Текст книги "Самый завидный подонок (СИ)"

Автор книги: Анника Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава восемнадцатая

Вики

Новаторство заключалось в том, что многие люди в своих лучших выходных костюмах находятся внутри огороженного участка, занимающего почти целый квартал.

И камеры. Много камер.

Я посадила Смакерса на его длинный выдвижной поводок и позволила ему бегать и получать ласки от своих приспешников. Я улыбаюсь, смеюсь и осторожно надеваю свои солнцезащитные очки.

Но я не могу не думать о том, что задумал Генри. Что, если бы я сказала «да»? Мы бы сейчас были в отеле, а не здесь? Бабочки порхают в моем животе каждый раз, когда я смотрю на него.

Бретт подходит и дарит Смакерсу пластиковую писклявую лопатку синего цвета Локков, и все фотографируют его, бегающего с ней во рту.

Затем людям, занятым на объекте, выдают серебристую лопату с синей ручкой, и все они по очереди выкапывают немного земли.

Когда настает очередь Генри, он снимает пиджак, закатывает рукава рубашки и выкапывает огромный ком земли, отбрасывая его в сторону. Все аплодируют, а он стоит на солнышке со своей порочной улыбкой Генри Локка на миллиард долларов. Он воткнул лопату в землю, схватил пиджак и перекинул его через плечо.

Когда аплодисменты стихают, он бросает лукавый взгляд в мою сторону. Он делает вид, что заводит часы.

Он шепотом произносит одно слово. Бесконечно.

Мое лицо пылает. Но я только качаю головой. Словно мне все равно.

У Бретта своя фишка. Он держит Смакерса в руках так, будто они вместе орудуют лопатой. После этого люди подходят и гладят Смакерса. Я понимаю, что Генри никогда не гладил Смакерса просто ради удовольствия.

– Вы, ребята, купили ему маленькую лопатку в стиле Локков, – говорю я, когда мы возвращаемся в лимузин. – Мило.

– Я не шутил, – говорит он. – Я подожду.

– Чтобы я подошла и поцеловала тебя, – произношу я.

– И тогда сделке конец, Вики.

У меня пересыхает во рту.

– Я услышала тебя в первый раз, – я пытаюсь придумать, как сменить настроение. Я хочу поцеловать его. Прямо сейчас. В этом месте. – Ты не любишь собак?

Он хмурится:

– Я люблю собак.

– Я так не думаю. Единственный раз, когда ты гладил Смакерса, это… было для какой-то цели. Ты хочешь заставить его идти рядом или успокоить, или еще что-нибудь. Ты никогда не гладишь его просто так, ради забавы.

– Он всего лишь собака, Вики, – он не отрицает этого, и мне становится немного жаль его.

– Ты даже имени его почти не произносишь.

– Смакерс всего лишь собака, – он бросает на меня быстрый взгляд. – Так лучше?

– Собака, которой твоя мать оставила свою компанию.

– Ты думаешь, я ревную к собаке? Пожалуйста, Вики. Если бы я хотел прическу «взрыв на макаронной фабрике» и жить в женской сумочке, я думаю, что смог бы найти способ устроить это. В конце концов, это же Нью-Йорк. Вероятно, есть госпожа, которая сделает так, чтобы это произошло.

Я скрещиваю руки на груди:

– Знаешь, что мне кажется странным? Люди не очень переживают из-за того, что Смакерс управляет компанией. Они все, кажется, думают, что это такой пиар-ход.

– Многие видят в этом пиар-ход. Это связано с его подарком приюту для собак.

– И ты позволяешь им так думать.

– Да.

– Почему бы не сказать людям правду? – спрашиваю я. – За исключением… Я не знаю…

Он отвечает:

– Если только у нас нет более коварных планов избавиться от тебя?

Я ничего не говорю. Потому что, да, у него припрятан еще один трюк в рукаве? Жаль, что я не могу просто сказать ему: Не волнуйся, ты получишь компанию обратно.

Но как я могу ожидать, что Карли сдержит свое слово, если я не сдержу свое?

