Текст книги "Свои люди"

Автор книги: Анна Сохрина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Работаю еврейкой

Самая короткая дорога к антисемитизму – это работа в еврейской организации…

Я бы не вспомнила эту шутку моего старого приятеля Сёмки Венцеля, оброненную как-то по случаю, если бы судьба причудливым изгибом не занесла меня в Германию, заставив поработать в одной еврейской организации.

– Так кем ты сейчас работаешь? – недоумённо спрашивали меня подруги.

– Работаю еврейкой, – так же недоумённо отвечала я.

– И платят? – удивлялись они.

– Платят, – удивлялась я.

В действительности же наша контора напоминала мне советский дом культуры, только с сильным еврейским акцентом.

Все кружки и клубы у нас еврейские. Ветераны Великой Отечественной войны – евреи, поэты и прозаики из литературного кружка – евреи, художники – тоже наши люди, юные шахматисты, само собой, шахматы – вообще традиционный еврейский жанр. Ну, а про клуб одесситов и говорить не приходится. Как заметил популярный сатирик – в связи с массовым отъездом евреев из Одессы политическая и сексуальная жизнь города сильно снизилась.

Когда потерянные от переезда в чужую страну и незнания языка пожилые евреи возникали на нашем пороге – они успокаивались. В каком-то смысле наша контора обладала расслабляющим эффектом. Во-первых, здесь все говорили по-русски, что сразу радовало, и ты мог не стоять соляным столбом, с ужасом вслушиваясь в непонятную чужую речь, а во-вторых, здесь были клубы по интересам. У нас можно было найти единомышленников, что в эмиграции особенно важно.

Я занималась культурой для русских евреев. Устраивала музыкальные, литературные и прочие просветительские вечера. «Несла культуру в массы», – как сказал бы тот же Сёмка Венцель. И в принципе была довольна, особенно когда вечер удавался и мои старички уходили от меня довольные.

Самым сложным народом оказались литераторы. «Кружок при синагоге, а амбиции как при Союзе писателей», – сформулировал мой приятель. Чувствуя во мне коллегу по производственному цеху, свободные авторы завалили меня огромным числом толстенных рукописей. Большая часть из них не выдерживала никакой критики.

Если человек всю жизнь проработал инженером по технике безопасности где-нибудь в Черноголовке, а на старости лет, обеспеченный социалом и обилием свободного времени, стал писать роман – убеждённый, что это, конечно же, «Война и мир» и «Анна Каренина» вместе взятые… То чтобы с ним разговаривать, надо обладать квалификацией психотерапевта. Я поняла это не сразу.

Вовлечённая в дискуссию, по простоте душевной сказала какие-то профессиональные слова, что, мол, автору неплохо поучиться грамотному русскому языку, а данная рукопись имеет такое же отношение к литературе, как я к балету Большого театра. И осеклась… Был страшный взрыв негодования, обвинения и сердечный приступ. После этого я стала осторожнее.

– Кто из вас более великий, рассудит время, – улыбалась я очередному автору. – А литературный вечер в принципе сделать можно. Но не сейчас, позже… Знаете, в этом месяце сплошь еврейские праздники.

– Снимаем нагрузку с больничных касс, – сказала я своему начальству. – Пусть пишут. Очень полезно, особенно в преклонном возрасте. Будет меньше инфарктов и инсультов.

Со временем я литераторов просто полюбила. Абсолютно самодостаточны. Никакой с ними возни – сами пишут, сами читают, сами слушают.

Труднее было с учёными – те всё норовили позвать на лекции по квантовой механике. А у меня в школе и с арифметикой было плохо.

Ветераны – те каждый год 9 мая праздновали День Победы над фашистской Германией. Выпускали стенную газету на русском языке с фотографиями. Надевали ордена и ездили на братское кладбище с ветеранами-немцами. Очень трогательно, я вам скажу. Им всегда было о чём поговорить.

Одна активная ветеранша к 9 мая написала сценарий празднования Дня Победы. Шеф собрал всех творческих работников у себя в кабинете на обсуждение. Сценарий был написан в лучших традициях концертов после партийных съездов. Здесь было всё – и песня «Стоит над горою Алёша – в Германии русский солдат…» и танец «Яблочко» в исполнении детского еврейского танцевального коллектива, и громкое декламирование стихов известных советских авторов. В общем, сидя на этом творческом совете, я больше всего боялась расхохотаться в голос. Смех просто душил меня.

