Текст книги "Свои люди"

Автор книги: Анна Сохрина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Мужская память

Нет, всё-таки мужская память имеет свои принципиальные отличия, она совершенно другая, чем у нас – женщин. И поэтому об одном и том же событии прошлого мы рассказываем совсем разные истории.

Впервые я задумалась об этом, когда мой муж, благодаря глобальной паутине, обнаружил на одном из социальных сайтов свою бывшую однокурсницу и первую любовь Линочку Сандлер. Линочка тридцать лет назад эмигрировала в Канаду, а в настоящее время преподавала в университете и благополучно проживала в собственном доме рядом с детьми и внуками. Вполне успешная и сложившаяся судьба…

После эмоциональной и бурной переписки и обмена новостями – а их, поверьте, немало накопилось за три десятка лет, когда они потеряли друг друга из виду, после всех этих радостных выяснений, кто с кем и у кого что и как – Линочка прислала другу юности свою фотографию.

На фоне голубого бассейна на террасе, увитой алыми розами, сидела упитанная, круглолицая матрона в окружении внуков.

С моим мужем случился шок.

– И это Линочка?!.. – бегал он по квартире весь вечер в страшном волнении, вновь и вновь вглядываясь в фотографию. – Но этого не может быть!

– А что? – удивлялась я. – Симпатичная женщина, ухоженная, ну, чуть полновата… по возрасту.

– Да что ты понимаешь! – кричал муж, горестно вздымая руки к небу. – Симпатичная! Это же был ангел! Тростиночка с тонкой талией и длинными ногами! А глаза фиалкового цвета, а рыжие кудри! Ты же, ты же никогда её не видела…

И такая печаль была в его голосе…

– Дорогой мой, ей уже 58, а не 22, что ж ты хочешь, спустя столько лет…

– Что я хочу? – замер мой муж, потерянно глядя на меня. Он машинально тёр заросший щетиной подбородок. – Сам не знаю…

– А ты сам? – рассердилась я. – Посмотри внимательно в зеркало и сравни с фотографией сорокалетней давности…

Муж надулся, сник и пошёл смотреть телевизор. Весь день он находился в подавленном, молчаливом состоянии.

Мужчины – странный народ, им почему-то кажется, что их первая, трогательная любовь не стареет, не изменяется и не подвержена, как все, неумолимому бегу времени. Законсервировавшись где-то в глубинах памяти, отпечатавшись в глубинах их вселенной, она не стареет, не покрывается сеточками морщин, не оплывает жировыми складками, а остаётся, как в юности, – тонкой, нежной, с фиалковыми глазами…

Спустя 25 лет на одной из литературных тусовок в Доме писателя, куда абсолютно случайно попала, приехав на краткую побывку в Питер, я встретила давнего знакомого. Когда я тридцать лет назад была желторотой пигалицей, студенткой факультета журналистики, он возглавлял отдел модного литературного журнала и казался мне недосягаемым мэтром, почти небожителем. Сейчас это был пожилой, усталый и небрежно одетый человек. И в тот день небожителем в глазах большинства была скорей я, залетевшая в элегантных нарядах и с модной стрижкой из благополучного и сытого Запада на этот заурядный литературный вечер.

Пожилые писатели, вчерашние властители дум, поразили меня своей едва прикрытой бедностью и неустроенностью.

Всё поменялось в этом мире. Идеалы, иллюзии и ценности, в которых так ярко цвела моя юность, бесследно сгинули в чёрной дыре разверзшегося алчного капитализма. Кому стали нужны в «стране победившего бабла» их наивные рассуждения о вечном? Писатели явно с нетерпением ожидали окончания громких, официозных докладов, чтобы подойти к накрытому столу. И когда, наконец, была объявлена пауза и все стали хватать пирожки и бутерброды, я поняла, что многие из них были просто голодны.

– Как же так? – спросила я с горечью приятеля, с которым пришла. – Не думала, что питерские писатели находятся в столь плачевном состоянии…

– А что ты хочешь? Пенсии крохотные, а книги больше практически не приносят прибыли, – энергично жуя, объяснял он. – Ну, может, десятке самых раскрученных авторов. Тиражи не расходятся, всё сожрал Интернет…

И в это время меня увидел бывший завотделом.

