Текст книги "Самый завидный подонок (СИ)"

Автор книги: Анника Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Глава вторая

Вики

Две недели спустя.

Я не отвечаю на звонок. Я никого не жду. Кто может прийти и начать трезвонить? Только пьяница или какой-нибудь наркоман, вот кто.

Моя сестра, Карли, занята выполнением обязанности шестнадцатилетней девочки – опозданием из-за укладки волос, которая, похоже, сложнее, чем миссия Space-X.

Звонок звучит снова и снова. Смакерс лает.

Я беру его на руки.

– Тс-с! – теоретически мы не должны иметь собак в доме.

Карли отвечает.

– Это тебя, – говорит она.

Я подхожу и нажимаю на кнопку домофона:

– Вики.

– Заказное письмо для Смакерса на имя Вики Нельсон.

– Письмо для Смакерса?

– Да. На имя Вики Нельсон.

В моем сознании формируется Диаграмма Венна.

Круг, в котором находятся люди, способные так пошутить, не касается того круга, в котором есть друзья, способные проснуться так рано.

– Спасибо, но нет, – говорю я.

Бз-з-з.

– На конверте написано, – звучит голос, – Смакерсу, находящемуся на попечении Вики Нельсон. От адвокатского бюро «Малькольм, Малькольм и Миллер».

Тогда мне приходит в голову обещание Бернадетты о помощи с платой за содержание Смакерса.

Она упоминала об этом, когда просила меня позаботиться о нем, еще тогда, когда диагноз только поставили. «Позаботься о моем малыше. Я проконтролирую, чтобы тебе все компенсировали», – сказала она.

Никогда бы не подумала, что она, правда, выполнит свое обещание. Бернадетт давала слишком много обещаний и клятв в своей жизни. И ей намного больше нравилось давать их, чем выполнять.

Я не надеялась заработать какие-то надбавки за уход за Смакерсом. Ведь маленькая собачка росла со мной и Карли все эти годы. Я не могла позволить ему появиться в доме, где не любили бы его пушистую мордочку.

И что теперь?

– Спускаюсь, – говорю я.

Я поворачиваюсь и смотрю на Карли. Она все еще не готова.

– Я беру Смака и впускаюсь вниз, мы со всем разберемся и будем ждать тебя. Пять минут.

Я смотрю в угол, откуда наш попугай Бади [п.п. buddy – дружок] смотрит на меня.

– И накорми Бади!

Все шесть этажей вниз я несу Смакерса на руках. Он ужасно бегает по лестнице.

После того дня в больнице с Генри Локком, я больше никогда не встречалась с Бернадеттой. Она умерла, и вскоре ассистент Генри позвонил мне с уведомлением, что Смакерса отправили ко мне, действительно, на лимузине. Мы так ржали с Карли, когда увидели его пушистую морду в заднем окне холеной, черной, безумно дорогой машины.

Инстаграм!

Я не ходила на похороны Бернадетты. Меня никто не приглашал. Не то, чтобы я ждала этого, после встречи с тем редкостным ослом Генри Локком.

Карли рассказала мне, как выследить Генри и заставить его выполнить обещание Бернадетты, то есть оплачивать содержание Смакерса. Я же сказала Карли, что, скорее, наймусь на работу ассистента в массажном салоне «Глоридейз», чем пойду побираться к Генри.

«Глоридейз» – это место в дерьмовом районе Бронкса, в котором мы раньше жили, прежде чем сняли нашу милую квартирку с попугаем на долгосрочный период. И это именно то, о чем вы подумали.

Я никогда ничего не попрошу у Генри.

Генри как раз из тех богатеньких мудаков, которых я избегаю, строя свою жизнь.

Я встречаю курьера, ждущего за дверью. Он вручает мне большой конверт и получает мою подпись.

Я благодарю его, надевая на Смакерса зеленый поводок, который подходит к его сегодняшней зеленой бабочке.

Я открываю конверт, пока он какает рядом с его любимым фонарным столбом и расписанной граффити стеной. Мое сердце тонет, когда я вижу, что внутри лишь несколько букв. И никакого чека.