Если учесть, что место действия – центр Берлина, Германия, здание синагоги, 2002 год – то градус абсурда, комичности происходящего приближается к запредельному.

Так вот, идёт эта дискуссия о победе над Германией, а в это время в кабинет заглядывает кудрявая голова и кричит:

– Мацу привезли! Все на разгрузку!

Конечно, жанр, в котором мы все здесь живём – это трагикомедия. При приёме в еврейскую общину одна дама воскликнула:

– Как это вы мне не верите?! Христом-Богом клянусь, я еврейка!

А на одном бурном собрании, где, как водится, все переругались и так и не смогли ни о чём договориться, мой седовласый сосед вздохнул с библейской грустью:

– Как с ними говорить? Рука руку моет, и обе грязные…

А недавно мне позвонила одна знакомая ещё по Питеру журналистка, она живёт в Мюнхене и работает в Толстовском обществе. Мы с ней долго проговорили.

– Я работаю русской, а ты еврейкой, – подытожила она.

Летом нашей конторой была организована прогулка на корабле по реке Шпрее для еврейских активистов. «Вот, вот, вот, идёт еврейский пароход – боцман, лоцман, Кацман…» Активисты долго перезванивались, обсуждали, кто берёт какую еду, а любое еврейское мероприятие, по моему опыту, начинается с обсуждения меню. Хорошо, если после долгих споров на эту тему останется время для уточнения сути самого мероприятия. Так вот народ на прогулку подобрался всё больше днепропетровский и черновицкий, а там с едой всё обстоит серьёзно. И на корабль были загружены огромные баулы со всевозможными припасами для культурного отдыха. И только наши люди решили слегка перекусить, выпить, а затем и потанцевать вволю, для чего принялись не спеша расстёгивать на летнем солнышке молнии у баулов, как появилась худосочная официантка с белобрысым шефом и на чисто немецком заявила, что всю еду и напитки необходимо покупать в корабельном буфете. А приносить съестное и выпивку на корабль нельзя.

Активисты так и застыли над надкусанными бутербродами с копчёным салом. Праздник грозил быть испорченным.

– Так у нас еврейская организация, – нашёлся кто-то. – Нам нельзя, у нас здесь всё кошерное…

Пристыжённые немцы удалились, а активисты достали из баулов кошерную водочку и продолжили гулянье. Танцевали с таким чувством, что одна дама из старой эмиграции угодила в стеклянную витрину и разбила её.

Опять прибежали немцы.

– Да заплачу я им, заплачу, – замахала она рукой, оттирая потёкший грим с лица. – Пусть отвалят…

– Конечно, заплатит, – сказала моя соседка. – Да она, если захочет, может купить этот пароход вместе с официанткой, всё пароходство и реку Шпрее в придачу…

– Ну это, пожалуй, вы преувеличиваете, – вежливо возразила я.

– Преуменьшаю! – захохотала дама.

Вот и я не знаю, преувеличиваю я или преуменьшаю, описывая картинки своей жизни «работая еврейкой».

– Послушай, и чем ты там занимаешься, – недоумевал, вальяжно развалясь в кресле огромного кабинета с видом на Неву, мой питерский издатель, друг мятежной юности. – Мелкий служащий при синагоге…

Я не стала ему ничего объяснять. Потому как здешнюю жизнь, как и любовь, объяснить нельзя.

Корабль плывёт…

Моя эмиграция. Повесть

Светлой памяти моего дедушки Фаддея Моисеевича Эльконина посвящаю эту повесть

Глава первая. ОТЪЕЗД

Первые месяцы эмиграции мы жили на еврейском кладбище. На краю большого тенистого парка стояли три двухэтажных домика. В первом отпевали покойников, во втором хранили гробы, мётлы, тряпки и прочий кладбищенский инвентарь, ну а в третьем жили мы.

Кладбище, особенно старая его часть, представляла собой ухоженный тенистый парк, и когда я распахивала окно, в комнату врывались ароматы цветущей сирени, жасмина, свежей зелени – запахи молодой и прекрасной весны. Я застывала в недоумении… Где я? Что я? Зачем?

Это «зачем» было самым трудным.

– Немцы зарыли живьём мою бабушку, – сказала мама. – А ты хочешь, чтобы я ехала жить в Германию?