– Ты знаешь, сколько у нас людей? – к счастью, он сам отвечает на этот вопрос. – Непосредственно у нас работают триста сорок тысяч человек в десяти офисах по всему миру. Если считать поставщиков и субподрядчиков, то это вдвое больше. Это реальные люди с реальными жизнями, семьями и домами, люди, которые зависят от благополучия этой фирмы, чтобы платить за жилье и ставить еду на стол. Хочу ли я объявить, что за все это отвечает мальтийская болонка?

Я жду. Я знаю, что это риторический вопрос.

– Нет. Я не собираюсь будоражить компанию подобным заявлением. Я показываю им, что после смерти Бернадетт все остается по-прежнему. Я хочу, чтобы они ощущали силу, уравновешенность, трудоспособность руководства.

– Хорошо.

Я заставляю себя не смотреть на его руки. Я стараюсь не думать слишком сильно о том, что он заботится о людях. Или так сильно отличается от Денни.

Мы поздно обедаем в уличном кафе в Сохо. Это похоже на свидание. Он задает мне много вопросов о моей жизни и ювелирном бизнесе. Он, кажется, действительно интересуется производственной мастерской, и я раздуваюсь от гордости, говоря о ней, потому что это такое потрясающее место и удивительная группа людей.

Потом я вспоминаю, что он не мой парень. Он мне даже не друг. Он – богач, который думает, что я приду к нему и буду умолять трахнуть меня.

Я держу дистанцию.

Я гашу каждую искру, которая вспыхивает между нами. Иногда я чувствую себя Медведем Смоки [п. п. Медведь Смоки – талисман службы леса США], затаптывающим искры направо и налево. Слишком много, чтобы потушить.

День за днем.

В ожидании своего часа.

Хуже всего те моменты, когда он теряет бдительность и перестает быть любимчиком-плейбоем Генри Локком. Тогда все кажется реальным.

Это безумие, когда все ощущается реальным.

Это последний парень, которому ты когда-либо должна доверять или желать. Он дурачит тебя. Притворяется, что соблазняет тебя. И ты все равно хочешь его!

В последующие дни мысли после общения с Генри ежечасно искривляются и принимают новые запутанные формы.

Этот человек хочет показать мне все аспекты компании.

– Ты должна понимать суть вещей, чтобы проголосовать, – говорит он.

Это означает, что нас со Смакерсом заберут и отвезут в лимузине в другую часть Нью-Йорка или Нью-Джерси, где мы встретимся с людьми и узнаем новые вещи, которые делает гигантская компания.

Строительство оказывается небольшой частью деятельности Локков. Каждая из тех компаний, которые были перечислены в завещании, имеет свою собственную маленькую империю деятельности.

Генри работает в машине и обсуждает корпоративные дела по телефону с людьми, с которыми мы встречаемся. Он хорош в своем деле. Ему действительно не все равно. Это его новый метод обольщения?

Во время одной поездки мы осматриваем почти законченное здание, которое имеет нулевой «углеродный след» – оно нагревается и охлаждается с помощью подземной циркулирующей воды. Супер экологическое. Генри взволнован.

Это заразно.

В другой поездке мы осматриваем гигантский сборный завод в Нью-Джерси, где они делают части зданий, чтобы им не пришлось строить все на месте. Он так же взволнован этим. И это тоже заразительно.

– Откуда ты знаешь имена всех этих людей? – спрашиваю я во время одной из наших многочисленных поездок на лимузине.

– Я взял себе это за правило.

– Но как? Ты знаешь так много имен.

– Если это что-то важное, ты найдешь способ все запомнить, – говорит он.

– Птица, – бормочу я.

На его лице появляется веселая улыбка, которая всегда меня раздражает.

– Что ты сказала?

Я хочу схватить его за лацканы, притянуть к себе и сказать: «Да пошел ты!», губы в губы, а потом поцеловать.

Но я знаю, к чему это приведет.

Вместо этого я сцепляю руки на коленях и отворачиваюсь.

Самое худшее – это семейные чувства в «Locke Worldwide». Как будто они, действительно, одна большая счастливая семья с Генри Локком – сильным, свирепым лидером, человеком, который пойдет на край земли ради своих людей.

То, как он сражается за них, делает его вдвойне горячим. То, как он заботится о них.