– Боже мой, неужели ты! – закричал он радостно.

Мы шли с ним по вечерней набережной, освещённой жёлтыми пятнами резных питерских фонарей и разговаривали.

– А я думала, вы меня давно забыли… Кто я тогда была? Совсем глупенькая девочка.

– Ты была красавица… – серьёзно сказал он. – Впрочем, почему была, ты и сейчас хороша. Но тогда – просто ослепительная красавица, глаз не оторвать. Я даже смотреть на тебя боялся…

– А чего ж не подошли и не сказали? – искренне удивилась я.

– А что, к тебе можно было подойти?

Я стала вспоминать себя и свои первые и наивные шаги на литературном поприще, сделанные под руководством этого умного и талантливого человека.

– Помните, как приходил редактор отдела поэзии и говорил, – я насупила брови, понизила голос и, пытаясь передразнить знакомую интонацию, произнесла: – «Дорогая, остерегайся писателей. Писатели – это опасные люди, они не столько думают, как переспят с женщиной, как о том, что они об этом напишут».

– Конечно, помню… Ты даже не подозреваешь, как хорошо я всё это помню…

И он стал рассказывать мне о прошлом, причём так чётко, как будто перед ним разворачивался полнометражный фильм с его сюжетными линиями, репликами героев, пейзажными планами и мизансценами.

Вот эту мужскую странность памяти – оставлять детали, подробности, цвета, запахи, которые давно бы уже выветрились из женской головки под неумолимым бегом всё притупляющего времени, я чётко осознала совсем недавно.

Мы с приятельницей попали на международную конференцию славистов, проходившую в прелестном курортном городке Баварии. На конференцию съехались преподаватели русского языка со всего мира. Полдня мы слушали доклады, лекции, участвовали в круглых столах и дискуссиях, а полдня гуляли по чистеньким, игрушечным немецким улочкам, рассматривая витрины бутиков и наслаждаясь жизнью.

Душа моя пела. Я так долго жила среди холодного океана чужой речи, которая превратилась в привычный раздражающий фон, или среди эмигрантского, полного словесной шелухи говора, с обилием занесённых из украинских и молдавских местечек слов, что когда очутилась в водах великолепной, правильной и изысканной литературной речи знатоков и ценителей «великого и могучего», то просто поплыла в блаженстве. Как когда-то в юности, когда слушала лекции профессуры Питерского университета, прославленных столпов античной, русской и зарубежной литератур.

Так вот, мы с приятельницей, преподавателем русского языка, в компании с другими участниками семинара отправились на экскурсию по памятным местам городка. Экскурсовод, моложавая интеллигентная дама, рассказывала о знаменитых русских, захороненных на Висбаденском кладбище.

Рядом с нами стоял Семён Ленц, бывший питерец, а сегодня профессор славистики одного из американских университетов.

– Извините, кто ещё кроме светлейшего князя похоронен на кладбище? Я не расслышал, – переспросил он.

Моя приятельница при звуке его голоса как-то странно замерла, побледнела, а потом, подойдя совсем близко к профессору и внимательно вглядываясь в его лицо, произнесла:

– Семён, ты?

Долгая пауза повисла в воздухе.

Славист недоумённо смотрел на стоящую перед ним шестидесятилетнюю женщину.

– Простите… Вы… Я не припомню…

– «Маленькая страна», – произнесла она загадочные слова, пароль их юности.

– Белка, ты?! – заорал он счастливо, мгновенно преображаясь и заключая её в объятья. – Белочка! Дорогая! Неужели?..

Голос – инструмент души, он не стареет. Она узнала его по голосу.

Моя подруга Белла оказалась первой, главной и незабываемой любовью американского профессора. В студенческие годы они вместе играли в музыкальном институтском ансамбле «Маленькая страна», ходили прозрачной питерской ночью по невским набережным, целовались на скамейках Летнего сада…

Да что там – то была их яркая и трепетная юность, в сравнении с которой меркнет всё, что приключалось потом.

