Текст книги "Свои люди"

Автор книги: Анна Сохрина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Фрау Кац и фрау Фогель

По пятницам фрау Кац ходила мыть полы в особняке фрау Фогель.

Ещё пять лет назад в Питере фрау Кац звалась Кирой Львовной и была начальницей отдела снабжения одного строительного треста. Сидела в большой комнате с лепными потолками (учреждение размещалось в старинном петербургском особняке), «с тремя телефонными трубками на голове одновременно», как выражалась её секретарша Верочка. И ором, ласковым убедительным шёпотом, начальственной интонацией с нотками металла, просьбами и угрозами выбивала столь необходимые тресту кирпичи и цемент. Объекты строились постоянно, и поставки должны были идти сплошным потоком без простоя. День был спрессован до отказа. Вечером слипались глаза.

– Oленька, что в институте? – спрашивала она дочь. – Сеня, у тебя все в порядке? – привычно окликала мужа. И, не дослушав ответа, засыпала. Но тут грянули годы перестройки. В управлении подули новые ветры, трест с треском развалился за пару месяцев, словно выстроен был из песка и соломы, как в известной сказке про трёх поросят. И Клара из солидной влиятельной дамы враз стала никем.

А муж Сеня, напротив, «поднялся». Из заводского инженера превратился вдруг «в нового русского», сколотил своё дело, посадил в приёмной молодую длинноногую секретаршу, крашенную под блондинку. Стал часто задерживаться допоздна, что-то сбивчиво объясняя, а затем и вовсе не ночевать дома. Дальше больше – через полгода выяснилось, что секретарша беременна и почти на сносях, а Сеня мечтает о сыне.

– Я всю жизнь тебя о сыне молил! Ты меня слышала? – кричал он побелевшей от ужаса Кире. – Да у меня жены никогда не было. И что тебя кроме твоих кирпичей и цемента волновало?

Словом, 23 года семейной жизни полетели коту под хвост со свистом, словно и не было семьи, дома, а так, театральная декорация. Три месяца она пролежала, глядя в потолок, почти без движения. Жизнь проносилась перед глазами кадрами заношенной киноплёнки. Институт, молодость, свадьба с Сеней, рождение Оленьки и работа, работа, работа… Искрошилась, рассыпалась, истаяла жизнь бледной тенью на стене – словно и не было ничего.

Оленька приходила с очередным кавалером, стояла у постели матери, покачиваясь на высоких каблуках:

– Мам, тебе чего-нибудь надо?

– Ничего, дочка…

Зашла как-то секретарша Верочка, притащила полную сумку оранжевых апельсинов. Рассказала, что знакомая докторша организовала специальную группу психотренинга и психологической поддержки.

– «Клуб покинутых жён» называется… – сказала Верочка и помахала в воздухе рукой. – Ой, да там все такие, как вы…

«Клуб покинутых жён» помещался в старом здании больницы, в ветхом, требующем ремонта флигельке. Кира зашла, посидела, послушала и осталась. Посетительницами оказались сплошь жёны «новых русских», в основном женщины за пятьдесят. И история появления шальных денег и как следствия – блондинки-секретарши была до неприличия банальна. Словно кто-то сыграл с ними всеми расписанный по нотам голливудский сюжет, один на всех, без изменений.

Докторша-психотерапевт была симпатичная молодая женщина с ямочками на щеках. Занятие начиналось одинаково:

– Полюбите себя, пожалуйста, – строгим голосом говорила доктор. – Не мужа, не детей, не работу… Полюбите, пожалуйста, себя.

Хождение в клуб странным образом помогло, и в жизни начали появляться какие-то краски. Сперва лёгкие пастельные оттенки, а затем и яркие, густые тона.

– Полюбите себя, пожалуйста, – копируя интонацию докторши, уже говорила в телефонную трубку Кира своим замужним подругам, находящимся в состоянии частого уныния. – Никто о тебе не позаботится, если ты сам о себе не позаботишься.

Оленька разругалась со своим очередным кавалером, сходила в немецкое консульство и подала документы на отъезд.

– Начнём, мам, новую жизнь с новыми людьми и новыми планами. Тебе здесь всё равно на пенсию не прожить, только в нищете сдохнуть, а наш папочка теперь «молодой отец». Его секретутка всё к рукам прибрала.