Время от времени, разъезжая с Генри по пяти городам, посещая достопримечательности, встречаясь с сотрудниками, узнавая новые вещи в штаб-квартире Локков, я чувствую себя частью этой команды, частью семьи, за которую Генри борется и заботится.

Это опьяняет.

И это так предсказуемо. Так трогательно.

Не нужно иметь команду психоаналитиков, чтобы понять, почему это было бы дико привлекательно для меня, учитывая, что я так долго была одна, присматривая за Карли самостоятельно. Даже дома нас никто не защищал. Никто не сражался за нас.

Иногда, когда мы говорим о компании, я использую слово мы. Как будто я член семьи Локков.

Так здорово, что мы открываем офис в Рейли. Как идут дела с нашим предложением по стадиону? Ух ты, наша команда разработчиков вышибает дерьмо из этих придурков в «Dartford & Sons»!

Мне постоянно приходится напоминать себе, что я не член семьи.

Мы разъезжаем в лифтах, лимузинах и других замкнутых пространствах, и это захватывающе. Иногда наши взгляды встречаются, и Земля как будто замирает.

Мой вибратор неустанно работает по ночам.

Прошла неделя из 21-дневного периода на обдумывание, и мне просто хочется прикоснуться к нему. Даже если это будет просто его рука. Он неотразим, как кошачья мята. Как сверхзаряженный магнит. Или, может быть, как черная дыра, которая засасывает космические корабли и девушек, которые просто хотят, чтобы их любили и доверяли им.

Ни одна из его привязанностей не настоящая, вот что мне нужно помнить. В конце концов, он нанял частного детектива. Он думает, что я мошенница.

Я нечто гораздо худшее. Я Вонда О'Нил.

И снова я вспоминаю фотографию, на которой я улыбаюсь всему миру с такой надеждой, размноженную миллион раз через Twitter и Facebook с подписями «Я лживая шлюха».

Иногда, прямо перед тем, как выйти утром на улицу, чтобы встретить автомобиль, я произношу небольшую подбадривающую речь. Я напоминаю себе, что мне не нужна команда Локка.

Я управляю гигантской компанией и имею доступ ко всем деньгам, которые только могу пожелать. Я разъезжаю в лимузинах буквально с самым сексуальным мужчиной в Нью-Йорке, но почему-то я все еще та оголодавшая девушка, которая смотрит с улицы, прижавшись носом к окну пекарни, желая чего-нибудь.

Хотя бы крошку.

Генри похож на самого горячего и обаятельного продавца пылесосов, который когда-либо приходил к вашей двери. И вы приглашаете его войти, позволяете ему показать вам пылесос, насколько хорошо он очищает и как работают все насадки. И вы видите, что он любит этот вакуум, и его любовь к вакууму делает его безумно желанным. А вы, ребята, смеетесь и весело чистите ковер. И это очень мило.

И ты все время твердишь себе, что дело не в тебе – он просто хочет продать тебе этот пылесос. Это его единственная цель! Вот только вспоминать об этом становится все труднее и труднее.

Может быть, иногда, когда он мастерски меняет эту насадку своими удивительно умелыми руками… или когда он улыбается тому, что вы сказали, а вы смотрите в его великолепные голубые глаза и получаете это щемящее чувство в груди – в эти моменты вы начинаете верить, что, хотя он пришел продать вам эту вещь, возможно, вы ему начали нравиться.

Тогда вы ненавидите себя за то, что доверчивы, потому что, привет, он самый завидный подонок в Нью-Йорке, а вы даже не входите в топ-миллион холостяков.

На самом деле, ты едва ли подходящая холостячка для любого холостяка, если только холостяк, о котором идет речь, не является строчащим стихи служащим автостоянки с проблемами самооценки или младшим кондитером с восемью соседями по комнате и одержимостью видеоиграми, или поваром/музыкантом/студентом, не то чтобы это подводило итог моим последним трем годам знакомств.

***

Одна из самых трудных вещей в общении с Генри – это то, как он умеет проникать в меня и вытягивать из меня Вонду. Иногда провоцируя меня на это. Иногда он очаровывал меня своими вопросами, шутками и бесконечным интересом к моему мнению.

– Я знаю, что ты делаешь, – наконец говорю я ему за обедом, после еще одного дня, когда узнала, как удивителен «Locke Worldwide», после еще одного дня, когда стала свидетелем того, как он играет роль свирепого защитника, которым восхищаются все. Сегодня мы не взяли Смакерса.