И два оставшиеся до конца конференции дня, когда им предстояло разлететься по разные стороны континента, в ячейки своей состоявшейся, упорядоченной и регламентированной жизни – седовласый профессор ходил юным и очарованным подростком за – порядком, будем всё-таки честны – постаревшей и поблёкшей (поэтому даже и не узнал сразу) женщиной и вспоминал, вспоминал, вспоминал…

Его память сохранила диковинные подробности – узкий чеканный браслет на её руке:

– А ведь точно, мне папа из Индии из командировки привёз, ни у кого таких не было…

И кримпленовый, необычайно модный в те годы брючный костюм, на зависть студенческим подружкам, и каштановый завиток волос над ухом, и цветочный аромат духов «Чарли», которыми она душилась.

Моя приятельница была поражена… В его внутренней сокровенной памяти Белла осталась той прежней очаровательной девушкой, которую с трудом сегодня могла припомнить она сама.

Не то чтобы моя подруга не могла восстановить в деталях их юношеский роман, конечно, нет, очень даже могла, но совсем по-другому. Многое вымылось из её памяти, подобно мелкому песку на морских скалах, оставляющих лишь крупные валуны событий.

Она помнила, куда они ходили, что делали, с кем общались.

Я смотрела на разворачивающийся на моих глазах роман их памяти и немного завидовала.

Век женского цветения так недолог…

И только влюблённая и страстная мужская память оставляет нас красивыми и молодыми.

Многое бы отдала, чтобы вот так на крыльях чьей-то памяти перенестись в свою трепетную юность так, будто всё случилось вчера.

И кто-то через сорок лет рассказал, как пахли мои духи…

Еврейские миниатюры
Дорогие мои старики

Наши старики приехали сюда, привезя свои тощие чемоданы, воспоминания и букет болезней.

– Вэй из мир! Кто бы мне, старому еврею, пять лет назад сказал: «Зяма, ты едешь жить в Германию»… В лицо бы плюнул…

– А куда бы ты со своей русской невесткой поехал? В Израиль?

– Вот-вот, только ради сына и тронулись. Как говорит Розочка: «Разве она покормит его как следует?»

Наши старики… Погоревали, покручинились, привыкли. Взвалили на себя заботы и хозяйство. И пока наши мужья лежат на диванах, исполненные чувства собственного достоинства, старики стирают и варят, ходят за покупками и учат уроки с детьми.

– Гаренька, что ты там написал в тетрадке по-немецки? Я проверю. – Как это не знаю немецкий? Ну и что?

«Соня стирает, я выкручиваю…» – эта универсальная райкинская формула остаётся без изменений, на какой бы части суши мы сегодня не жили.

Наши старики приободрились, осмотрелись, решили наконец одеться по-человечески. И вообще, где встретишь наших людей в воскресный день? На блошином рынке. Здесь они встречаются, раскланиваются, обмениваются впечатлениями о жизни.

– Фира себе пальто купила за две марки, так ещё хуже, чем твоё!

– Циля, что это такое жёлтое ты на себя надеваешь? Это на твой-то бюст?

– Белла Ароновна, где вы это платье брали? Где? В «Херти»[2]2
  Herti – система универмагов одежды.


[Закрыть]? А я думала, в «Каритасе»[3]3
  Karitas – благотворительная организация, где бедным раздают одежду.


[Закрыть].

Клара Борисовна в первый раз составляет для социала список на зимнюю одежду. Она открывает русско-немецкий словарь и старательно переписывает в него все предметы женского туалета. Список получается длинный, на три страницы.

– Клара Борисовна, вы что же, совсем голая приехали? – насмешливо спрашивает сосед.

– Ой, да вы что… Мы ж бежали сюда, как от немцев.

Приоделись, поехали по Европам с русским гидом. Зря разве столько лет просидели за железным занавесом?

Встречаются две наши старушки на дворе:

– Ну, как тебе Париж?

– А как тебе Лондон?

Да кто о таком мечтал? К старикам Рабиновичам приехал из Израиля погостить брат Лёва. Рабиновичи решили не ударить лицом в грязь, показать брату мир и записались на однодневную экскурсию в Амстердам. Амстердам был великолепен, речь экскурсовода лилась легко и изящно, здания и музеи впечатляли, однако в «розовом» квартале случилось ЧП. Рабинович-младший, шестидесятилетний Рува, засмотревшись на мулатку, вперся в зеркальную витрину лбом. Но, к счастью, витрину не разбил, а отделался причитаниями жены, Миры Львовны, и огромной синей шишкой на лбу. Рабинович-старший выкинул коленце похлестче. Воспользовавшись всеобщей неразберихой, свернул в какой-то проулок и исчез за тихо скрипнувшей дверью.