В Германию два года назад уехали мои тётки, увезя с собой стариков, мужей и детей. Я хорошо запомнила их отъезд. Провожающих собралась целая толпа. Одна тётка была учительницей музыки, другая – участковым педиатром, мужья где-то успешно инженерили, сыновья и дочки учились. Словом, провожать пришли все – и ученики, и родители, и бывшие однокашники, и соседи, и благодарные больные, и друзья, и остающиеся пока (надо же быть полным идиотом, чтобы оставаться в этой стране, когда все уже уехали!) родственники. Группа образовалась пёстрая, разношёрстная, шумная. Все говорили разом, перебивая друг друга, восклицали, задавали вопросы и, не дослушав, опять говорили. Тихо плачущую бабушку Басю вели под руки старухи-соседки.

Куда их провожали? В новую жизнь. Какую? Очевидно, прекрасную. С магазинами, огромными, как дворцы, где есть всё и куда можно ходить как в музей на экскурсию. В города, где улицы моют шампунем, как пол в квартире, где больницы для стариков светлы и просторны, медсёстры заботливы, а доктора прописывают любые импортные лекарства.

Их провожали на Запад. Для советского человека этим было сказано всё. Вдоль огромной горы баулов и чемоданов неторопливо, степенно, держа осанку бывшего кадрового офицера, прогуливался дедушка Яша с удочкой в руках.

Зачем на восьмидесятом году жизни потащил он в чужую страну из разорённого ленинградского гнезда, в котором прожил большую часть своей сознательной жизни, чёрные и счастливые дни, родил и поднял детей, – из всего того, к чему прикипела, приклеилась намертво душа, что пришлось раздарить, продать за бесценок чужим людям или просто бросить, – удочку?!

Удочка не входила ни в один приличный чемодан. Тётка громко охала, пила валерьянку, что-то вытаскивала и с размаху садилась на непокорную незакрывающуюся крышку, опять что-то доставала и откладывала, утирала слёзы и опять садилась… О какой такой удочке могла идти речь? Когда пришлось оставить даже лучшее, любимое, заработанное потом и кровью? Но дедушка стоял на своём. В день отъезда старик вышел из подъезда своего дома и в последний раз оглянулся на пустые, тёмные окна – в руках его была удочка.

Забегая вперёд, скажу, что в Германии ему ловить рыбу не разрешили: нужно было сдать какой-то экзамен, который на чужом языке, естественно, был не под силу…

Впрочем, вернёмся ко дню отъезда.

– Яша, а где мой паспорт? – изредка спрашивала плачущая бабушка Бася. Но её никто не слушал. Обещания, пожелания, поцелуи, слёзы, прощальная неразбериха…

– Скорый поезд Санкт-Петербург – Берлин отправляется через три минуты от платформы… – прозвучало из громкоговорителей.

Стремительно схватив два чемодана и маленькую дочку под мышку, тётка ринулась в поезд. Тщательно складываемый багаж грузили в такой спешке, что когда поезд отошёл, один баул так и остался стоять на платформе сиротливым укором.

– Яша, а где мой паспорт? – ещё раз спросила уже приходящая в себя бабушка, когда поезд набрал скорость.

Перерыли все чемоданы, перетряхнули карманы, сумочки, свёртки – паспорта нигде не было. Он остался лежать на самом видном месте, на столе в покинутой ленинградской квартире. Бабушку Басю ссадили в Бресте, и один из её племянников фантастическими оказиями досылал ей паспорт с немецкой визой.

– Только бы стариков довезли. Лишь бы они дорогу выдержали… – сказал кто-то на перроне.

Но Бог помогает евреям. Старики, взрослые и дети благополучно добрались, отдышались, устроились и стали слать разноцветные открытки с видами старинных немецких замков.

«Ходили на “шперу”[5]5
  «Шпера» – дни, когда немцы выставляют за порог своих домов ненужные вещи.


[Закрыть], – писала в одной из них моя тётка. – Соседи из Бердичева нашли в мешке норковую шубу с оторванной пуговицей. Шубу послали своим родственникам в Бердичев, а те продали за миллион». И далее следовал вывод: «Ну и придурки эти немцы, посмотрела бы ты, что они выбрасывают. У нас такое в лучших магазинах продают. Уму непостижимо…» Что за придурки эти немцы – звучало рефреном. Зачем они нас берут? Ну, хорошо, молодых, работоспособных – понятно. А стариков, больных? Грехи замаливают?

