Текст книги "Свои люди"

Автор книги: Анна Сохрина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава четвертая. МЕСТА КОМПАКТНОГО ПРОЖИВАНИЯ

В Порце живёт много эмигрантов. Порц, а именно так звучит по-немецки название, по праву считается «русским» районом Кёльна, как Росхольц (в просторечии «Руссхольц») в Дюссельдорфе. Название нашего района рождает странные ассоциации: «Поц? – переспросила бабушка моей знакомой, приехавшая из Израиля. – А за что вас так?»

В наших двух домах живёт несколько сотен русскоязычных семей. Во дворе, на автобусной остановке, в подъезде – повсюду слышна русская речь. Толстый, важный турок в продовольственной лавке напротив вывесил объявление по-русски: «В прадажи грэча» (орфографию сохраняю).

Рассказывают, что первые «русские» (на самом деле евреи) поселились в наших домах три-четыре года назад. То была самая первая волна еврейской официальной эмиграции. Контингент флюхтлинг здесь брали, знакомые рассказали знакомым, заработали маклеры (как же без них!), и дело пошло. Обустроились первые, стали подтягиваться родственники: родители, сёстры, дяди, племянники, муж бабушкиной сестры, сестра бабушкиного зятя. Что у нас, в самом деле, мало родственников? Слава богу, хватает.

«У нас в Германовке на Кёльнщине тоже есть свой маленький Брайтон Бич», – любит повторять дежурную остроту мой сосед, выпив три рюмки водки. По дороге в ближайший «Альди» я пять-шесть раз говорю «Здравствуйте», спрашиваю, как здоровье Иды Соломоновны и сердце Михал Яковлевича, попутно выслушиваю краткий обзор политических событий, истории о кознях зловредной социальщицы, узнаю новый рецепт пирога, а заодно и рецензию на свою последнюю публикацию в еврейской газете и, подходя к дверям магазина, с потеплевшим сердцем, вздыхаю. Да, я в чужой стране, но здесь, в данной географической точке, почти как у себя дома.

Стерильность и гробовая тишина немецких домов, где мне иногда всё-таки приходится бывать, приводят меня в глубокое уныние.

– Я в своей квартире боюсь воду в туалете спустить после девяти вечера, – жалуется моя знакомая, живущая в «чисто немецком» доме. – Ко мне коллега приехала из Москвы. Остановилась у меня. Естественно, спуск воды участился. Так эта мымра прилизанная из квартиры снизу встречает меня и спрашивает: «А что, фрау Кац, у вас тоже проблемы с желудком?»

У нас такого нет.

Мы двигаем стулья, заразительно хохочем, ругаемся от души, вгрызаемся в стену дрелью, учим уроки фортепьяно… Словом, живём как привыкли. И вот ведь парадокс – никто никому не мешает.

Первое время я часто ловила себя на мысли, что оказалась в маленьком провинциальном городке, где все знают друг друга, а жизнь невообразимо тесна и открыта.

– Наумчик! – надрываясь, кричит моя соседка своему толстому рыжему сыну. – Немедленно домой! Пора кушать.

– Да пусть побегает, – вступает в беседу моя бабушка. – Полезнее будет. Ты и так его закормила.

– Я закормила? – негодует соседка. – Да у дитя с утра маковой росинки во рту не было.

– Вот-вот, – подмигивает мне сосед сверху. – А зачем она мальчика сюда везла? Чтоб он голодал?

А если мой сын отправляется на очередное свидание с девушкой, мне немедленно звонит соседка снизу. Она любит посидеть на балконе, обозревая окрестности:

– Твой-то пошел с девочкой, ты знаешь? – торжественно сообщает она мне со своего наблюдательного поста. – Можешь не волноваться – очень приличная семья. Я с ними в общежитии жила.

Через десять минут поступает следующая информация, уже от соседки сверху:

– Очень хорошая девочка. Я с её мамой шесть месяцев отсидела на курсах в одной группе.

Волей-неволей получается, что все мы либо жили друг с другом в общежитиях, либо «плавали» на корабле, либо сообща постигали премудрости немецкого на описанных выше арбайтзамовских курсах. А добавить сюда такие неизбежные места наших встреч, как коридоры социаламта, экскурсии с русским гидом, общие праздники в синагоге, концерты русской заезжей знаменитости… Тесен еврейский мир. И если в многомиллионных городах, там, в нашей недавней жизни, на большой еврейской свадьбе всегда можно было найти общих знакомых, то что говорить об эмиграции? Эта теснота и кучность имеют свои плюсы и минусы. И если в большом городе можно было иметь как бы несколько жизней сразу – в этом районе работа, в другом – дом, в третьем – подруга, то здесь всё проходит в одном пространственном и в силу этого хорошо просматриваемом срезе.