Денег и впрямь катастрофически не хватало, змеились трещинами и осыпались потемневшие потолки, ветшала мебель, зимнее пальто, когда-то такое дорогое и модное, всем на зависть – «ах, Кира Львовна, как вы умеете одеваться!» – залоснилось до неприличия, стыдно выйти. Заходя в магазин, считала мелочь – купить лимон к чаю или кулёк печенья, его Оленька любит. Но последней точкой, заставившей страстно захотеть уехать, стала сцена в магазине. Кира, купив полкило сосисок, неловко завернула пакет и розовый довесок покатился по полу и лёг под батарею. Высокая худая старуха с морщинистым, когда-то красивым лицом, в чём-то старом и обтрёпанном, с надеждой уставилась на Киру – будет ли нагибаться и подбирать? Кира торопливо достала из пакета связку сосисок, сунула их старухе. А потом весь вечер терзалась ужасом и страхом – не ждёт ли её та же участь. Вглядывалась с пристрастием в чёрную гладь зеркала – сеть морщинок, седая прядь…

Разрешение на выезд пришло довольно скоро. И началась лихорадка отъезда. Выяснилось, что из вещей продавать почти нечего, кроме маминых серебряных ложек, доставшихся по наследству – за столько лет и не нажили ничего. С трудом наскребли денег на билеты, Оленьке 800 долларов дал отец, расщедрился напоследок. Даже провожать пришёл. Кира посмотрела на него, и ничего не отозвалось в сердце, чужой, поседевший и погрузневший человек пришёл попрощаться перед дорогой.

В Дюссельдорфском чистеньком и сверкающем аэропорту – вот он Запад, с его запахом богатства и благополучия – их встретила Кирина подруга, два года назад эмигрировавшая в Германию.

Был вечер, машина неслась по автобану, мигало, переливаясь, разноцветное марево огней. Сытая, богатая, благополучная и чужая жизнь расстилалась за окнами автомобиля…

А через год Кира пошла мыть полы к фрау Фогель.

– Германия всё же поставила меня на колени… Пол мою на коленях, иначе спина болит, – говорила она по телефону своей новой приятельнице, инженерше из Львова. – Зато 15 марок в час.

Жизнь медленно, но устраивалась. Кира получила отдельную социальную квартиру, Оленька училась в университете и завела себе бойфренда, студента, черноглазого парня из Марокко, араба.

– Прадедушка раввин в гробу бы перевернулся, – вздохнув, подумала Кира. – Да что уж теперь, мы и сами в Германии… Время и место всё меняет.

Да, время и место поменяло многое. На массу вещей Кира научилась смотреть иными глазами. Первые полгода тосковала ужасно, уносилась в снах каждую ночь в родной Питер, бродила там по набережным, просыпалась в слезах. Потом привыкла, оценила комфорт и удобство западного быта, съездила на недельку в Париж, на три дня в Люксембург. Появились новые знакомые, такие же эмигранты, как она сама. И выяснилось, что жить, пожалуй, можно и что количество забот и радостей везде примерно одинаково.

Фрау Фогель, хозяйка особняка, ухоженная, аккуратно причёсанная женщина под шестьдесят, с поджатыми губами, сперва Кире не понравилась. Провела в дом, показала, что надо вымыть, предупредила, чтобы была осторожна, вытирая пыль – в комнатах много ценных фарфоровых статуэток. И все три часа уборки маячила за Кириной спиной, следила придирчиво, что та делает.

– Интересно, она одна живёт в этих хоромах? – подумалось Кире. Прополоскав мокрую тряпку в ведре и тяжело разогнувшись, Кира на мгновенье замерла, рассматривая картину на стене. – Это копия Моне? – произнесла она вопросительно. Фрау Фогель удивлённо изогнула бровь:

– Вы разбираетесь в живописи?

– Да, – ответила Кира. – И неплохо. Я люблю живопись, – и продолжила мыть полы.

Через пару дней она пошла с приятельницей, всё той же инженершей из Львова, в филармонию. Приехал Ростропович с Лондонским оркестром, и в зале то и дело слышалась русская речь. На концерт пришло много нашей эмиграции, тех интеллигентных седеньких старушек, которые имели многолетнюю привычку посещать филармонию в Москве и Питере, а сейчас выстояли трёхчасовую очередь, чтобы купить дешёвый билет из отложенных со скудного социального пособия денег.

В антракте, прогуливаясь в вестибюле, Кира столкнулась с фрау Фогель. Та замерла ошеломлённо, округлив глаза.

– Вы любите музыку? – насмешливо спросила Кира. А в следующую пятницу, когда Кира уже собиралась надеть свой рабочий халат и приступить к уборке, фрау Фогель встала у дверей и жестом остановила её.