– Восстанавливают еврейское поголовье, – желчно замечал кто-то, – довоенный уровень. Ну а потом…

– Бомба не падает в одну и ту же воронку, – парировали оптимисты.

Многое из открыток стало понятным лишь на месте. Эмиграцию невозможно описать, эмиграцию надо пережить. А оттуда, из осыпающегося на глазах Ленинграда, пышно переименованного в Санкт-Петербург, многое оставалось непонятным.

Да и собирались ли мы ехать? В общем-то, нет. Профессия, друзья, работа мужа… Правда, записная книжка катастрофически худела, рядом становилось пустынно – поднимались и уезжали целые еврейские кланы. Зато ширилась география – ленинградские адреса становились американскими, израильскими и, наконец, германскими.

– Куда? К немцам?! Да я туда в жизни не поеду, – отвечала я на уговоры тётки. – А ты подай документы вместе с нашими. Пусть лежат – кушать не просят.

Мне надоело сопротивляться. Я отдала тётке какие-то бумажки, расписалась, где надо, и забыла об этом. Разрешение лежало в столе. Оказалось, оно спасло нам жизнь.

Муж занимался бизнесом. Он был профессионалом в своём деле и неплохо зарабатывал в последнее время. И, как следовало ожидать, вскоре дверь его кабинета распахнули непрошеные гости.

– Будешь платить нам десять тысяч зелёных в месяц, – сказал бритоголовый в кожаной куртке, под которой угадывались хорошо тренированные мышцы.

– Где я их возьму? – возмутился муж. – Откуда?

– От верблюда. Жену, детей живыми захочешь видеть – найдёшь.

Таких денег ни в фирме, ни в семье, естественно, не было. Миф о богатом еврее был явно преувеличен. Муж и в самом деле задумался.

– Ну что, клиент, дозрел? – спросил тот же бритоголовый уже по домашнему телефону. – А то смотри, сделаем как Лившица.

Весть о кровавой драме Лившица месяц назад облетела всех наших знакомых. Лившица с четырёхлетним сыном рэкетиры застрелили на собственной даче. Его жена с дочерью остались живы лишь благодаря счастливой случайности.

Я бросилась по журналистским связям. Друзья-документалисты отвели к высокопоставленным милицейским чинам. К нам в дом пришли два малоразговорчивых типа в штатском, сунули в телефон какой-то проводок, присоединили к нему допотопный магнитофон и, сделав серьёзное лицо «при исполнении», сказали:

– Будут еще звонить и угрожать – записывайте. Запись угрозы – вещественное доказательство.

– Но мне надо гулять с ребёнком. Я могу выходить на улицу? Меня не возьмут в заложники?

– Возьмут в заложники – будем действовать более решительно.

Я всё поняла и по сей день считаю, что честно получила статус беженца, дающийся в Германии евреям. Из Петербурга мы просто убегали, как настоящие беженцы – с детьми и двумя чемоданами. Речь шла уже не о накопленном добре, не о разлуке с тем, что дорого, просто о жизни.

И только здесь я мысленно поблагодарила свою мудрую и дальновидную тётку, которая мощным инстинктом, тысячелетними генами народа-изгнанника, вовремя почувствовала во всё разрежающемся российском воздухе смертельные флюиды опасности и поняла, что с насиженных мест надо подниматься, подниматься во что бы то ни стало.

Глава вторая. ХАЙМ

Итак, мы жили на еврейском кладбище. Это была большая четырёхкомнатная квартира с общей кухней, ванной и туалетом, каждая семья занимала одну комнату. Общежитие на кладбище считалось чуть ли не лучшим в городе среди нашей эмиграции, хотя слово «кладбище» многих шокировало.

– А что? – неизменно отвечал наш сосед. – Покойники ведут себя спокойно.

Вообще «хаймовский» (общежитский) период в жизни – это особая глава, пожалуй, наиболее сложная и драматичная, родившая немало мифов и баек, своеобразного фольклора нашей эмиграции. Эти байки приятно рассказывать друг другу уже позже, переехав и обустроившись в квартирах. А приехать в чужую страну, чтобы жить лучше, и сразу же попасть в общежитие, это, я вам скажу, серьёзное испытание…

Во-первых, как выяснилось, все мы от коммуналок отвыкли. Они остались немеркнущими воспоминаниями детства и юности. Как правило, любая еврейская семья, отказывая себе в последнем и работая на трёх работах, всё-таки скапливала необходимую сумму и въезжала в кооперативную квартиру, потому как ждать милостей от государства не приходилось.