Брата Лёву разыскивала вся группа во главе с экскурсоводом. За две минуты до отхода автобуса, когда рыдающая в голос Мира Львовна засовывала под язык третью таблетку валидола, а Рабинович-младший сидел с холодным компрессом на лбу, наш герой таки возник на горизонте. Семидесятилетний Рабинович появился слегка помятым, сильно покачиваясь, но с огнём в глазах.

– Только ничего не рассказывайте моей Циленьке, – шепнул он, отважно подмигивая жене брата.

Наши старики приоделись, съездили, посмотрели, решили заняться своим здоровьем. Дедушка Изя сел на лечебную диету. Голодал, голодал, открыл утром форточку, чтобы сделать оздоровительную гимнастику, и упал в голодный обморок. Как говорят бабушка Бася и её дочка Лиза: «До какого же состояния нужно дойти, чтобы в сытой Германии упасть в голодный обморок?»

Старики усердно учат немецкий. В синагоге создали группу «От шестидесяти и дальше…» И когда бабушка Софа на занятии в очередной раз пишет в своей тетрадке с ошибками спряжение глагола «sein», дедушка Боря хлопает её учебником по голове и радостно кричит:

– Девочки, поздравляю вас с началом маразма.

Кто у нас в эмиграции ходит на все собрания, заседания, встречи и литературные вечера? Кто, вообще, самая активная часть населения? Кому больше всех надо? Конечно, наши старики. Чему, спрашивается, удивляться? Если послушать, то в эмиграцию приехали сплошь доктора наук и главные инженеры. Только в наших домах количество профессоров на каждый подъезд, как в сталинских ссыльных деревнях. Просто так там никто не работал. И пусть про Абрама Семёновича Марк Соломонович говорит, что тот никаким главным инженером не был, а работал скромным конструктором в зашарпанном КБ. Это ничего не меняет. К нему ходили советоваться люди! И он бы стал главным, если бы не пятый пункт. И Исаак Абрамович защитил бы диссертацию, если бы эти антисемиты не зарезали ему докторскую.

Э-эх, что сейчас говорить… Было всё, было. Ушло, истаяло, растворилось, пропало, мелькнуло тенями прошлого на потолке в ночи бессонницы. И зачем старому еврею в Германию? Кто бы раньше сказал, а кто бы поверил… А сейчас что – куда дети, туда и внуки, куда внуки – туда и мы.

– Соня стирает, я выкручиваю.

На Хануку в синагоге оркестр заиграл фрейлахс, и пока наша молодёжь жалась у стеночек, старики, образовав живую цепь, стали танцевать. Они лихо неслись по залу, отбивая каблуками дробь и веселясь от души. Я тоже, положив кому-то руки на плечи, прошла круг, другой и, почувствовав, что не выдерживаю темпа, запыхалась, отошла в сторону отдышаться.

А наши старики как ни в чём не бывало неслись в танце своей юности, молодея на глазах. И глядя на их родные повеселевшие лица, я подумала: да, сильна ещё старая гвардия. То железное поколение, которое вынесло на своих плечах всё: войну, и разруху, и Сталина, и Брежнева, и перестройку, и эмиграцию. Они поддерживают нас, так часто падающих духом, они бегают по дешёвым рынкам и «Альди», экономя наш «социал», они водят наших детей в детсад и в школу, пока мы учимся на арбайтсамтовских курсах, они… Да что мы здесь без них.

«Соня стирает, я выкручиваю…» Дорогие мои старики, будьте здоровы, счастливы и живите долго. Потому что пока вы живы, мы можем позволить себе оставаться детьми.

1997

Евреи – нация вождей

Шум, гам, скандал – что такое? Предвыборное собрание в синагоге. С кличем «Русские идут» пришло в волнение местное еврейство. Вспенились, забурлили, заклокотали, заговорили на два языка общины. Где два еврея – там три мнения. Евреи – нация вождей.

«Русские рвутся к власти, хотят участвовать в правлении синагог».