– Расскажите мне о себе, – предложила она и провела Киру в столовую, где на красиво сервированном подносе дымился в тонком фарфоре кофе. Какой там разговор на Кирином немецком! Однако, как ни странно, через пять минут они отлично понимали друг друга. Рассказывала, в основном, фрау Фогель.

– Вот уже пять лет я живу одна, а всё никак не могу привыкнуть, – подперев щёку, пожаловалась она.

– А муж умер? – посочувствовала Кира.

– Нет, жив-здоров и живёт с другой женщиной.

– И у меня муж ушёл жить к другой женщине, – созналась Кира. – Но у меня есть дочь.

– А у меня сын, – и фрау Фогель ушла в другую комнату и принесла альбом с фотографиями, со страниц которого, меняясь и взрослея, смотрело лицо худосочного блондинистого юноши. – Он сейчас серьёзный специалист, у него в Гамбурге своя фирма, – с гордостью сказала фрау Фогель. – Петер очень занят и приезжает ко мне только два раза в году. Что делать, у детей своя жизнь, – покачала головой она.

– У детей своя жизнь, – рефреном откликнулась Кира.

И возникла пауза, когда обе женщины вздохнули и посмотрели друг на друга, задумавшись, молча…

– Ну, мне пора работать… – произнесла Кира в некоторой растерянности.

– Постойте, у вас же болит спина. Не надо сегодня пылесосить в большой комнате. Я вам дам хорошую мазь, будете натирать поясницу, и станет лучше. Я знаю, у меня тоже проблемы с позвоночником.

Теперь они каждый раз после уборки пили вместе кофе, и их беседы всё затягивались и затягивались. Фрау Фогель рассказывала Кире по кусочкам историю своей жизни. По иронии судьбы её муж тоже, получив продвижение по службе, ушёл к секретарше, которая родила.

– Я слишком много работала и была увлечена своей карьерой, и ему, наверное, не хватало моего внимания… – призналась она. – Но когда я поняла это, было уже поздно.

– Смешно, – подумалось Кире, когда она вечером возвращалась домой в плавно покачивающемся трамвае. – Я – «социальщица», «пуцфрау» из России, эмигрантка без гроша за душой, а она холёная немка, хозяйка особняка… И так всё одинаково. Такая же брошенная одинокая женщина.

Ныла спина, маняще светились витрины дорогих магазинов на центральной улице, Кира вышла на остановку раньше и решила немного пройтись пешком.

Странно, как человек быстро ко всему привыкает. Раньше казалось – заграница, шикарные тряпки, чистота, порядок… А одиночество так же остро и одинаково везде. А Фрау Фогель всё больше привязывалась к Кире. Ждала с нетерпением на пороге, обнимала радостно, пыталась дарить ей свои вещи из обширного гардероба. А в одну из пятниц заговорщицки поманила её пальцем и вручила билет на концерт – выступал хор донских казаков.

– Приезжают твои земляки, – торжественно произнесла она. – Они тоже из России. Тебе будет приятно. Мы пойдём вместе.

– Они тоже из России, – с иронией подтвердила Кира. – Спасибо.

Но фрау Фрогель её иронию не поняла. Казаки пели и плясали на совесть, дробно и слаженно топотали каблуками на сцене, и зал долго аплодировал им стоя. Немцы вообще, как заметила Кира, всегда бурно реагировали на темперамент и открытое проявление чувств.

– Потому что сами малахольные, – подумала Кира.

После концерта она с фрау Фогель прогуливалась по набережной Рейна. Было тепло и многолюдно. По реке взад и вперёд, как стрекозы на пруду, скользили прогулочные пароходики с нарядной публикой, развевались на ветру разноцветные флаги, играла музыка.

– Почему ты работаешь, Кира? – спросила фрау Фогель. – Я понимаю, что пособия не хватает…

– Дочь учится, хочу ей помочь, кроме того, планирую осенью поехать к сестре в Израиль.

– Ты «юде»? – замедлила шаг фрау Фогель.

– Да, а я думала, вы знаете, – Кира с интересом посмотрела на неё, ожидая реакцию. Фрау Фогель порывисто пожала ей руку.

– Знаешь, мой отец в годы войны спас одну еврейскую женщину. Она ждала ребёнка и была дочерью его коллеги. Он прятал её в подвале нашего дома, а потом помог переправиться в Швейцарию. Он рассказывал нам об этом с гордостью после войны. Мой отец был очень добрым.