А во-вторых, и это было самое главное, – с соседями по хайму могло не повезти. В городе были общежития, где бок о бок жили беженцы всех видов и мастей в буквальном смысле этого слова, как говаривала моя бабушка, «каждой твари по паре». А в реальной жизни это означало, что справа жили негры из Заира, слева – иранцы-коммунисты, у входа боснийцы, больше похожие на цыган, через дверь – поляки и албанцы, напротив – алжирцы, ну и, наконец, наши люди – евреи.

Представьте себе рафинированную московскую семью консерваторского профессора: «Мальчик не может без инструмента! Лёве нужно каждый день заниматься, тренировать пальцы», – и ораву грязных, орущих, плюющихся и хватающих всё, что плохо лежит, цыганских детей боснийцев. А к этому ещё и общая кухня, во всём великолепии пышного букета кулинарных запахов.

– Боже мой, Софа, да что же эта иранка варит?! Задохнуться можно. Такое и в зоопарках не едят!

А общий туалет с ванной:

– Лёва, сыночка моя, об одном прошу – ничего не трогай! Ты заболеешь. Здесь же всюду инфекция!

И как завершающий аккорд под вечер на коммунальной кухне звучало:

– Зяма, куда ты меня привёз? – кричала медленно покрывающаяся красными пятнами Софья Марковна. – Это культурная страна? Это же нечеловеческие условия жизни. Иди сейчас же в синагогу и скажи им, что ты в Москве кафедру оставил. Ты не какой-нибудь там из местечка Нижние Хвосты. Ты доцент! Твой сын подаёт надежды. Скажи им, что ты в Москве выехал из трёхкомнатной квартиры в сталинском доме 120 метров. Зачем нас сюда звали?

И бедный Зяма бежит в синагогу в социальный отдел, где всё переслушавшие и перевидавшие подобных доцентов, профессоров и всевозможных лауреатов девочки-работницы популярно разъяснят, что в Германию его никто не звал – ему «дали разрешение» (чувствуете разницу?), а общежитиями ведает город. Что синагога и рада бы селить вновь прибывающих членов общины в лучшие условия, но не имеет возможности, что у них есть семьи с парализованными стариками и грудными младенцами, которые живут в крохотных каютах на корабле, где весь «социал» забирают, а кормят «по звонку», и всё сыром и колбасой, о которой так мечтали в Союзе, но которая через неделю такой жизни встаёт колом в горле. А ещё есть спортивный зал с занавесками, где на 12 семей одна электрическая лампочка, и если кто-то выключает свет, то все ложатся спать. Синагога всё знает и ничего не может изменить. Не нравится – езжайте назад на свою кафедру! У синагоги есть только одно общежитие на кладбище – там все места уже заняты! О! Нам, конечно, повезло. В день нашего появления в Кёльне одна из комнат освободилась, какая-то еврейская семья с кладбища съехала.

Нашими соседями по общежитию были очень разные люди. Ко времени моего вселения три семьи сидели на чемоданах, страстно желая покинуть опостылевшее общежитие и зажить по-человечески в квартирах. А ещё три семьи сидели в «низком старте» под единственной лампочкой спортивного зала или в тесных каютах корабля, плывущего в никуда на мутных волнах Рейна, и так же страстно мечтали занять их освободившееся место. И пока свершался этот непонятный постороннему взгляду круговорот воды в природе, я познакомилась и с теми и с другими. И, как пишут стареющие дамы в мемуарах: перед моими глазами прошла целая вереница образов.

Образ первый, который я окрестила «ситуация-перевёртыш». В России мы были евреями, а значит, людьми второго сорта. Большинство к этому привыкло и относилось стоически, как к плохой погоде. Не будешь же сетовать, что на улице снег с дождём? Ходило много похожих анекдотов.

Еврей пришёл устраиваться на работу:

– Здравствуйте! Я дизайнер.

– Да, вижу, что не Иванов…

Или поступают два абитуриента в университет – Иванов и Рабинович:

– Иванов, в каком году была Великая Отечественная война с Гитлером?

– В 1941–1945.