Ох, ладно. Я прогуливаюсь со Смакерсом до мусорного бака, чтобы выбросить мешочек с какашками на помойку. Он нюхает небольшое ограждение вокруг маленького кустика, исследует липкую темную лужу с плавающими желтыми кусочками внутри, надеюсь, это раскрошенный рожок мороженого и смятый кофейный стаканчик.

Всё сделав, мы сидим на верхней ступеньке крыльца, вне потока спешащих куда-то людей. Я приступаю к чтению.

Мне понадобилась добрая минута, чтобы понять: это не просто письмо. Это повестка к оглашению последней воли, завещания Бернадетт Локк.

– Потому что это было бы слишком просто, – говорю я Смакерсу, который все еще напряженно смотрит на мороженое.

Молодая женщина с безумными пурпурными волосами и прядью желтого цвета проходит мимо, и Смакерс забывает о своем стремлении к еде в пользу ласк чужого человека.

Карли подходит и улыбается женщине.

– Мне нравятся твои волосы! Я хочу такие же.

Женщина улыбается и уходит, а Карли незаметно делает фотографию.

– Ты видела это? – спрашивает Карли. – Именно такие волосы я и хочу.

– Угу, – киваю я.

– Есть одно милое местечко на восемьдесят четвертой, в котором делают так. В эти выходные Бесс красится в пурпурный, и я тоже подумываю о переменах, – она крутит красным завитком. – Фиолетово-желтый цвет…

– Ты знаешь правила, – говорю я.

– Но я хочу пойти с Бесс. Она не захочет ждать.

Я приподнимаю брови:

– Двадцати однодневный период остывания. Все крупные финансовые и внешние изменения.

– Разноцветные головы не слишком крупное решение.

– Так ты собираешься сделать это? По-твоему волосы двух скитлс-цветов – не крупное решение?

Она дуется.

Я хватаю ее рюкзак.

– Хватит. Это наш уговор.

– Это несправедливо. Ты никогда не даешь мне денег на изменения. У тебя все время одно и то же.

– Это наш уговор. Конец истории.

Мы идем по переполненному тротуару, умело обходя людей, занятых своими телефонами, и блуждающих вокруг туристов с точностью истребителей.

– Я предложу Бесс подождать двадцать один день, чтобы сделать это вместе с ней, – говорит она, когда мы возвращаемся.

Я кидаю на нее взгляд.

– Что?

– Это обязательство. Попросишь Бесс подождать, чтобы сделать это вместе? Мы это уже проходили.

Она шмыгает и вздыхает. Это работает только с нами, она знает.

Мы, две сестры, держим свое слово. Это аксиома.

Кроме того, наш уговор удержал ее от нескольких ошибок в виде татуировок.

– Что принес курьер? Чек на содержание Смакерса?

– Кто знает? – говорю я. – Возможно, она упомянула о пособии на корм для собаки в своем завещании. Мне придется взять обеденный перерыв на работе и пройти полгорода, чтобы узнать это. Богатые люди понятия не имеют о настоящей жизни.

Карли замечает еще одну женщину с модными волосами, смотря на меня широко отрытыми глазами.

– Птица, – говорю я, это наша с сестрой версия фразы «хрен тебе»: от показывания среднего пальца к «птице».

На самом деле, единственное, о чем я желаю беспокоиться из-за нее, это только такие вещи, как волосы, поп-музыка или освещение для селфи. Я борюсь за то, чтобы она поняла это. Она решила стать актрисой. Но ей нужно доучиться в старших классах, прежде чем заняться какой-то внешкольной практикой.

Знаю, что держу ее слишком близко. Она не может болтаться по городу ночью, как другие девушки ее возраста. Супер-вездесущая сестричка. Но это лучше, чем наша сумасшедше-оберегающая мама в Дирвилле.

– Вот что я скажу, – говорю я. – Если все сложится с «Сакс», мы пойдем и сделаем тебе двухсотдолларовое омбре.

– Ловлю на слове.

Предполагаемым покупателям понравилась моя коллекция украшений для людей. Спокойная элегантность, так они назвали ее, и это правда. Это небольшие, забавные штучки из чрезвычайно красочного материала, к которому я еще не сильно привыкла, но я хорошо справляюсь с ним. Моя жизнь ориентирована на незаметное существование. Без лишних подробностей.

