскреба по лестнице, пока не смог вызвать лифт, а затем пересек два переполненных квартала, разозлив около пяти десятков неуклюжих пешеходов, пытаясь найти тебя. Я был немного занят.

– Откуда ты узнал, что я пойду этим путем?

– Кого это волнует? Что происходит? – его телефон сходит с ума. – Этот парень Денни. Что, черт возьми, это было?

Я качаю головой. Все кажется таким невероятным.

Слишком много звуков.

Он вытаскивает его из кармана.

– Звонят с офиса. Наверное, Бретт. Что произойдет, когда я отвечу? Я блокировал его все выходные. Что произойдет, когда я отвечу ему? Что я могу увидеть?

Я беру телефон у него из рук.

– Черт, – говорю я, прижимая прохладный, гладкий экран ко лбу.

Он ждет. Я пытаюсь не плакать.

– Ну вот и ответ на этот вопрос, – говорит он. – Отпечаток лба. Вот что я увижу.

Я качаю головой:

– Это не шутка, – шепчу я.

Он обнимает меня, притягивает к своему теплу. Защищая. У меня проскакивает такая мысль, что все, начиная с этого момента, – это мгновение. Думаю, так было всегда.

– Что случилось?

– Я не хотела, чтобы ты знал. Я думала, ты никогда не узнаешь.

– Узнаю что?

Я качаю головой:

– Дело в том, что я знала, что если мы останемся вместе, это выйдет наружу, и все будет разрушено. Тебе нужно было бы контролировать ущерб, и, боже, ты бы возненавидел меня.

– Я не смог бы возненавидеть тебя, Вики.

– Может быть, и нет, – говорю я тихим голосом. – Но ты мог бы возненавидеть Вонду О'Нил. Ты мог бы возненавидеть ее. Ты, наверное, уже ее ненавидишь.

Он сдвигается, говорит ближе к моему уху:

– О чем ты говоришь?

– О Вонде О'Нил? – я отстраняюсь. – Ты не помнишь лгунью Вонду О'Нил? Весь этот грязный скандал восьмилетней давности? Все помнят Вонду О'Нил.

Он изучает мое лицо с отстраненным выражением. Я вижу, когда до него это доходит, потому что он словно видит меня по-новому.

– Подожди…

– Верно, – говорю я.

– Ты Вонда О'Нил.

– Динь-дон, – я говорю это беззаботно, как будто мне это ничего не стоит. Это стоит мне всего.

– И Денни Вудрафф… это был…

– Денни. Обиженная жертва, да. Ложно обвиненный, – говорю я. – Бедный милый мальчик с его светлым будущим, которому угрожала эгоистичная, лживая Вонда.

Я наблюдаю за глазами Генри. Моя кровь бежит быстрее, пока я жду, что он отстранится, из глаз исчезнет привязанность, сотрутся звезды.

Он не убирает руку, но я практически вижу, как крутятся шестеренки в его голове. Шестеренки в его памяти.

– Помнишь? Судебный процесс? Всемирно известная рубашка с майонезом?

– О, точно. Рубашка должна была доказать, что он похитил и… пытался напасть на тебя. Ты сказала, что это сперма, но это был майонез.

– Ага. Это был майонез.

– Это была ты? Подожди… колодец. Ты оказалась в колодце.

– Ты не слишком-то следил за новостями.

– Я учился в колледже.

– Я укрывалась в колодце в рамках своего заговора, чтобы разрушить будущее Денни. Я притворилась, что упала туда. Три дня я находилась там. Чем не лучший способ привлечь внимание средств массовой информации. Это то, чего я хотела с самого начала.

Наступает долгое молчание.

– Так вот что ты собираешься делать? – наконец говорит он. – Разве я не понимаю реальной истории?

Я сжимаю руки в кулаки, чтобы они не дрожали. Странно, но я не хочу рассказывать ему настоящую историю. Легче позволить ему думать о худшем. Потому что я так сильно хочу, чтобы он поверил – так сильно. Я меньше рискую своим сердцем, если не скажу.

– Я думал, ты мне доверяешь, – говорит он.

Я смотрю на него затуманенными глазами.

– Расскажи мне.

Я смотрю на свои туфли на высоком каблуке, темно-бордовые с небольшим блеском.

Будет слишком больно, если ты мне не поверишь.

– Это я, – говорит он таким до боли нежным голосом. – Здесь только ты и я.