– Правильно!

– А ты, Рабинович, назови имена и даты рождения всех погибших в этом жестоком бою.

Анекдоты отражали жизнь. Так оно и было, а юмор – защитная реакция любого здорового организма. Может, поэтому и большинство писателей-сатириков советского периода – евреи? Но были вещи и посерьёзнее, отражавшие суть национального характера – во что бы то ни стало дать детям образование. И каждая еврейская мать, стоя над школьными тетрадками сына, обычно говорила:

– Ты должен учиться лучше Иванова-Петрова. Чтобы поступить в институт, ты должен знать в три раза больше.

Это приводило к результатам. «Контингент флюхтлинг», приехавший сегодня в Германию, насчитывает 72 процента людей с высшим образованием. Какое ещё национальное меньшинство может этим похвастать?

Но я отвлеклась. И хочу вернуться в старые времена, когда мы всё ещё были «там», жизнь худо-бедно текла своим чередом, Союз ещё не развалился и мы жили среди русских, украинцев, белорусов, казахов… Дети вырастали, влюблялись… И не всегда в того, кого хотели мама и папа. Одним словом, в эмиграцию приехало много смешанных семей.

Одна из них жила со мной в еврейском хайме. В семье была русская жена. Огромная и шумная, она была родом откуда-то с Украины. Муж у неё был еврей, свёкор и свекровь тоже, а вот её дети уже евреями не считались. Таковы наши законы.

Она это очень переживала, ощущала свою чуждость, имела комплексы по этому поводу. Комплекс выражался своеобразно:

– Если я русская, то что, за вами, евреями, должна убирать?! – провозглашалось на коммунальной кухне. – Помойные вёдра выносить?

При составлении графика уборки ей дали меньшее количество дней. (О, наша вечная еврейская виноватость!)

Летом случилась ещё одна история. Её детей не записали в оздоровительный лагерь от синагоги. Соседского мальчика от еврейки матери и русского отца записали, а её нет.

Соседка громко рыдала. Мы ходили по кухне молчаливые и подавленные.

– Где справедливость? – надрывно восклицала она. – Где, я спрашиваю вас, справедливость?

Я поймала себя на мысли, что так же рыдала мамина сестра, когда её сына-медалиста не взяли в институт, завалив на последнем экзамене. Другой мальчик, имевший русскую фамилию по отцу и еврейку-мать, прошёл по конкурсу. И где было искать справедливость?

В последние годы всё неожиданно переменилось. Выяснилось, что быть евреем (о чудо из чудес!) стало хорошо.

Есть возможность выбора. Богатая европейская страна принимала нас по линии еврейской эмиграции. Про всех остальных в законе ничего сказано не было. Остальным предлагалось оставаться в тяжёлых условиях дикого русского капитализма. В жизнь вошли шутки типа «еврейская жена не роскошь, а средство передвижения». Я сама слышала, как две женщины в трамвае обсуждали проблему замужества дочери: «Ей сейчас замуж выйти не проблема. Еврея бы хорошего найти, чтоб выехать – вот это да!» Все, некогда имевшие еврейскую бабушку и тщательно скрывавшие её десятилетиями, достали заветные свидетельства со дна сундуков и подали документы в ОВИР. Другие постарались купить себе метрики. Одно время это было просто. Особенно на Украине и в Грузии.

– Что я, себе еврейскую маму не куплю? – простодушно поделился со мной стоящий в очереди в немецкое консульство грузин. – Одна тысяча стоит…

Когда поток эмиграции увеличился и стал немелеющей полноводной рекой, компетентные органы что-то поняли и свежесделанные метрики принимать перестали, кроме того, возросли и цены.

В общем, повторяюсь, в эмиграцию приехали совсем разные люди, и наши соседи были очень не похожи друг на друга. Хотя в тот момент всех нас объединяло одно – поиск квартиры. М-да, вспомните себя в это время. Неуверенность, лихорадочные метания сменяла робкая надежда, на смену ей приходило отчаяние и вновь брезжил слабый свет в конце тоннеля. Список гезельшафтов[6]6
  Гезельшафт – что-то наподобие домоуправления.


[Закрыть], где берут «социальщиков», передавался из рук в руки, как священная книга. Две семьи, живущие бок о бок в дружеском согласии и взаимопонимании, становились смертельными врагами в одночасье лишь потому, что одна из них нашла квартиру на месяц раньше другой. Телефон маклеров, берущих, прямо скажем, солидное вознаграждение за решение квартирного вопроса, диктовался только особо доверенным и приближённым людям.