Я бы сделала все, чтобы отдалить себя от Вонды О'Нил, ставшей самым ненавистным подростком в Америке за одно очень длинное лето около семи лет назад. Девушки, которая напрасно волновалась. Только вот там действительно было из-за чего волноваться.

Но никто мне не поверил.

Карли ненавидит одежду, которую я ношу, даже больше, чем Бернадетт.

– Тебя больше не обсуждают, – вечно говорит она. – Тебе следует перестать жить как монашка. Тебе не нужно носить эти скучные наряды.

Но юбки-карандаши и темные свитера, рекомендованные моим адвокатом, приросли ко мне. Для протокола – они не скучные. Они проецируют образ надежности, и это важно для меня.

Кроме того, существует еще одно препятствие для моей ювелирной линии – вице-президент по мерчендайзингу. А огромный заказ от «Сакс» мог бы многое изменить. Ведь Карли не знает, как мы живем на самом деле: мы все еще находимся в яме после двух лет ношения брекетов, но я никогда не дам ей узнать об этом. Я не просто хочу защитить ее от мамы, я хочу защитить ее от всего.

– Может ли человек сделать такое? Оставить завещание собаке?

– Богатые люди могут делать все, что угодно, – говорю я, а затем проглатываю свою горечь, потому что Карли не нужно это. Ей не нужно ненавидеть богатых, титулованных людей. И в особенности богатых, титулованных мужчин, как это делаю я.

Я все еще в шоке от того, что Бернадетт оказалась сказочно богата. Она довольно успешно скрывала это. Она казалась когда-то богатой, если что. Я иногда задаюсь вопросом, скрывала ли она это специально, потому что уловила мое презрение к богатым, или нет.

После той ярмарки по сбору средств для приюта, Бернадетт внезапно начала появляться на скамейке, которую мы с Карли просто никак не могли обойти, идя в школу, и звала нас, прося рассказать всего несколько слов, которые, по ее мнению, хочет передать ей Смакерс. А я вежливо отказывалась.

Карли думала, что она преследует нас, потому что та продолжала появляться в одном и том же месте. Не знаю точно, но она определенно становилась все безумнее и безумнее от того, что я не соглашалась передать ей слова Смакерса. Она явно считала, что у меня какая-то личная неприязнь к ней. Женщина имела параноидальную и крайне подозрительную натуру.

Потом наступил день, когда ей стало плохо из-за жары. Мы, как обычно, шли в школу, а она полулежала на скамейке, такая бледная и хрупкая. Смакерс же задыхался на конце своего поводка. Мы остановились, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Она рассказала нам, что почувствовала слабость, и попросила нас довести ее домой.

Ее дом оказался великолепным довоенным зданием в нескольких кварталах от школы. Мы подняли ее, отвели домой и напоили водой. Как только она вернулась к своей обычной манере поведения, она предложила мне деньги за то, чтобы я была посредником между ней и Смакерсом.

Именно тогда я и заметила высохшую миску для воды.

– Хорошо, один быстрый бесплатный разговор, – сказала я.

У Карли расширились глаза, когда я отцепила Смакерса от поводка и подняла его. Я положил руку ему на голову, типа как при гипнотическом слиянии разумов, и закрыла глаза.

«Так хочется пить. Мне нужно много воды. Очень хочу пить, Бернадетт»

Бернадетт очень расстроилась отсутствием воды в миске Смакерса. Я заставила Карли наполнить ее, и сразу после этого мы дали деру оттуда как можно скорее.

Это был первый шаг вниз по скользкому склону «животной сплетницы».

Следующий шаг Бернадетт был мастерским. С другой скамейки она заметила, как Карли играет в фрисби в парке со своими подругами. Она спросила ее, сможет ли та прогуляться со Смакерсом вокруг парка за тридцать баксов.

Карли клюнула на это, а после угостила подруг замороженным йогуртом. Несколько дней спустя Бернадетт захотела, чтобы Карли стала постоянной выгульщицей пса, один раз в день, с легкостью получая тридцать долларов. Без сомнения, она понимала то, как сильно Карли захочет этого, и, вероятно, знала, что я не позволю Карли ходить по улицам Манхэттена в одиночестве.