И я думаю о том, как мы были с ним в шахте лифта, каким он был потрясающим. И маленький грифон, которого он вырезал для меня. И здания, что он мечтает построить. Он идеалист. В мире людей, стреляющих по мишеням, он стреляет по звездам. Он мастерит мосты из кусочков бечевки.

И вдруг я начинаю говорить.

Я рассказываю ему о вечеринке в старшей школе. Бочка пива, костер, музыка, как обычно. Я побрела прочь, скучая, не настолько пьяная, чтобы думать, что мои друзья-пьяницы смешны.

Вот тогда-то Денни и похитил меня. Он был на несколько лет старше, и уже год как окончил среднюю школу. Он закрыл мне рот своей гигантской рукой и затащил меня в свой багажник. В свой охотничий домик. Я проснулась в ужасе, полуголая, а Денни надвигался на меня.

– Черт, – выдавливает Генри. – Я должен был убить его там.

Мои пальцы смыкаются на его руке.

Он мне верит?

– Не волнуйся, я на самом деле не убью его. Может быть. Что потом? – он притягивает меня к себе еще крепче.

– Я всегда думаю, что именно мой страх перед ним заставил его кончить прямо на мою рубашку вместо того, чтобы перейти к финальному акту. Словно мой ужас возбудил его.

Я чувствую, как он напряжен. Я делаю паузу.

– Продолжай, – говорит он. – Все в порядке. У нас все в порядке.

Я рассказываю ему, как Денни убежал, и я была уверена, что он вернется с топором, чтобы разрубить меня на куски.

– Оставил тебя там.

– Да. И что-то во мне щелкнуло, я начала пытаться развязать узел. Я высвободилась, как раз, когда его ботинки захрустели по гравию снаружи. Я схватила свои трусики и туфли и выбежала через заднюю дверь, шлепая ногами по срезанным веткам. Я едва почувствовала это. Мне просто нужно было сбежать.

– С босыми ногами. Через лес.

– Я почти не почувствовала этого, пока не упала в тот колодец. Он был глубоким, но я только вывихнула правую лодыжку и сломала палец на левой ноге. Могло быть и хуже, но в колодце рос многолетний кустарник, были листья и грязь, и это смягчило мое падение.

Я рассказываю ему о том, как пряталась под листьями на дне колодца, когда Денни заглянул туда с фонариком. Я пряталась даже тогда, когда прошла первая волна поисковиков. Это стало проклятием для меня на суде, что они заглянули в колодец и никого не увидели. Зачем прятаться? Но я была напугана. Я думала, это Денни и его друзья пришли за мной.

Когда все стихло, я действительно попыталась выбраться, но не смогла. Даже без боли от моих травм я не смогла бы. Борта были скользкими и высокими, и держаться было не за что. И было так темно.

Я рассказываю ему, как я зарылась в грязь на дне и спряталась. Напуганная.

– Вот почему ты молчала.

– Три дня я находилась там, – а в это время я становилась знаменитой. Вонда О'Нил. Исчезла с подростковой вечеринки в лесу, как в сказках, но там не было ни крошки хлеба. Никаких мисок с кашей. Никаких кроватей для медвежат.

Я продолжаю свой рассказ. Как я была в шоке к тому времени, когда они вытащили меня – вот что рассказала мне медсестра. Наполовину выжила из ума. Я рассказала свою историю копам. Денни пытался изнасиловать меня, но ему это не удалось, и я сбежала. После краткого визита в больницу меня отпустили к маме со всей моей грязной одеждой в сумке.

Я была в таком состоянии, когда они вытащили меня, что все, чего я хотела, это оказаться дома, закутавшись в постели, окруженная своими вещами. Я бы сказала все, что угодно, лишь бы согреться и скрыться в своей собственной постели.

– Только позже я вспомнила о своей рубашке, – говорю я ему. – Я открыла пакет и обнаружила засохшее пятно, и я поняла, что это, ну, ты знаешь, на рубашке. Мама – это та, кто сохранила рубашку. Мне было шестнадцать. Я не думала на пять ходов вперед, как она.

Я замираю, пораженная, что он все еще со мной, здесь, на темном крыльце. Жители Финансового района ходят взад и вперед по тротуару в нескольких ярдах перед нами.

Они кажутся за много миль отсюда.

– Я думала, что мы должны отнести это в полицию, но она сказала, что мы должны оставить это для суда. Она сказала, что мы не можем доверять полиции, что нам нужно сохранить улики. Вудраффы пытались откупиться от меня. Полмиллиона долларов. Пятьсот тысяч.

– Это, должно быть, показалось тебе большими деньгами. Ты упустила кучу денег.