– А мой отец погиб где-то под Берлином за месяц до окончания войны, и я не знаю, где он похоронен.

– О! – взволнованно воскликнула фрау Фогель. – Мы обязательно найдём его могилу!

Прошёл месяц, фрау Фогель сосредоточенно писала куда-то письма и звонила. И настал день, когда она торжественно поманила Киру и вручила ей длинный конверт с затейливым штемпелем:

– Это ответ из архива. Твой отец похоронен под Дрезденом, на воинском кладбище в братской могиле.

Кире даже нехорошо стало, застучала в висках кровь, закружилась голова. Вспомнилась мать, сидящая на кровати незадолго до смерти, сухонькая, седая:

– А папа тебя очень любил. Ножки, ручки целовал тебе маленькой. А где могилка его, мы даже не знаем… И как нам это узнать?

Кирин отец ушёл на фронт, когда ей было четыре года. А в самом конце войны пришла похоронка – пал смертью храбрых. Где захоронен – советский архив отвечал туманно, на территории Германии… Где они, а где эта Германия? Не до того было, после войны жили голодно, бедно, едва концы с концами сводили.

Фрау Фогель хлопотала рядом. Принесла валерьяновых капель, усадила Киру в мягкое кресло.

– Мы обязательно туда поедем. Я тебе помогу, под Дрезденом у моего кузена есть дом. Вот станет потеплее, и поедем…

Вечером Кира первым делом позвонила дочери, та прореагировала бодро:

– Повезло тебе с немкой, а то знаешь какие стервы попадаются… – и стала рассказывать про хозяйку ночного бара, где подрабатывала официанткой.

– Я же могилу твоего дедушки нашла, – пыталась остановить её Кира.

Чёрствые они выросли, неродственные какие-то. А кого винить, кроме себя?

Поездку в Дрезден решили отложить до лета. Надвигалось другое путешествие, давно задуманное и желанное, к двоюродной сестре Сонечке в Израиль. С Сонечкой они росли вместе и когда-то были очень близки.

Сонечкины пылкие объятья в вечернем тель-авивском аэропорту и жара, в которую окунулась сразу же, сойдя с трапа самолёта, и то ощущение радости и тепла сопутствовали ей всю израильскую поездку. Виной ли тому была повсюду слышащаяся русская речь и какая-то домашность этой страны, где её ждали, возили, расспрашивали и вкусно кормили многочисленные друзья и родственники, но только в Израиле Кирина душа странным образом обогрелась и воспряла, как в лучшие времена. И назад она возвращалась совсем другой Кирой – помолодевшей, загорелой, полной планов и оптимизма. А в Германии её ждали новости. Оленька потыкалась ей носом в ключицу, что означало у неё высшую степень привязанности и, набрав в лёгкие воздуха, сказала:

– Мамочка, ты только не волнуйся, но я беременна. Выхожу замуж, и мы уезжаем в Марокко. У Ахмета там дом, а у его отца крупная фирма, – выпалила она залпом, словно боясь, что мать прервёт её и не даст договорить до конца. У Киры даже дыхание остановилось, судорогой свело горло.

Как же так? Оленька уезжает. А как же она?

– Мамусик! Ну не переживай! Мы будем часто приезжать, вот увидишь… И ты ко мне приедешь, – она виновато заглядывала ей в глаза, как когда-то в детстве маленькой девочкой, провинившись и желая загладить сделанное.

У Киры всё поплыло перед глазами.

– Ну, мамочка… Внук у тебя будет или внучка, ты будешь нянчиться, мне помогать…

Кира устало опустилась на стул, ноги не держали.

– Где я, а где это Марокко…

– Ну, всё устроится, вот увидишь… Ты только потерпи.

На следующий день Кира пошла к фрау Фогель. Фрау Фогель сидела у окна в своем любимом кресле и смотрела в сад, где пылали ярким пламенем цветения кусты пиона. И когда она повернула голову, Кира увидела опухшие заплаканные глаза.

– Кира! Наконец-то! Я так тебя ждала, – Фрау Фогель почти бежала ей навстречу – Петер женится и уезжает в Америку. У него контракт на пять лет. А я уже не доживу… Я и так его редко вижу, – она закрыла лицо руками.

– А у меня, – проговорила Кира, ахнув и вновь мысленно поразившись странной схожести их судеб, – а у меня Оленька уезжает…

Фрау Фогель порывисто обняла её, и они заплакали, не сговариваясь, вместе.