Сначала я отказала Карли, но в конце концов уступила после того, как Карли согласилась на то, что двадцать пять из каждых тридцати долларов пойдут на оплату колледжа. Ведь выгул собак вполне законная услуга, в отличие от разговоров с домашними животными. Особенно для Бернадетт.

С тех пор мы останавливались в квартире Бернадетт по дороге домой из школы Карли. Мы хватали Смакерса и выполняли одно или два поручения. Иногда мы брали его, чтобы наблюдать за соседскими лицами. Мы жалели их, потому что им, действительно, не всегда везло с Бернадетт, но они всегда расцветали, когда видели Смакерса.

Постепенно Смакерс начал доставлять Бернадетт сообщения в целях сохранения безопасности или повышения морального духа. Она была так одинока, и Смакерс был единственным, кого она, казалось, хотела слушать. Это стало похоже на госслужбу.

Иногда мне становилось интересно, чувствовала ли старушка наше родство – мое лето в качестве ненавистной медийной личности и ненавистная соседка.

В любом случае, эти деньги очень помогали мне и Карли. Это еще одна причина, почему я не хочу настаивать на оплате содержания Смакерса.

Правда, я перевела его с замороженного сырого мяса кролика на унылую магазинную еду из пакетиков, и теперь Смакерс не может позволить себе салон с оригинальной картиной Уорхола внутри, но зато у него отличная жизнь с большим количеством внимания от девочек-подростков.

Я решила, что все равно пойду на чтение завещания, потому как если Бернадетт оставила деньги для Смакерса, чтобы водить его к специальному грумеру, ветеринару и все такое – это та сделка, которую я заключила с ней.

К счастью, чтение состоится во время учебных часов на следующей неделе. Оно пройдет в верхнем Ист-Сайде, плюс в письме указано, что на чтение потребуется, в частности, присутствие Смакерса.

* * *

Я очень хорошо расчесываю его, надеваю на него бабочку с черными блестками, сажаю в цветочную переноску и отправляюсь в путь. Бросаю доллар в шляпу по дороге к станции метро. Перехожу на 59-ю и Лекс, а затем иду еще несколько кварталов. Я спланировала время так, чтобы мне не пришлось тратиться на такси.

На улице довольно прохладно для начала сентября: осень определенно витает в воздухе. Мое приложение с картами на iPhone ведет меня все глубже и глубже в окрестности, туда, где я никогда не была. Я бы назвала это место зачарованным лесом: деревья огромны и зелены, улицы чисты, а здания сказочно блестят. Увижу ли я за листвой единорога?

Я прихожу по адресу, указанному в письме. Передо мной открывается вид на невероятный вертикальный особняк из белого мрамора. Я поднимаюсь по совершенно незапятнанной лестнице и толкаю скошенные стеклянные двери.

Внутри расположены бархатистые ковры и декоративные изделия из дерева, даже на потолке. Я вынимаю Смакерса из его переноски и несу его на руках, пока ищу одиннадцатый номер на двери. Я рада, что у меня есть с собой письмо, потому что, думаю, они могут и не впустить меня, хотя я и в ультра-надежном наряде с нежным обсидиановым ожерельем моего собственного дизайна.

Одиннадцатая комната оказывается полна прославленных людей, стоящих и разговаривающих на фоне люстр и темного резного дерева. Я как будто наткнулась на фотосессию для Диора.

Я замечаю Генри. Технически он стоит не в середине комнаты, но он определенно центр вселенной, заставляющий всех вращаться вокруг него, благодаря его мощной силе мудака.

У большинства людей, находящихся здесь, голубые глаза и темно-золотистые волосы, как у Генри, а также большой авторитет, хотя ни от кого не веет им так, как от Генри. Это напоминает мне о том, как школьница попадает в определенную компанию, придерживающуюся единого стиля, который все пытаются повторить за главарем.

Генри сразу же замечает меня или, точнее, моментально кидает на меня взгляд, полный надменности, а затем все остальные оборачиваются в мою сторону, будто следуя его молчаливому королевскому приказу. Все они выглядят так, будто не могут терпеть меня!