– Помимо якобы поддельного соблазнения? – он разламывает пополам лепешку и протягивает мне большой кусок, потому что, оказывается, мы оба сильно любим лепешки.

Я беру ее, вспоминая, что он говорил о своих руках.

Больше понравятся, когда окажутся у тебя между ног. Ты придешь ко мне. Я доставлю тебе удовольствие. Я помечу каждый дюйм твоей кожи.

Излишне говорить, что у моего вибратора в последние дни было много работы.

Он изучает мое лицо с непроницаемым выражением. Он иногда так делает. Как будто он хочет узнать меня. Понять меня. Снова и снова я говорю себе, что это не реально, но это так приятно.

И я хочу поцеловать его. Я хочу нажать «ВПЕРЕД» для нас. Я хочу ударить по этой кнопке так сильно, чтобы он прилетел ко мне. Я хочу, чтобы он пометил каждый дюйм моей кожи. Я не знаю, что это значит для него, но я хочу этого.

– Ты знаешь, что я делаю? – спрашивает он. – И что же?

– Ты хочешь, чтобы я полюбила компанию так же, как ты, – продолжаю я беззаботным тоном. – Ты не можешь вырвать ее из моих цепких когтей, ты не можешь соблазнить меня, так что ты делаешь кое-что получше. Пытаешься вызвать жалость.

– Не стоит сбрасывать со счетов ту часть, где я тебя соблазняю. Это все равно произойдет.

– Эм, – произношу я, и внутри все сжимается. – Ты, наверное, думаешь, что все женщины готовы умереть за твои волшебные причиндалы.

– Не все, – небрежно отламывает он очередной кусочек лепешки. – Только те, с которыми я трахался.

Глоток.

– И к твоему сведению, твое соблазнение не преследует определенной цели. Я бы соблазнил тебя, даже если бы у тебя был только собачий галстук-бабочка на Etsy. Хотя, на самом деле, я должен сдать тебя за жестокое обращение с животными. Поэтому ты надела галстук на Смакерса?

– Ему нравятся его маленькие галстуки-бабочки.

– Поверь мне, – говорит Генри. – Ему не нравятся маленькие галстуки-бабочки.

– Я думаю, ты просто ревнуешь.

Его глаза сверкают:

– Ты так думаешь?

– Может быть, я сделала его для тебя.

– Моя шея очень толстая, – он понижает голос. – Тебе понадобилось бы много блесток.

Я фыркаю, но не смотрю на него. Я не хочу видеть, как его улыбка для камер направлена на меня.

– Ты пытаешься показать мне, насколько компания важна для всей твоей семьи. Чтобы я не разрушила ее. Ты думаешь, что я уничтожу компанию, но тебе не о чем беспокоиться. Все будет хорошо.

– Я не думаю, что ты уничтожишь ее, – говорит он тем голосом, который иногда использует, когда чувствует, что его информация имеет большое значение.

Я хочу ему верить. Его мнение стало для меня важным, как бы глупо это ни звучало.

Я хватаю последнюю лепешку.

– Прямо сейчас я думаю о том, чтобы уничтожить это. Ты не против?

Я поднимаю глаза и вижу, что он смотрит на меня своим невыносимо горячим взглядом. Что он видит? О чем думает?

Я немного отстраняюсь.

– Хрустящая, – говорю я. Моя вынужденная живость предназначена для того, чтобы скрыть безнадежное чувство.

Все становится еще хуже, когда он показывает мне свой самый любимый недостроенный проект: «Морено Скай», бутик-отель в Бруклине, который будет построен в кратере полуразрушенного здания. Он включает в себя множество элементов городских руин в дизайне.

Генри показывает мне опорные балки из восстановленного дерева, плиты восстановленных бетонных стен с граффити 1970-х годов.

– Все это оказалось бы на свалке.

Я провожу пальцем по надписи «Продолжай обитать» на синем.

– Разве люди так говорят?

– Вероятно.

Я понимаю, почему ему это нравится. Это место включает в себя много передовых принципов дизайна из того здания в Мельбурне, которое он так любит. Это можно увидеть по тому, как структура в основном состоит из зелени и привлекательных общественных и частных пространств внизу, а также по тому, как здание набирает массу по мере подъема.