– Соломон, что это такое? Они же по-немецки едва-едва. На молитву не ходят.

– А кто сказал, что с еврейским Богом надо говорить по-немецки? Ваш раввин?

– А почему, собственно, «русские»? Циля, как тебе это нравится? Там в отделе кадров мы евреи, а здесь в синагоге – мы русские…

– А мне вообще здесь ничего не нравится.

– Да дайте же сказать Рабиновичу!

– Я за справедливость и демократические методы правления. Здание старой синагоги продали? Продали. А где моя доля?

Шум, гам, спор, разноголосье.

– Сёма, он «из наших»? Нет? Тогда я за него не голосую. Принципиально. Чьи интересы он выражает?

– Товарищи дорогие… Что спорить, мы в храме, здесь все евреи, все друг другу братья…

– Правда, один брат живёт в особняке, ездит на «мерседесе» и имеет свою фабрику, а другой – в комнате общежития, имеет свой «социал» и карточку на проезд после девяти часов утра. А причина в том, что один приехал на двадцать лет раньше другого. Главное – всё сделать вовремя. А тут не успели приехать, как в стране кончились деньги!

– Раньше «социала» не было!

– Зато была работа.

– Если ты такой умный, то почему ты такой бедный?

– Роза, кого мы выбираем? Кого? Что эта дама собирается в правлении делать? Я её на рынке недавно встретила, так она даже предвыборную платформу толком рассказать не могла. Что она нам даст?

– А что тебе надо?

– Пусть устроит на работу моего зятя.

Шум, гам, выкрики.

– Да дайте же сказать Рабиновичу!

– Я требую справедливости и демократических методов правления. Старую синагогу продали? А где моя доля?

– Фима, так кого они выдвинули? Это он на благотворительности себе такие щёки наел?

Шум, гам, пререкания.

– Да они на наши еврейские деньги дворцы себе построили, самолёты купили!

– А что, у вас было много денег?

– Голосуйте за Рабиновича! Он нам поможет!

– Никогда! Он себе только и поможет. Тоже мне кандидат, выскочка. А чем я хуже?

– Моня, да кто нас спросит? Кому мы нужны? Они же все купленные…

– Товарищи, мы собрались все здесь, чтобы спокойно обсудить…

– Долой Рабиновича!

– Я за справедливость и демократические методы правления. Здание старой синагоги продали, где моя доля?

– Соломон, я всё понял, мы можем спать спокойно. Мы победим. «Русские» никогда не договорятся.

Шум, гам, скандал – предвыборное собрание в синагоге.

В результате выбрали не того, не туда и не так.

Евреи – нация вождей.

Монолог старого еврея

И ещё один год прошёл… И ещё год. Время летит сейчас так быстро. Это не то, что раньше, когда за день успевал переделать сто дел. А теперь что, встал – лёг, встал – лёг, с Новым годом!

И опять Ханука[4]4
  Ханука – еврейский праздник перед Новым годом, в декабре.


[Закрыть]. И опять зажигают свечи. А под их свет так хочется чего-нибудь тёплого, доброго, хорошего… Чтоб душа развернулась, запела, воспряла, как когда-то в далёкой молодости, чтоб хотелось смеяться звонко, от всего сердца… Под новый год всем хочется того, чего нам всем так остро не хватает, что в дефиците всегда, – положительных эмоций.

Сказать, что в здешней жизни их стало больше, увы, не могу. Как говорит моя жена Фира, когда мы только приехали и жили на марки, то она на маленькие деньги могла купить в универсаме большую тележку еды и сделать обед на три семьи. А теперь она на большие деньги покупает маленький кулёк и кормит только меня. В общем, тогда с марками было значительно веселее, чем сегодня с еврами.

Во-первых, мы приехали из бедной страны, от грошовой заработанной пенсии получили незаработанную социальную помощь и враз стали богатыми. Нам с Фирой хватало даже на то, чтобы посмотреть мир. Особенно Европу, которую раньше могли видеть только по телевизору. Мы ходили по Берлину, Парижу и Вене, зажав наши пятьсот марок в кулаке, и чувствовали себя Рокфеллерами. И соответственно запас положительных эмоций был больше.

А теперь, привыкнув жить в богатой стране, неожиданно очутились в бедной, и одна карточка на проезд в общественном транспорте стоит четверть нашего пособия.