Генри первый обращается ко мне.

– Что ты здесь делаешь?

Мой живот сжимается в узел. В горле пересыхает. Стоя, я будто извиваюсь под властью Генри, и мне плохо, плохо, плохо от самой себя. Как я посмела прийти сюда, сжимаясь перед непреодолимой силой богатства и власти?

Я вдруг благодарна Смакерсу в моих руках, собачьего щита милости. Я крепко сжимаю его.

– Меня пригласили. Точнее… Смакерса. На мое имя пришло письмо для Смакерса. Я не знаю. Оно показалось официальным…

Перестань оправдываться, – говорю я себе. – Ты не сделала ничего плохого. Он не сможет причинить тебе боль. Держи голову высоко.

– Другими словами, вы надеетесь, что, в конце концов, получите свою зарплату, – говорит Генри.

Я выпрямляю спину:

– Прошу прощения, Богатенький Ричи, но мы были вызваны. Собственно, скорее всего, как и вы.

В комнате наступает тишина. Я оглядываюсь:

– Что? Кто-то убил дворецкого золотым подсвечником?

Глаза Генри горят. Он – лев у ворот дворца, воплощение того человека, который, я поклялась, больше никогда не сделает из меня жертву.

Я протягиваю письмо, сердце колотится, словно мышь перед могучими челюстями Генри, подвешенная за хвост. Ни за что не раскроюсь перед ним.

Он встает передо мной и берет письмо.

– Кто это? – спрашивает другой парень. Еще один родственник. По внешнему виду моложе, чем Генри, может быть, лет двадцати семи, тогда как Генри около тридцати.

Генри не отвечает, он проводит интенсивную экспертизу письма.

– Оно настоящее, – говорю я.

Он его переворачивает. Держит на свету. И вдруг я возвращаюсь туда, в свои шестнадцать, где все вокруг лжецы и пытаются запугать меня.

– Ох, пожалуйста, – я хватаю его за руку. – Вы же понимаете, что оно настоящее, можете не беспокоиться.

– Ты знаешь ее, Генри? – родственник помладше спрашивает вновь.

– Она была в маминой больничной палате, – Генри смотри на меня. – Притворялась, что читает мысли собаки.

Ммм… что сказать. Это определенно то, чем я занималась. Я перекладываю Смакерса в другую руку.

– У собаки есть имя, – говорю я. – Смакерс.

Генри властно смотрит на меня:

– И теперь она надеется на зарплату. Итак, как долго ты морочила голову моей матери?

Иногда вопрос – это вопрос. Иногда вопрос – это палец, агрессивно тыкающий в грудь.

Вот этот вопрос – издевательское тыканье пальцем.

– Я не обманывала ее и не морочила ей голову, – объясняю я. – Я никогда ничего от нее не ждала. Я забрала Смакерса из доброты.

Родственник фыркает, будто я несу чушь, но я продолжаю.

– Ей казалось, что я разговариваю с псом? Да. Хотя я неоднократно говорила ей, что это не так. Извините, если я пыталась использовать его, чтобы помогать ей время от времени.

– Ты имеешь в виду, помогать себе, – говорит младший, но столь же полированный родственник Генри. – Если существует доказательство того, что ты манипулировала ею своим собачьим психологическим воздействием… – так сильно хмурится родственник, будто последствия слишком тревожны для такого названия.

– Что? – спрашиваю я, сердце безумно стучит. Я не очень хочу выяснять, что будет, но я знаю: задир всегда надо прижимать. Ты не можешь позволить себе страх. – Ну и что будет?

Клон Генри приподнимает брови, так, как я и ожидала.

Я фыркаю:

– Так я и думала.

Все смотрят на меня, но взгляд Генри ощущается, как шелковая лента на моей коже. Я не смею смотреть на него. Он бушует в аду своего мудачества и власти, что делает его…

Я вижу поднос с шампанским. Прохожу и беру стакан просто для того, чтобы чем-то занять паузу.

Тем более, это алкоголь.

Я сосредотачиваюсь на удержании Смакерса и потягивании шампанского, пока жду того, что должно произойти.