Он показывает мне больше строительной площадки, как они превращают старое в новое.

– Это чертовски круто, – говорю я.

Он протягивает мне каску:

– Мы еще даже не вошли в здание.

– Должно быть, Калебу это не нравится, – говорю я.

– Мне практически пришлось отказаться от своего первенца, чтобы это произошло, – говорит он. – Управляя этим местом, я больше не могу проектировать и строить так, как раньше, или действительно пачкать руки на любом этапе, – он произносит последнее в задумчивом тоне. Как будто он скучает по этому. – Ты должна посмотреть сверху. Давай.

Мы поднимаемся по круглой бетонной лестнице на первый этаж, где будет вестибюль будущего здания. Сейчас это шумное, незаконченное пространство, полное мужчин и женщин, выполняющих разные работы – профессионалы, как он их называет.

С одной стороны – двухэтажная стена, обшитая пластиком. Когда здание будет закончено, здесь будет навесная стена, которая, по-видимому, будет полностью состоять из окон.

Он показывает мне еще старые бревна и искореженную арматуру, которые должны были бы отправиться на свалку, но Генри чувствует, что их можно было бы включить в мебель вестибюля – ему нужно получить пропускную способность, чтобы как-то понять это.

Вот как он это называет. Иногда мне нравится его жаргон.

Мы направляемся к «грузовому лифту», который не похож ни на один лифт, на котором я когда-либо ездила или хотела бы ездить.

Генри нажимает кнопку, прикрепленную к металлической катушке. Раздается визг и грохот, и наш транспорт прибывает.

– Давай же.

Мы заходим внутрь, и он поднимает нас вверх через кажущуюся бесконечной бетонную колонну, которая была бы совершенно темной, если бы не брызжущий временный свет, прикрепленный сбоку.

Страх пронзает меня во время долгих вспышек, когда я думаю, что свет может погаснуть: я не была готова к тому, насколько это будет похоже на колодец, не часть кабины, а то, как темно, и то, как мы закрыты темно-серыми стенами, и невозможно увидеть свет высоко вверху.

Я придвигаюсь поближе к Генри. Я так долго была напугана в этом колодце. Боялась умереть. Боялась позвать на помощь. Боялась, что Денни и его друзья ищут меня, боялась, что они доберутся до меня первыми, но так сильно хотела выбраться. Боялась этих звуков. Но больше всего я боялась темноты. Я сидела, свернувшись в маленький комочек. Я говорила себе, что если стану совсем маленькой, то даже темнота не сможет меня найти.

Лифт поднимается целую вечность, и я придвигаюсь еще ближе, наслаждаясь близостью Генри, его силой. Я говорю себе, что он просто продавец пылесосов, и он здесь не для того, чтобы я чувствовала себя в безопасности.

– Вики, – говорит он.

Я беру себя в руки. Он заметил, что я веду себя как ненормальная?

– Что?

– Ты снова будешь меня нюхать?

Я улыбаюсь:

– Просто немного трясет.

– Я забыл, что ты к этому не привыкла. Ты в полной безопасности, – он обнимает меня за плечи. – Лучше?

Я не знаю, что лучше – его рука вокруг меня или заявление о безопасности.

– Лучше, – говорю я.

– Я бы не посадил тебя сюда, если бы это было небезопасно. Я бы не стал этого делать.

Я киваю. Теперь это не лифт, это он делает странные вещи с моим телом. Его защита. Словно я одна из его людей.

– Но если ты хочешь понюхать меня, то можешь.

Я не хочу его нюхать. Я не хочу, чтобы теплая тяжесть его руки была такой приятной. Я хочу, чтобы он перестал заставлять меня чувствовать себя живой и счастливой. Я не хочу чувствовать душевный подъем, когда наши взгляды находят друг друга через переполненную комнату. Я хочу, чтобы он не восхищался Вондой во мне.

Я хочу, чтобы это не ощущалось так невероятно.

Я наклоняюсь ближе, крадя то, что мне не принадлежит. Моя голова не совсем на его плече – это трудно сделать, когда на тебе каска. Но близко к этому.