Один мой дальний родственник, сорокалетний красавец, большой любитель по женской части, часто менявший жён – каждая последующая хуже предыдущей, – переселился в наш район. Приводя многочисленную родню в трепет своими очередными похождениями, он решил, что сможет их благополучно продолжить на новом месте. Не тут-то было!

Ровно через неделю закипающей красными пятнами гнева бабушке было доложено, что её внук сделал сестре одного, пообещал племяннице другого и сказал дочке третьего. Собралось срочное заседание семейного совета.

– Лёва, – раздувая ноздри, начал речь мой дядя. – Лёва, я от имени всех скажу, ты это дело кончай. Ты не в Киеве, Лёва. Побереги честь семьи. Мы носим одну фамилию. Из-за твоих штучек она может стать нарицательной…

Наверху прямо надо мной живёт переводчица Мара. Величавая, полногрудая красавица с высокой причёской, моя спасительница. Бог сжалился над моей ленью и глупостью и послал мне такую соседку. Мара читает всю приходящую ко мне корреспонденцию на немецком языке (сама я, увы, пока не в состоянии это делать), пишет ответы и звонит от моего имени в «амты». Последнее время она перестала задавать мне вопросы, а, пробежав глазами очередное письмо, садится отвечать. Так как справедливо полагает, что лучше меня разбирается в моих же делах.

Мару нещадно эксплуатирует вся лестница. Вот опять перед её дверью в шлёпанцах на босу ногу и пузырящихся штанах стоит Сёма.

– Мар, – жалобным голосом канючит он. – Ты бы позвонила в социал. Чего они деньги не шлют?

– Я уже звонила, – терпеливо, голосом учительницы втолковывает ему Мара. – Ты за мебель не отчитался. Тебе деньги на мебель дали? Дали. А где чеки?

– Так ты же знаешь, что их нет… – переступает с ноги на ногу Сёма.

Сёма – ходячая легенда нашей лестницы. Я подозреваю, что в этом тщедушном теле скрыты многие таланты. Один из них – терять всё, что у него есть.

Младший отпрыск небедной еврейской семьи, Сёма после отъезда родственников получил «в наследство» большую петербургскую квартиру в центре города, стоившую немалых денег. Сема немедленно женился в третий раз и прописал в квартиру новую молодую супругу. После серии печальных но, увы, закономерных событий Сёма с побитой мордой оказался в восьмиметровой комнате коммуналки. Но на этом не успокоился, а, решив во чтобы то ни стало разбогатеть вновь, продал комнату и чудом уцелевшие фамильные драгоценности и всю полученную наличность вложил под проценты в очередной фонд «МММ» конторы «Рога и копыта»… Сердобольные родственники не дали голодать и холодать сыну и брату – забрали к себе в Германию. За Сёмой был послан муж тётки, так как родня справедливо рассудила, что посылать деньги на билет – занятие пустое. В сопровождении родственника Сёма появился на немецком перроне в драных ботинках и с матерчатой сумкой в руках. В Германии ему, как чистокровному «контингент флюхтлинг», полагалась отдельная оплачиваемая квартира и социал. Родня подыскала Сёме квартиру в наших домах, принесла кое-какую мебель, подарила холодильник и телевизор… Живи себе и радуйся. Но это был бы не Сёма. К несчастью, в его руки опять попали деньги, две тысячи марок, выданные социаламтом на обзаведение мебелью. И Сёма вновь решил делать бизнес, пустить деньги в дело. И дело немедленно нашлось в образе неизвестно откуда взявшегося маленького человечка с бегающими глазками по имени Марк. Марк изъявил горячее желание участвовать в совместном предприятии, а для чего немедленно всю наличность забрать и вложить её в акции золотых рудников на Чукотке. Почему именно в акции и почему на Чукотке – эти вопросы Сёма не задавал. С таким же успехом Марк мог предложить ему покупку страусиной фермы где-нибудь в Мозамбике. Стоит ли забивать себе голову мелочами, думать о глупостях, когда через каких-нибудь два месяца он будет сказочно богат!