Генри и его клан находятся по другую сторону комнаты. Ошарашенные и, возможно, правда, поглядывающие на подсвечники. Здесь есть несколько больших подсвечников, все они хорошие и массивные.

Я удивлена, что Бернадетт финансировала так много больниц, а ее квартира была такой обветшалой. Удивлена, что она была кем-то из огромной родословной семьи, чьи лица красуются на сайтах учреждения. Я на самом деле удивлена, что, вообще, существуют такие сайты. Но, скорее всего, это не новость, это просто у меня аллергия на богатых персонажей.

На самом деле Карли была той, кто ввел меня в мир веб-сайтов учреждений Генри Локка вскоре после того, как я вернулась домой из хосписа и произнесла его имя.

– Постой. Генри Локк? – спросила она.

– Тут есть Генри Локк?

– Хах! – у Карли около пятидесяти разновидностей «Хах». Это что-то типа «Как можно быть настолько неосведомленной? Очевидно, можно!н А затемодин из вариантов «Хах!». Она разблокировала свой телефон и быстро передала его мне, и я увидела улыбающегося Генри в смокинге под руку с красивой темноволосой женщиной, одетой в Живанши.

– Так он сопровождал кого-то?

Она кидает на меня самый недоверчивый взгляд в мире.

– Генри Локк? Стархитектор? Международный член?

– Погоди, что?

Международный член – это наша шутка, которую мы используем, когда проходим мимо гигантских кранов от Locke Worldwide, которые видны с каждой строительной площадки. Уверяю вас, мы не единственные, кто так шутит. Не единственные, кто, смотря на логотип в виде кругов на фоне здания, видит совсем другой образ. И уж точно не единственные, кто смешно сочетает название крана с комментариями о «возвышении».

– Он и Бернадетт – те самые Локки?

– Как ты думаешь, сколько Локков финансируют Нью-Йоркские больницы?

Я сужаю глаза.

– Эм…

Она фыркает в отвращении к моему неведению о ведущих светилах Нью-Йорка.

Миллиардер Генри Локк – один из десяти самых завидных холостяков Нью-Йорка, согласно изображению, которое она показывает мне, сделанному на неделе моды в Нью-Йорке.

Судя по хмурому выражению лица, Генри столь же счастлив, что его назвали одним из самых завидных холостяков Нью-Йорка, сколь был счастлив, когда обнаружил мошенницу, разговаривающую с собакой в больничной палате своей матери.

– Самый завидный холостяк для мазохисток, – говорю я, передавая ей телефон. – Ты назвала его стархитектором?

– Это означает звездный архитектор, – сообщила она мне.

В общем, моя младшая сестра гораздо более увлечена Генри Локком, чем я.

Я допиваю последний глоток шампанского, когда команда адвокатов входит в комнату. Они не представляются, но я узнаю адвокатов, когда вижу их. Они занимают стол у камина.

Члены клана Локк занимают передние стулья, стоящие перед столом адвокатов. Мне же, с моим пушистым приятелем, достается позорная детская часть стола.

Все члены клана Локк в великолепных нарядах, и сами они невероятно красивы. У всех женщин потрясающие укладки, хотя, может быть, у них просто хорошие гены. Люди с хорошими генами, как правило, женятся на других людях с хорошими генами. И, в конечном счёте, спустя поколения рождаются дети, имеющие еще лучшие гены. А затем эти дети находят соответствующие пары.

Как носы у пекинесов, только еще лучше.

Так что я разрабатываю теорию, поскольку чтение завещания начинается с распределения денег с различных зарубежных банковских счетов.

Каждый раз, когда я надеюсь, что участь банковских счетов в завещании определена, появляются новые списки, которые начинает зачитывать адвокат. Какая-то клоунская машина с иностранными счетами.

Я на самом деле приятно удивлена, что Бернадетт не забыла о Смакерсе. Было бы здорово, если бы я смогла водить его к ветеринару с Парк-Авеню, который знает его с детства. И если будут деньги на его изысканную еду, я смогу покупать ее. Надеюсь, будет такой способ предоставления средств, где мне не придется взаимодействовать ни с одним из наследников Локк.