Он убирает прядь волос с моего плеча. Костяшки его пальцев касаются моего подбородка. Его прикосновение – как перышко. Едва ощутимо.

Но энергия пронзает мою кожу, распространяясь снаружи в виде ожога, как теплые пальцы, согревающие холодные, отдаленные части меня.

Я борюсь с желанием повернуться лицом к его руке.

– Ты выглядишь горячо в этой каске, – говорит он.

– Ты просто так это говоришь.

Но когда я поворачиваю голову, его взгляд темнеет. Тяжелеет.

Его голос понижается до рокота:

– Я не просто так это говорю, Вики.

О, я хочу поцеловать его. И, во всяком случае, шахта лифта, похожая на колодец, должна напоминать мне, почему у меня аллергия на богатых, влиятельных мужчин.

Его взгляд падает на мои губы. У меня колотится сердце.

Лифт со скрежетом останавливается.

Меня трясет, когда мы выходим на открытое пространство на двенадцать этажей выше Бруклина. И дело тут не в страхе.

Голубое небо парит над нами, и массивные бетонные столбы окружают нас, вытягиваясь вверх. Цепи со звеньями больше моей головы свалены в груды, а вокруг – нагромождение дерева и массивных металлических штуковин, похожих на странные Лего.

Я прохожу к дальней стороне к квадратной колонне. На бетонной поверхности – яркие каракули из баллончика. Не из 1970-х, а более современные. Здесь все новое. Необработанное.

Я касаюсь оранжевых каракуль, как будто это более увлекательно, чем королевские дети Англии, но на самом деле мне нужно находиться подальше от него, потому что я трепещу от ощущения его руки на моем плече. Невозможности когда-либо влюбиться в него. Думать, что он влюбится в меня.

Он подходит ко мне вплотную.

Я веду себя так, словно прослеживание изгибающейся линии пальцем ноги имеет неотложное значение.

– Словно Джексон Поллок прошелся здесь краской из баллончика.

– Вообще-то, это послание. Оно сообщает электрикам, где расположены провода сигнализации.

– Как ты можешь это читать? – спрашиваю я.

Он опускается на колени рядом со мной, и его темный пиджак натягивается на его крепких руках, когда он указывает на разные части.

– Это ориентировка. Вот здесь – просто замеры. Тот факт, что они оранжевые, означает любой вид телекоммуникаций, но это, безусловно, сигнализация.

Безусловно, думаю я. – Такой строительный ботаник.

Я стою, подавляя желание провести руками по его плечам, чтобы ощутить упругость тонкой ткани на крепких мускулах.

Он поворачивается и смотрит на меня, щетина на подбородке блестит на свету. Мое сердце застревает в горле.

Я заставляю себя снова посмотреть на каракули.

– Тебе об этом поведал цвет?

– Точно так же, как ты видишь на улице.

– Вы все тайно общаетесь друг с другом?

Он встает:

– Желтый – природный газ. Красный – электричество. Синий – вода.

Его близость действует на меня как наркотик. Мой взгляд падает на его губы, и я вздрагиваю.

– Тебе холодно?

Я не замерзла, но он снимает пиджак и набрасывает его на меня, обвивая мои плечи, и мне это очень нравится. Мне нравится, какой он теплый и мягкий. Мне нравится, как он поправляет пиджак, словно заботится о моем комфорте.

Я говорю себе, что его забота обо мне – иллюзия. Желаемые, волшебные, нелепые мысли.

Древние люди думали, что звезды образуют изображения лучников, медведей и гигантских ковшей, но можем ли мы быть честными хотя бы на мгновение? Это просто звезды. Они не образуют картинок, сколько бы глупых диаграмм вы не строили. Как самая глупая головоломка на свете.

Вот что я делаю с симпатией Генри. Рисую картины, которых там нет. Сложные схемы того, как он хочет меня. Но это кажется таким реальным.

Он плотно закрывает лацканы пиджака, его теплое дыхание обдает мой лоб.

– Я так рад, что ты смогла это увидеть.

Его нежный взгляд обжигает мою кожу. Будто он действительно смотрит на меня. А потом он улыбается.

Его глаза сверкают. Появляются неровные ямочки. Это улыбка Генри. Настоящая улыбка Генри.