Так они и просидели весь этот вечер на исходе лета, две одинокие, казалось бы, совершенно чужие друг другу женщины – одна, хозяйка особняка, богатая ухоженная немка, другая её «пуц-фрау», бывшая инженерша, еврейка из России, случайная щепка, занесённая в страну шальным ветром перемен.

– Ну ничего, мы проживём… – фрау Фогель всё поглаживала Киру по руке. – Теперь не страшно, теперь у меня есть ты…

О пользе вкусной и здоровой пищи

– В Виннице подробно и тщательно ели… О, вы не знаете, как умеют готовить форшмак и кнейдлихи украинские еврейки! Это надо один раз попробовать, чтобы помнить всю жизнь…

Обрывок разговора, услышанного за столом в одной шумной, безалаберной эмигрантской компании, зацепил меня своим краешком и потащил за собой сумбурный хоровод ассоциаций, разноцветных картинок моей жизни. В основном всё это комичное и весело-приплясывающее действо крутилось вокруг моей двоюродной сестры Маринки.

Маринкин муж был родом из Винницы.

А там (редкая удача при сумрачном анемичном ленинградском климате), в том солнечном благодатном краю недалеко от Южного Буга, у свекрови имелся дом и сад. А потому Маринка с её маленьким сыном Виталиком была ежегодно ссылаема на лето в Винницу к родителям мужа, где проходила, как она выражалась, «курс усиленного питания».

Ещё в самом начале, когда молодая жена была представлена перед строгим родительским оком, свекровь сокрушённо покачала головой:

– Уж больно худа… – и через паузу с воодушевлением: – Ну ничего, подкормим!

Хотя на наш просвещённый питерский взгляд Маринка была абсолютна нормальна и всё необходимое очень даже присутствовало в её ладной и очень женской фигурке.

Летнее утро в Виннице по Маринкиной версии выглядело так. Свёкор со свекровью поднимались, умывались и обильно завтракали.

Холодильник ломился от еды, в многометровых оборудованных, как «бункер Гитлера», по едкому Маринкиному замечанию, погребах стройными рядами покрывались нежным слоем пыли необхватные бочонки, пузатые бутылки и разнокалиберные банки со всеми видами солений, перчений и варений.

– Что мы будем завтракать, Поля? – шумно дыша, обращался стодвадцатикилограммовый свёкор Зяма к своей стокилограммовой жене. – Завтракать нечем…

На скатерти-самобранке в одно мгновенье возникали яства, описывать которые я не возьмусь. У меня, увы, не так утончённо развиты вкусовые ощущения, а при пересказе подобной трапезы нужен совершенный, законченный гурман.

В общем, в саду завтракали, неспешно пили чай и отправлялись на рынок. Здесь следует заметить, что рынок вообще-то питерское слово, в Виннице обычно говорили – базар. Так вот с базара в огромных авоськах приносили кровавые трескающиеся от спелости помидоры, невиданных размеров лакированные «синенькие», три вида брынзы, творог и сметану, охапки зелени, парную телятину, черешню и обязательных куриц.

Куриц щипали в туалете. По всему дому медленно кружились перья, пух плыл, как снег в замедленной киносъёмке, а гарь и чад жарки щипали глаза. Проходило три-четыре часа.

– Что мы будем обедать, Поля? – говорил Зяма. – Обедать нечем…

Через час после обеда, отдуваясь, вновь неспешно пили чай с пирогами… Мыли посуду. Солнце медленно катилось к краю неба.

– Что мы будем ужинать, Поля? Ужинать нечем.

Естественно, Маринка, образованная и эмансипированная ленинградская женщина, в эту жизнь не вписалась. На Маринку махнули рукой.

– Мне такой режим жизни не выдержать, – твёрдо сказала она свекрови. – Только если вы хотите внука сиротой сделать, тогда пожалуйста…

И та отступила, чувствуя крепость Маринкиного характера.

Сложнее было с Виталиком. Как только Маринка отлучалась или, не дай Бог, уезжала по крайне неотложным делам – ребёнка кормили каждые полчаса. Для раскрывания клюва бедного детёныша, единственной и ненаглядной кровиночки, изобретались самые изощрённые методы. Что там хрестоматийное – ложечку за папу, ложечку за маму, и за моё, бабушкино, здоровье…

Маринка как-то описала следующую сцену, которую застала случайно, во внеурочное время вернувшись домой. Свекровь стоит на коленях перед пунцовым от крика, уворачивающимся от занесённой ложки Виталиком, в то время как свёкор, стоя на стуле, качает люстру. Ребёнок замирает на мгновение от волшебного звона хрусталинок, отвлекается на секунду и… Победа! Бабушке удаётся впихнуть в него ещё одну ложку каши. Через несколько минут от перекорма ребёнка рвёт. Здоровый организм всё-таки защищается.