Деньги канули вместе с компаньоном, который оказался небезызвестным в кругах нашей эмиграции мошенником, обобравшим несколько десятков людей.

Марк начал свою карьеру с того, что появился на «корабле» и пообещал томившимся в тесных и душных каютах людям шикарные квартиры за очень умеренную плату.

– Всего двести-триста марок, – заявил новоявленный Остап Бендер, – и вы через два дня переезжаете. Но деньги – вперёд!

Через неделю одураченные люди понимали, что сделали трёхсотмарковый подарок проходимцу. Но найти его не могли. Наш герой на какое-то время испарялся, а затем находил новых простаков, доверчиво отдававших свои деньги, но уже в другом районе города. Кто-то из пострадавших его всё-таки разыскал и даже вошёл в его квартиру, где стоял колченогий стол и раскладушка. И что с него было взять? Деньги Марк молниеносно прогуливал, имуществом не обзаводился, расписок в получении сумм не давал… Да и кому жаловаться – социаламту?

Словом, и эти Сёмины вложения благополучно канули в чёрную дыру вслед за всеми остальными.

– Мар, так что, денег так и не дадут? – на всякий случай переспрашивает Сёма.

– Нет.

– Ну, тогда я пошёл к тётке обедать.

Сёмина родня кряхтит, стонет, возмущается, но исправно кормит его обедами и одевает. В семье не без урода. Но в еврейской семье от родственников не отказываются. Как-то не принято. И потом – куда Сёму денешь?

Пёстр и часто комичен эмигрантский мир. Как-то за ехала погостить к своей дочери Дора Михайловна, полная говорливая дама из Москвы. Она зашла к нам в дом, а у нас в это время сидел за рюмкой чая приятель мужа, насмешник и весельчак, кстати, бывший учёный-ядерщик.

– Ох, прямо не знаю, – кокетливо вздохнула Дора Михайловна, – ехать, не ехать… Голова идёт кругом.

– Конечно ехать, – сделал серьёзное лицо физик. – Да кто вы там? Старая вешалка… А здесь вы фрау.

Дора Михайловна застыла на диване памятником, а мой муж поперхнулся чаем.

Моя приятельница Ирка, существо на редкость искреннее и беззаботное, как-то произнесла гениальную по простоте и глубине фразу, которую я не могу отказать себе в удовольствии привести:

– Ах, – сказала как-то Ирка, с тоской глядя на лежащий перед ней учебник. – Когда меня заставляют учить немецкий, у меня полное ощущение, что меня спаривают с мужчиной, которого я не хочу.

Недавно к Ирке приезжала её мама Марфа Игнатьевна. Живёт она сейчас в Чернигове и имеет дачу – маленький фанерный домик с крошечным кусочком земли. Невиданная ранее заморская жизнь потрясла Марфу Игнатьевну, можно сказать, поразила в самое сердце. Иду я летним вечером мимо помойки, а был это как раз на эмигрантском языке день «шпермюлля», или «выброса», и вижу: стоит около выкинутого плюшевого гарнитура и огромного, допотопного телевизора Марфа Игнатьевна и жалостливо так по-бабьи причитает. Я подошла поближе и прислушалась.

– О-х, горюшко моё, горе… – раскачивается из стороны в сторону она. – Ведь всё это здесь пропадает, с собой не утащишь. А вещи-то какие хорошие… Эх, мне бы их домой, да на дачу.

Я тихонько отошла, а зайдя в лифт, с грустью подумала, что для этой старой женщины, всю жизнь горбатившейся на каком-нибудь советском производстве за жалкие гроши, – эти выкинутые по ненадобности вещи неслыханное, баснословное богатство. Ей, чтобы их купить, надо было работать не один год. В такой стране мы жили.

Мы поехали провожать Марфу Игнатьевну на двух машинах. Восемь здоровенных с человеческий рост баулов, набитых всевозможной одеждой и утварью, купленных на «трюделях» и полученных в «Красном Кресте», с трудом удалось затолкать в тесную щель купе. Проводник заругался и пригрозил высадить. Ирка улыбнулась и дала ему десять марок, и он, довольный, ушёл. Марфа Игнатьевна добралась благополучно. Родня встречала её, как королеву. Особенно бережно несли баулы с подарками.

Да, но я не о том. Есть ли в местах компактного проживания свои преимущества?