– Я хотела заступиться за других девушек. У меня были доказательства… Я была так уверена…

Я делаю глубокий вдох, полная решимости спокойно закончить рассказ.

– Я была так уверена, что смогу доказать это с помощью этой рубашки, понимаешь? – продолжаю я. – Когда ее вернули обратно с майонезным пятном, я подумала, что полицейская лаборатория лжет. Как будто Вудраффы заплатили лаборатории, и я потребовала независимого анализа. Снова майонез. К тому времени я была настоящим монстром. Несколько месяцев спустя я нашла банковскую выписку со счета моей мамы. Двадцать тысяч долларов были переведены на него за день до того, как мы отправили рубашку на анализ.

– Вудраффы, – говорит он.

– Это была довольно обычная рубашка от «Savemart». Я думаю, они купили такую же и подменили ее. Майонез был идеей Вудраффа. Моя мать никогда бы не додумалась до чего-то столь коварного и убийственного. Майонез – это то, что заставило меня выглядеть так, будто я намеренно пыталась подставить его. Как подросток, не обладающий изощренными познаниями в криминалистике, пытался подставить этого богатого мальчика. Все меня ненавидели. Мир был стеной ненависти.

– Предательство, о котором ты говорила, – говорит он. – Это твоя мама продала рубашку.

Я киваю.

– Не было ничего, чего бы она ни сделала. Она была хорошей мамой до того, как умер папа. Но после… – я качаю головой. – Но я просто хотела справедливости. Я хотела, чтобы весь мир узнал, что из себя представляет Денни.

Я смотрю на него, кровь стучит в жилах, ожидая вопросов, но все, что я вижу, – это привязанность. Беспокойство.

– Ты мне веришь?

– Какого хрена? Конечно.

Я заглядываю ему в глаза:

– Из-за того, как я вела себя в лифте?

– Нет, из-за того, какая ты есть, и точка. Потому что я знаю, кто ты, черт возьми, такая.

Мой живот переворачивается:

– До сих пор ты даже не знал моего имени.

– Имя не определяет человека.

Я прижимаюсь лбом к его груди, прижимаюсь лицом к его груди. Облегчение, которое я испытываю, почти ошеломляющее.

– Спасибо.

– Не благодари меня. После того, через что ты прошла? Я не помню подробностей дела, но я точно помню массовую истерию Вондой О'Нил. Я помню это. И все это время ты была невиновна. Боже.

Кажется, в мире идет дождь, а дождь – это смесь слез и чистой воды, которая все очищает.

Он мне верит. Он со мной. Я хочу, чтобы он сказал это снова. Снова и снова.

– И после ты переехала сюда?

Я вздыхаю:

– Моей маме потребовался год, чтобы прожечь деньги. У нее было много плохих парней. Она катилась под откос. По мере того как деньги таяли, для нас с Карли становилось все менее и менее безопасно. Хотя я тайно копила деньги. А потом я дала интервью, за которое мне заплатили, и это были большие деньги. Это было то, что я использовала, чтобы скрыться однажды ночью. Я просто взяла и убежала. Я не хотела, чтобы Карли оставалась там. Это было небезопасно ни для кого из нас, но особенно для Карли. Я имею в виду, это не всегда было так плохо. До смерти моего отца мы были нормальной семьей. Счастливой семьей.

Он кладет руку мне на плечо:

– Я даже представить себе не могу.

– Ты мне веришь, – говорю я.

В его голосе слышатся сердитые нотки.

– Конечно, верю.

Мне хочется смеяться.

– Я не знаю, как ты могла в этом сомневаться, – произносит он. – Я имею в виду, после всех тех часов, которые мы провели в этой маленькой мастерской, работая бок о бок, используя зубочистки и клей, чтобы приклеить крошечные бумажные завитушки к крошечным бумажным стволам деревьев? Когда два человека проходят через подобный опыт вместе…

Я фыркаю и тру лицо руками.

– Серьезно, даже если бы я не был с тобой в шахте лифта, где это случилось, давай посмотрим правде в глаза, довольно очевидно, что ты не из тех, кто залезла бы в колодец добровольно…

– Я бы никогда, – говорю я.

– Я знаю. И еще Денни? Не очень хороший парень.

– Ты знаешь его?

– Господи, то, как он набросился на тебя? Не нужно много пробовать, чтобы понять, творог это или нет.

– Ты ударил его.

Он поднимается с крыльца, встает передо мной, наклоняется и притягивает меня в свои объятия.

– Если бы я знал то, что знаю сейчас, я бы швырнул его прямо через стекло.