Я вытягиваю руки из кокона пиджака и хватаю его за мягкую, теплую рубашку, притягивая его к себе.

Я целую его.

Бум. Он углубляет поцелуй. Мой поцелуй был мягким, но его – грубый и дикий. Другой рукой он обхватывает мою щеку, кончики пальцев дрожат от энергии там, где они касаются моей кожи.

– Вики, – урчит он. Он оттесняет меня назад к массивной бетонной колонне.

Каска падает мне на глаза.

– Нет, нет, блядь, – хрипит он, срывая ее с моей головы и перекидывая через плечо.

Потому что он хочет меня видеть.

Где-то позади нас раздается шлепок и более мягкий шлепок, когда каска останавливается. Я едва слышу его из-за бешеного стука пульса в ушах.

И я хочу его так сильно, что меня трясет.

Он сжимает мой хвост в кулак. Мое дыхание прерывается, когда его пальцы скользят вверх по моему горлу, к нежной нижней части подбородка. Его прикосновение обжигает меня.

– Генри, – говорю я, дрожа всем телом.

– Мне чертовски нравится видеть, как мое имя срывается с твоих губ, – его голос прерывается.

Я беззвучно произношу его имя: Генри. И снова, Ген…

Он не дает мне договорить. Мои губы все еще открыты, когда он целует меня, отчаянно, с яростью тысячи бессмысленно кружащихся звезд.

Он запускает руку мне в волосы, обнимает меня за затылок, прижимая спиной к прохладному бетонному столбу.

Я чувствую, как он прижимается к моему животу, огромный и твердый. Я хочу обвиться вокруг него, раствориться в нем. Чтобы уничтожить себя в нем.

Его дыхание прерывистое, когда он наклоняется, чтобы наши губы оказались на одном уровне. Я протягиваю руку ему за спину, кладу жаждущие руки на его теплую, твердую спину, слегка впиваясь пальцами.

Он рычит, осыпая поцелуями мою щеку, шею, прежде чем снова завладеть моими губами.

Прохладный ветерок ласкает мои обнаженные ноги, но под одеждой по спине струится пот.

Все здание, кажется, раскачивается в такт моему грохочущему пульсу, в такт Генри, прижимающемуся ко мне.

Где-то внизу по улице грохочут грузовики и легковые автомобили, и на гудки отвечают другие гудки.

На нем все еще надета его собственная каска. Это чертовски сексуально.

Его дыхание становится прерывистым, когда он проводит руками по бокам моих бедер, вверх и вниз.

– Ты и твои гребаные юбки, – говорит он так, будто мои гребаные юбки – это нечто потрясающее.

Без предупреждения он хватает меня за задницу, крепко сжимает пальцами, как стальными тисками. Он толкает меня к своей твердой, как камень, эрекции, и я задыхаюсь, когда ощущаю его размер через нашу одежду.

– Ты чувствуешь это? – рычит он, прижимаясь ко мне, пульсируя напротив меня. – Вот как ты влияешь на меня каждый гребаный день. Проклятье! Ты уже чувствуешь себя хорошо.

– О боже, да, – выдыхаю я. Он прижимает меня сильнее. Его вес кажется удивительным. Я задыхаюсь, когда он целует меня в щеку, в шею. Каждый раз, когда он двигается, давление между моими ногами меняется, и моя боль нарастает.

Я задираю его рубашку, вытягивая ее из брюк. Наконец я добираюсь до его теплого пресса. Прижимаю к нему руки. Я теперь вор: беру то, что мне не принадлежит. Поглощая его живот, жесткие волоски на мышцах.

Мне все равно, если это уже не реально. Все выглядит достаточно реальным.

– Я так долго представлял себе это, – говорит он, отстраняясь и тяжело дыша.

Я вздрагиваю, когда он проводит кончиками пальцев по моей груди, обтянутой свитером.

– Эти пушистые свитера.

– Сними его с меня, – говорю я. – Позволь мне посмотреть, как ты расстегиваешь его. Как и раньше. Как ты начал это делать раньше.

– Ты об этом думала? – спрашивает он. – Удовлетворяла себя?

– Да, – выдыхаю я.

Его пальцы дрожат, когда он расстегивает жемчужные пуговицы свитера. Мне нравится, что он дрожит.