Конечно, есть. В наших домах есть свои парикмахеры, мастера по ремонту стиральных машин и телевизоров, свои специалисты компьютерщики, учителя музыки, поэты, художники и, конечно, врачи. И не простые, а доктора всевозможных наук, попасть к которым на приём в Москве, Петербурге, Риге и прочих столицах союзных республик нашей бывшей Родины считалось большой удачей. Их знаниям и опыту я, честно говоря, доверяю гораздо больше. А может, просто немецкие врачи такого уровня нам с нашими социальными «кранкеншайнами»[7]7
  «Кранкеншайн» – что-то наподобие карточки больничной кассы.


[Закрыть] практически недоступны?

Если я задумываюсь, из каких разноцветных лоскутков складывается моя здешняя жизнь, то память услужливо достаёт слякотный декабрьский денёк, когда вся моя семья слегла с сорокаградусным жестоким гриппом. И как соседка снизу тут же сбегала в аптеку, а соседка сверху в магазин за продуктами. А еще через пару дней, когда моя дочка стала глухо и тяжело кашлять, из соседнего подъезда пришёл сухонький опрятный старичок. Он постукал дочку по спинке и груди костяшками пальцев, внимательно и быстро осмотрел, а затем сказал, что пока причин для беспокойства нет, в лёгких чисто, а температура – защитная реакция организма, и она снизится через пару дней.

– Кто это? – спросила я свою приятельницу.

– Профессор N.

Я охнула. Неприметный старичок был легендой ленинградской педиатрии, на приём к которому записывались за много месяцев вперёд, а благодарные мамаши были обязаны ему жизнью и здоровьем своих малышей.

А когда у мужа соседки случился острый приступ радикулита и стало понятно, что достижениями немецкой медицины пусть лучше пользуются наши враги, знакомые привели седую старушку из дома напротив, известного московского профессора-мануала.

И она очень скоро в буквальном смысле поставила больного на ноги.

Здесь я скажу главное: все эти визиты абсолютно бескорыстны. Наши старые врачи помогают бесплатно не потому, что боятся оговора, а потому что они так фактически работали всю жизнь. Разве можно было назвать вознаграждением по труду те зарплаты, которые им платили? И это, думается, одна из самых больших несправедливостей, которую приходится переживать приехавшим в эмиграцию пожилым людям. Кто они сейчас здесь? Фактически нищие (по здешним критериям) старики, презираемые коренными немцами «социальщики». А теперь представим, что их знания, квалификация, их жизнь, наконец, были потрачены не в республиках бывшего Союза, а хотя бы на этой цивилизованно-капиталистической почве? И что они имели бы шикарные дома, автомобили, крупные суммы в банках. И людскую благодарность, конечно. Впрочем, благодарность за добро – это единственный гонорар, который так и не сумели отнять у них большевики.

Я не стесняюсь обращаться к своим соседям-врачам за советом. Потому что поняла такую вещь: оказавшись в эмиграции, эти люди из-за возраста и отсутствия языка не могут работать официально.

И для многих из них обращения к их знаниям и умениям – мощный стимул, необходимое ощущение своей нужности на этой чужой земле.

Когда стала выходить газета, появились первые отзывы. Они были очень разными. И я с удивлением обнаружила, что иметь такую короткую дистанцию между тем, кто пишет, и тем, кто читает, совсем не простое дело.

– Ха, понаписала, будто бы приехала с двумя чемоданами, а у самой дома столько всего, – криво усмехнулся один мой знакомый. – И вообще, кому интересна история твоего отъезда?

Авторское самолюбие было не на шутку задето. Весь день я слонялась по квартире в скверном настроении и к вечеру решила, что больше в еврейскую газету писать не буду.

А в это время раздаётся звонок, и из трубки слышится Иркино тарахтение. Что-то про то, что она сегодня полдня провела у парикмахерши Розочки, которая недавно ездила с русской экскурсией в Париж, а в автобусе были все свои и все читали газету с твоей статьёй, и Розочка даже заплакала в одном месте, где про дедушку.

– Ну? – отрешённо спрашиваю я, косясь в телевизор.

– Так вот, – торжественно продолжает Ирка. – Весь автобус просил передать тебе благодарность. И ещё Розочка сказала, что теперь будет стричь тебя бесплатно. В любое время, сколько ты захочешь!