Правильно говорила моя соседка Дуся в Днепропетровске, когда её муж приходил с работы трезвым, – к хорошему лучше не привыкать. Вот оно, еврейское счастье – не успели приехать в богатую страну, как в ней кончились деньги.

Но не будем о грустном. Не только же в деньгах счастье! У нас есть свои радости. В конце концов, на наших балконах стоят сателлитные тарелки и мы смотрим программы на родном языке. Поэтому нам всегда есть о чём поговорить. Что там в очередной раз сделал Путин и почему у стариков отняли льготы.

Я вот недавно своей жене стихи написал: «Пусть моя Фира будет красива, пусть моя Фира будет счастлива, пусть моя Фира будет стройна…». Мой литературный успех был таким оглушительным, что куда там именитым! Фира читала мои строфы вслух всем нашим знакомым и родственникам по телефону и плакала от счастья. А я ей тогда сказал: Фира, мы всё равно уже едем с ярмарки… И уже пять лет живём в чужой стране, потому что так решили наши дети.

А что для нас главное? Дети. А что главное для детей? Их дети. Поэтому если дети и внуки устроены, то у нас уже всё хорошо. Что нам с тобой лично надо? Чтоб все были здоровы.

А что живём у немцев, так что тут скажешь? Вот мы с Яшенькой недавно в зоосад ходили, и там в вольере стояли цапли на одной ноге. Так у меня даже сердце защемило – вот он, думаю, образ еврейского эмигранта в Германии – поселились в сытом зоопарке и стоим на одной ноге. Вторую, как говорит мой сосед Зяма, бывший профессор марксизма-ленинизма, история не даёт поставить. Ещё Зяма за рюмкой чая любит порассуждать, что жить-то мы здесь живём и никто назад не собирается, а чемоданчик до конца не распакован… Что там мы свои корни повырывали, а здесь так и не пустили, и пустят ли крепкие корни наши дети – тоже вопрос. Почва не та. А уж про внуков – никто не скажет.

Вот Миша, мой племянник, недавно из Нью-Йорка звонил, говорил – работаем мы здесь тяжело, света белого не видим, но зато наши дети уже будут настоящими американцами. Брат Гриша из Израиля, тоже вкалывает там на жаре, ничего особенного не достиг, зато говорит с гордостью – мои дети станут настоящими израильтянами. А я им что скажу – мои внуки станут настоящими немцами? Ох-хо-хо, даже думать такое не хочется…

Хотя, чего я вдруг так расфилософствовался, слава Богу, не профессор. Мне сейчас другие вещи важнее, чтобы Сёма, не дай Бог, не потерял работу, чтоб у Фирочки было поменьше болячек. И хоть здесь достижения европейской медицины, там она болела меньше. Во-первых была моложе, да и врачи там на неё смотрели, а не только в свой компьютер. Правда, болеть было некогда, крутилась, как белка в колесе.

Но, несмотря ни на что, моя Фирочка и здесь при деле – Яшеньку накормить надо? Надо. Полиночку на латиноамериканские танцы отвести и встретить надо? Надо. Почему-то все наши еврейские дети в Берлине учатся танцевать только латиноамериканские танцы и многие стали чемпионами среди немцев.

Я в Днепропетровске на рынок с тележкой на колёсиках ездил, дешёвые продукты покупал, и здесь свою тележку исправно таскаю.

Детям некогда, им нужно деньги зарабатывать, чтобы наших внуков учить. А внукам учиться, чтобы потом хорошо зарабатывать и учить своих детей… А тем своих… Вот так оно и идёт, и называется – еврейская преемственность поколений! А уж если наши умные головы захотят выучиться, то много чего достигнут и станут победителями всех олимпиад. Я это вижу по внукам своих знакомых и родственников. Дай Бог, чтобы их не остановили, не поставили над головой планку, как это было там.

Да, мы уже едем с ярмарки… Но меня это не печалит. Мы своё уже пожили – и много раз зажигали свечи, и нам есть, чёрт побери, что вспомнить и чем гордиться. Главное, чтоб на эту ярмарку попали наши дети.

Пусть им немножечко повезёт в этой непростой стране.

Мазл тов, мои дорогие!