– Тогда задери юбку, – говорит он.

Я наклоняюсь и поднимаю ее, выворачиваю наизнанку, собирая на талии.

Он толкает накаченное бедро между моих ног.

– Объезди его. Двигайся. Ты мне нужна чертовски мокрой.

– Я не знаю, как сильно я еще могу промокнуть…

– Объезди его, – рычит он. Он вращает бедрами, набирая ритм. Я подстраиваюсь под его движения, двигаясь, пока он расстегивает кофту. Это немного смущает, но мне так хорошо.

– Сильнее, – шепчет он мне на ухо. – Если ты хочешь, чтобы я расстегнул эти изящные пуговицы, ты должна выполнить свою часть работы, – он раздвигает мои ноги шире. – Объезжай.

Я делаю это. Удовлетворенный, он снова обращает свое внимание на пуговицы.

– Я иногда смотрю на эти пуговицы… черт, – выдыхает он. Как будто он потерял способность рассуждать здраво. Он целует меня в лоб. – Ты наблюдаешь за мной? – его пальцы, как нежные паучки на моем животе, расстегивающие предпоследнюю пуговицу. Предпоследняя пуговица. – Как я раздеваю тебя. Ты смотришь?

– Смотрю, – говорю я.

– Это то, что я делаю, когда ты мастурбируешь? Не пытайся сказать мне, что это не так, – он знает, что это так. Он расстегивает последнюю пуговицу. Мой свитер распахивается.

Его бедро между моих ног доставляет тупые волны наслаждения. Он сжимает в кулаке центр моей майки, используя ее, чтобы втянуть меня в более быстрый ритм.

– Мне нравится, как ты двигаешься на мне, – он перемещает ладони вверх по моей груди, скользя по белой ткани. – Так? – спрашивает он. – Это то, что я делаю дальше?

– Дальше, – я тяжело дышу, – ты делаешь со мной все, что захочешь.

Его смех грохочет мне в ухо. Он обхватывает пальцами верхушки чашечек бюстгальтера и рывком опускает их вниз. Я задыхаюсь от ярости этого движения. Мои груди сотрясаются и освобождаются.

– Господи, ты горячая штучка, – говорит он. Он сбрасывает каску и грубо целует меня, потом отстраняется, тяжело дыша.

– Следи за моими руками, котенок, следи за тем, что я делаю с тобой, – он прижимает ладони к моей груди, шершавые и теплые. – Такая чертовски сексуальная. Моя сперма будет хорошо смотреться здесь. На таких красивых сиськах. Ты выглядишь такой чопорной и правильной, что мне хочется развратить тебя. Хочется разгадать тебя. В тебе так много слоев, и я собираюсь трахнуть их все.

Комментарий о слоях посылает мгновенную тревогу, но затем он щиплет мой сосок, и огонь проходит сквозь меня.

– Такой властный, – мое дыхание учащается. Город расстилается под нами, словно другой мир, другое время, головокружительное и немного нереальное.

– Почему ты остановилась?

– Мне нужно кое-что еще, – говорю я. – Но разве здесь не слишком открыто?

– Тебя никто не видит, кроме меня, – говорит он.

Думаю, что это может быть правдой. Я не знаю, как к этому относиться. Он проводит подушечками пальцев по моим губам. Нас разделяет похоть.

– Открой.

Я смотрю на него, костяшками пальцев касаясь его стального пресса.

– Я достаточно мокрая, так что проблем не будет, – говорю я.

– Детка, – это слово слегка касается моей щеки. – Ты не единственная, кто дрочил от того, что могут сделать эти руки, – он скользит большим пальцем по моей нижней губе, оттягивая ее вниз. – Открой.

Я открываю рот, и он просовывает два пальца между моих губ.

– Соси. Смочи их хорошенько. Этими пальцами я собираюсь трахнуть твою киску.

Жар простреливает сквозь меня, когда я обнимаю его выпуклость, посасывая его пальцы, проводя по ним языком. Он засовывает их внутрь и вынимает, наблюдая за мной.

– Вот так ты будешь сосать мой член, когда придет время. Помимо того, что сожмешь у основания и слегка задействуешь зубы. Попробуй.