Адвокат переходит на недвижимость. Я достаю свой телефон и проверяю Твиттер. Это занимает вечность, после чего мы переходим к перечислению неоригинальных названий компаний. Похоже, империя Локков простирается по всему миру. Здесь Locke Companies, Inc., Locke Holdings, Locke Capital Group, Locke Asset Management, Locke Architectural Services и прочее.

Я нахожусь в середине важной операции, включающей в себя ретвит мема енота в юбке балерины, когда список неоригинальных названий компаний завершается.

– Смакерсу, чьи намерения и решения во всех вопросах будут истолкованы Викторией Нельсон.

Я поднимаю глаза, натыкаясь на десяток угрожающих взглядов. Кроме Генри. Человеку, вроде Генри, не нужно тратить энергию на такие вещи, как угрожающий взгляд. Он просто щелкает пальцами, и ты уничтожен.

Адвокат продолжает работу. Говорит что-то о сроке естественной жизни Смакерса или десятилетия, в зависимости от того, что наступит раньше, а затем что-то еще, еще, еще и еще.

– Это чушь, – Генри встает. – Я оспариваю все это. Все.

Адвокат поднимает руку.

– Генри, – говорит он успокаивающим и предупреждающим тоном. – Напоминаю, что любое оспаривание завещания сводит на нет положения о недвижимости и холдингах. По любому юридическому иску…

– Она не могла этого сделать, – говорит женщина.

Я встаю.

– Пожалуйста, может кто-нибудь объяснить…

– Да ладно вам, – говорит пожилой человек. – Вы точно знаете, что произошло.

Однажды по весне, после того, как умер мой отец, один из наименее плохих парней мамы взял нас на Какао-Бич, и ночью мы светили в дыры в песке, а маленькие крабы выскакивали оттуда. Мне кажется, я чувствую себя, как те страдающие от вспышек крабы, желающие сорвать с себя каждый дюйм своего панциря.

Но я не могу подчиниться этому инстинкту. Это только усугубит ситуацию.

Ты должна постоять за себя или хотя бы попытаться.

– Можно ли просто повторить последнюю часть? Все, что касалось Смакерса?

– Ты не понимаешь? – со стальным спокойствием спрашивает Генри. – Уверена, что не помогла Бернадетт написать завещание?

У меня тошнотворное чувство дежавю.

– Я бы никогда не сделала этого. Я даже не знала, что она, вы понимаете… – я жестикулирую в сторону люстры. Мой протест встречают насмешливые взгляды.

Младший, менее горячий Генри, вступает в действие.

– Может быть, Смакерс помог написать его. Разве Смакерс не продиктовал свою волю? – он имитирует в воздухе кавычки.

Пот стекает по моей спине.

– Слушайте, когда она попросила меня позаботиться о Смакерсе, она сказала мне, что оплатит расходы на его специальный салон и ветеринара. Так что если она оставила что-то для этого…

Глаза Генри холодно мерцают:

– Я бы сказал, контроль над многомиллиардным концерном в состоянии оплатить несколько подобных затрат.

Я хмурюсь, не уверенная: это шутка или что.

– Люди попадают в тюрьму за такие вещи, – говорит молодой родственник Генри.

– Попридержите свой пыл, Бретт, – говорит адвокат.

– Почему я должен придержать свой пыл? – рявкает Бретт. – Я не собираюсь терпеть это дерьмо!

– Это должен был быть ветеринар и прочее, – говорю я. – И ультра-пушистая укладка в модном салоне со свежим кроличьим мясом.

Но я что-то не вижу этих конкретных сведений, которые улучшили бы чье-либо настроение в этой комнате.

Генри смотрит мне в глаза:

– Ты пытаешься украсть компанию, которую основал мой дедушка. Как насчет того, чтобы не оскорблять наши умственные способности?

Одна из женщин Локков хватает руку адвоката:

– Собака не может контролировать пятьдесят один процент международного концерна, ведь так?

Пятьдесят один процент? Холодок пробегает по мне, когда реальность того, что происходит, накатывает на меня. Бернадетт оставила гораздо больше денег, чем на ветеринара и собачью еду.