– Ну, вырвало ребёночка, ничего… Через полчаса опять можно покормить, – спокойно говорит свекровь и выразительно смотрит на Маринку.

Если в любое время суток в дом заходит гость, неважно, сосед ли, родственник, или просто малознакомый человек, его первым делом не спрашивают – как дела, как ваше здоровье? Ему говорят: «Садись, покушай». И он кушает и в сытом экстазе закатывает глаза…

Сама Маринка готовить не умела.

– Я женщина не для кухни, а для гостиной, – иронично парировала она горестные восклицания мужа.

К слову, с мужем Маринке повезло. Сын винницких родителей, он не унаследовал их всепоглощающей обеденной страсти. Алик обладал чувством юмора и прогрессивным для советского мужчины мировоззрением.

– Лучше культ еды, чем культ личности, – обычно говорил он, стоя в кухонном фартуке у плиты и помешивая что-то в кастрюле. Маринкин муж умел прекрасно готовить. В их ленинградском доме приготовлением пищи занимался только он.

– Ты, Мариш, лучше чем-нибудь интеллектуальным займись. Твой обед – это просто перевод продуктов.

И всё это без злобы, с завидным добродушием.

В общем, как говорит одна моя знакомая, – где такого мужа найти?

Но и у Маринки были свои большие достоинства. Например, она была блистательным рассказчиком и умело тонко подмечать характерные детали окружающей её жизни.

Вот одна из её историй про Винницу.

Лето. Свекровь стоит на своей бессменной вахте у плиты и варит, жарит и тушит. Свёкор возвращается с работы с зарплатой. Вот уже тридцать лет он работает на швейной фабрике, где чинит швейные машинки.

– Зяма, сколько ты принёс? – строго спрашивает Полина.

– Восемьдесят.

– А почему не девяносто?

В следующем месяце Зяма приносит девяносто.

– А почему не сто? – удивляется свекровь.

Или возвращается свекровь из магазина с большой сеткой апельсинов.

– Хорошо, – говорит она домашним, – если эти апельсины из Марокко. А то на прошлой неделе купила я пять кило грузинских. Так то – такая кислятина, такая кислятина… Отдала брату. Слава Богу, у него сахарный диабет…

Мы от души смеялись, когда Маринка описывала следующую сцену.

Свекровь долго ругает за провинность своего младшего сына Борю, редкого шалопая:

– Ах ты, бездельник, негодяй, тунеядец, скотина!..

– Да, – отвечает тот. – И кто это ценит?

В общем, по осени к Маринкиному возвращению в Питер мы обычно собирались за обильно накрытым винницкими разносолами столом, вкусно ели, провозглашали тосты за здравие стариков и за искусные руки Полины и хохотали над Маринкиными историями.

А потом свекрови не стало. Она умерла в одночасье, стоя у плиты, помешивая ложкой очередное своё яство… Схватилась за сердце, осела мягко на пол, а когда приехала неторопливая винницкая скорая, помочь уже ничем было нельзя.

Маринка вернулась с похорон почерневшая.

– Знаешь, а дом без неё совсем опустел. И Виталика никто теперь так не накормит и к столу не позовёт… – Маринка подняла на меня посерьёзневшие глаза. – Я всё думаю, что же заставляло её всё время готовить, стоять на своей кухонной вахте и раскрывать наши непокорные рты, клювы её детёнышей. Может, это впитанная генами еврейская необходимость выжить? Выжить физически, во что бы то не стало, как род?.. А я готовить не умею. Бабушка не обучила маму, а мама меня. Поэтому, когда мой сын ещё там, в Ленинграде, на вопрос воспитательницы в детском саду: «Какое блюдо вы, дети, больше всего любите?», ответил: «Грибенкес». А дети хором: «Такого нет!» В их словах была частичная правда. Все её рецепты ушли в небытие. Когда бабушки не стало, в нашем доме не стало и грибенкес.

Если есть жестокая необходимость, я открываю книгу «О вкусной и здоровой пище» с красивыми картинками и мучительно пытаюсь из неё что-то изобразить. Здесь, в Германии, к ней по иронии судьбы добавилась брошюрка «Еврейская кухня». Но это ничего не меняет. Готовить я так и не научилась. В общем, как говорила Маринка, женщина не для кухни, а для гостиной.

А жаль…