Одна наша хорошая знакомая въехала в квартиру. Квартиру нашёл маклер из своих же. Я попросила дать его телефон.

– Ну что ты? – приторно изумилась дама. – Какой маклер? Шла, гуляла, увидела тёмные окна, зашла в гезельшафт, мне дали квартиру…

Телефон нам дали совсем другие люди, которых мы, кстати, друзьями своими не считали, просто по доброте душевной решили помочь – видели, как маемся мы с маленьким ребёнком в крохотной комнатке общежития. Правда выплыла наружу. Было очень обидно. Я до сих пор не понимаю, хотя и встречаю среди наших эмигрантов эту психологию «непротягивания руки».

Чтобы выжить в чужой стране на новом месте, мы просто обязаны помогать друг другу. Так на протяжении веков выживали наши предки, гонимые по миру ветром опалы, об этом повествуют древние рукописи, это, в конце концов, говорил мне в далёком детстве мой мудрый дед, выросший в маленьком белорусском местечке. Он не делал назиданий, а просто рассказывал о том, как его мама, а значит моя прабабушка, ходила по домам и собирала деньги на постройку дома еврейской семье погорельцев, для многодетной вдовы, едва сводящей концы с концами, одежду и деньги, когда бедного и талантливого (как часто в жизни такое сочетание!) Изю, сына портного, посылали в город учиться. Всё это делалось бескорыстно, бесплатно. Такова была жизнь еврейской общины, а моя прабабушка была в ней, как бы мы сейчас сказали, добровольным социальным работником, а значит, и очень уважаемым и честным человеком.

Я не хочу сейчас говорить о том, как «русских евреев» приняла Кёльнская община. Это трудный разговор. Может быть, в лучших условиях, как ни странно, оказались семьи, приехавшие в небольшие городки, на пустое место, где общину можно было создавать заново. Я о другом – о передаче бесценных крупиц опыта, накопленных идущими впереди, а попросту приехавшими в эмиграцию на год-два раньше тебя.

– Фрукты покупайте на Флоре, там дешевле. Моя жена берёт четыре кило по пять…

– Это они пусть своих в «реальшуле» учат. Мальчика нужно отдать в гимназию…

– Напишите заявление в «социал» – дадут деньги на стиральную машину…

– К этому доктору не ходи, он моему свёкру один мост четыре месяца делал. Иди лучше к другому зубному…

– Не надо так волноваться. Борис Соломоныч говорит не на немецком, а на идиш, вот его и не поняли. Я пойду с вами и всё переведу…

– Этому маклеру деньги вперёд не давайте – обманет…

– Напишу вам письмо…

– Перевезу вещи из общежития…

– Составлю заявление, попрошу… Не волнуйтесь, всё будет хорошо…

О, бесценные крупицы опыта! Вовремя полученная информация в наших условиях порой стоит дороже денег.

Добрый совет, взаимовыручка – как нуждаемся мы в них, особенно на первых порах!

– Каждый приехавший в эмиграцию должен испить свою чашу дерьма, чтобы потом встать на ноги, – сказала как-то моя тётка.

Может, оно и верно, да только зачем? Тяжело бремя эмиграции, объективно труден и трагичен этот процесс, кровоточат отрезанные нити сосудов, связывавшие тебя с давними друзьями, коллегами по работе, любимым городом. А обрастёт ли пересаженное деревце новыми корнями, способными полноценно питать его, или зачахнут, начнут вянуть на глазах некогда могучие, высокие ветви?! Кто знает?

– Э-э-х, и занесло же нас… – вырвется из сердца в длинную вечернюю минуту.

По-разному складываются здесь судьбы. Да и мал пока срок…

Но все мы такие разные – страстно мечтавшие и категорически отказывавшиеся ехать, волей судьбы или обстоятельств, желания близких, долга или корысти, знаний или иллюзий – оказались здесь, на земле Германии на пороге нового тысячелетия. И сдует ли нас новый социальный ветер, покатив дальше, как перекати-поле по планете Земля, или родятся здесь наши внуки и их дети, и внуки внуков… Кто возьмётся ответить?

Нет пророка в своём отечестве. А что говорить о чужо м?..