– С мисс Нельсон, выступающей в качестве регента? – уточняет адвокат. – Может, ведь тогда это ничем не отличается от предоставления контроля ребенку с опекуном, действующим в интересах этого ребенка.

Контроль над корпорацией?

Бретт кидается в лицо некомпетентного и нелояльного к семье адвоката, передающего компанию мошеннице.

Он разблокировал режим взрывного урода настолько, что Генри приходится дернуть его назад и физически сдерживать его до тех пор, пока тот не успокаивается. Другой адвокат, адвокат по недвижимости, тоже отвечает на вопросы. Они спорят о каком-то моменте, опираясь на устав Локков. У всех он имеется на телефонах.

Я разглаживаю свое платье: простое, скромное платье, сшитое, чтобы сказать, что я невиновна, что я не тот плохой человек, о котором вы говорите. Я действительно не вру! Пожалуйста, поверьте мне. Хоть кто-нибудь. Как-нибудь.

Излишне говорить, что оно не придает желаемого эффекта.

Карли всегда находится в поисках способа заставить купить меня что-то красочнее пастели, хотя бы тона драгоценностей. Что-нибудь не серое, не черное или не коричневое. Я говорю, что не хочу, но правда в том, что я не могу.

Моя одежда для суда, когда мне было шестнадцать, была похожа на хребты Гранд-Каньона, выгравированные яростными ударами, бесконечными брызгами ненависти и насмешек. Прошло семь лет, нападки давно ушли, но одежда осталась.

Комната со злыми людьми. Как я вновь оказалась в таком положении?

У Генри снова появляется этот опасный блеск в глазах.

– Объясните, почему вы так сильно хотели получить опеку над собакой?

– Я хотела оформить опекунство, потому что я дала слово Бернадетт, плюс Смакерсу нужен хороший дом, – объясняю я. – Я, правда, просто ждала денег на причудливую еду и ветеринарные счета.

Генри достает свой телефон.

– Я звоню в полицию.

– Что? Что я сделала?

– Вы обманули уязвимого человека, – говорит он. – Вы притворялись, что можете читать мысли собаки, – он снова обращает свое внимание на телефон. – Гарри Ван Хорна, пожалуйста.

Это единственное, что он говорит в телефон. Потому что у таких людей есть друзья в отделе полиции.

Прямо как у Дэнниса Вудраффа и его семьи в Дирвиле. Локки могут даже знать Вудраффов или, по крайней мере, путешествовать в тех же кругах.

Лихорадочно прокручиваю завещание в своем уме. Бесконечный список компаний. Пятьдесят один процент. Что говорит о том, что Смакерс владеет или контролирует их все. Или мы оба.

Потому что я контролирую Смакерса.

Генри убирает свой телефон.

Я глубоко вздыхаю.

– Слушайте, ребята. Я здесь не для того, чтобы обобрать кого-нибудь до нитки. Честно! Я пришла сюда, потому что заветным желанием Бернадетты было сохранение образа жизни Смакерса, после ее смерти…

– Это все, чего ты хочешь? Ты готова подписать бумаги на этот счет? – рявкает Бретт.

– Возможно лишь назначение нового опекуна для Смакерса.

– Полиция уже едет, – говорит Генри.

Полиция. Смакерс начинает суетиться в моих руках. Я расслабляю свою смертельную хватку.

– Как насчет того, чтобы назначить тогда нового опекуна для Смакерса? – Бретт осматривает меня снизу-вверх. – Или же вы будете прекрасны в оранжевом. Малькольм, что скажете о регенте Смакерса, читающего его мысли из тюремной камеры?

Все говорят мне или про меня.

– Заставьте ее подписать что-нибудь… аффидевит… проверку на криминальное прошлое… – среди этой толпы молчит только Генри, смотрящий взглядом того малыша с фотографии, который о многом говорит.

Я цепляюсь за Смакерса, чувствуя, что против нас восстал весь мир. Даже Смакерс расстроен, хотя, подозреваю, это, скорее, от окружения незнакомых людей, они явно не рискнули бы погладить его.

– Давайте все выдохнем, – главный адвокат, мистер Малькольм, встает рядом со мной. – Все это приближается к принуждению. Контракт, созданный по принуждению, недействителен.

Все смотрят на Генри.