– Так я вроде ещё не обросла… – конфужусь я и, чувствуя, как мягкий растроганный комок поднимается к горлу, кладу трубку.

И ещё один мазок, штрих в многоцветном панно нашей жизни. Первые месяцы эмиграции Рита находилась в депрессии. Сказывалось напряжение последних лет, обрушившееся одиночество. Отъезду предшествовал тяжёлый разрыв с мужем, взрослый сын жил с семьёй в Израиле. А тут ещё полный набор наших эмигрантских радостей… И вот как-то заходит она в подъезд общежития с тяжёлой сумкой в руках и видит, что у лифта стоит пожилая интеллигентная чета.

– Соня, – говорит по-русски мужчина, обращаясь к своей жене. А Рита считала, что в её общаге нет русскоговорящих, одни только боснийцы, да негры. – Соня, похоже, лифт не работает.

– Что? Лифт не работает?! – сдавленным шёпотом переспросила Рита и, выпустив из рук сетку, так что из неё, разбегаясь по полу, весело покатились помидоры, яблоки, сливы, отчаянно зарыдала.

Мужчина вздохнул, поправил роговую оправу на переносице, неспешно подобрал фрукты, аккуратно сложил их обратно в сетку и, взяв Риту под руку, повёл её к лестнице.

– Соня, – сказал он, опять обращаясь к жене, – похоже, надо успокоить. Это же наши люди…

И тут мне хочется сделать эффектную паузу и скромно добавить, что встреченный у лифта мужчина был профессором психиатрии, по книгам которого и по сей день учатся студенты всех медицинских вузов, а его жена врачом-психотерапевтом.

– Когда я думаю, кто оттуда уехал, – сказал один мой знакомый, – то понимаю, что это невосполнимо. Есть потери, которые не восстанавливаются…

Но что-то неуловимо меняется в той, оставленной нами жизни. Бурные московские ветры неожиданно приносят газету с речью мэра города Лужкова по случаю открытия новой синагоги: «Еврейский народ, – читаю я вслух на очередном семейном торжестве речь Лужкова, – это умнейшие и талантливейшие люди. Люди, которые обогатили нашу страну, весь мир произведениями искусства, культуры, науки, промышленного производства». И по тому, как напряжено лицо отца, как застыли глаза у тёти, как мелко-мелко трясётся седая голова у дедушки, я понимаю, что нужно продолжать: «Всё то, что мы сегодня имеем в нашем потенциале, в общемировом потенциале, в общем богатстве содержит мощный вклад еврейского народа».

– Боже мой, – прерывает меня бабушка, и я слышу в её голосе слёзы. – Боже мой, почему они не сказали это раньше? Хотя бы пять-десять лет назад… И Изя бы не уехал в Америку, когда ему зарезали диссертацию. А Боря с семьей в Израиль. А мы, разве бы мы оказались здесь?..

– И Изя бы не заведовал лабораторией в американском университете, а Боря бы не имел своей фирмы в Израиле… – насмешливо вторит ей дедушка.

– А то, что родные братья живут в разных странах? – вскидывается бабушка. – Что нас всех разнесло, как семя пустырника, по всей земле. Что наши внуки, встречаясь, не могут понять друг друга – Изины дети говорят по-английски, Борины на иврите, а Яшенькины теперь ещё и по-немецки? Разве этого ты хотел, когда твои дети появлялись на свет?!

«Моя задача, – читаю я последние фразы речи Лужкова, – создать условия, при которых евреи в Москве и России чувствовали бы себя комфортно и не захотели бы уехать отсюда, а наоборот, позвали бы сюда своих родственников».

Долгая грустная минута висит в воздухе.

– Ну вот, – нарушает молчание муж тётки. – Дошло наконец. Осознали… Поняли, что когда процент евреев в стране ниже определённого уровня, плохо начинают развиваться науки, культура и ремесла. Есть такая подмеченная историческая закономерность. Это кто-то из великих написал.

– Может, и немцы это поняли, вот и стали официально принимать евреев? – робко спрашивает тётка.

– Бог их знает, этих немцев, – печально вздыхает бабушка. – Отчего да зачем… И можно ли им верить…

– Верить можно только в себя, – усмехается дед.

И мы сидим некоторое время задумавшись, молча.

…А ночью мне опять снится Ленинград. И я, Оля Коган и Лена Равикович бежим, белозубо хохоча, по Университетской набережной. И налетевший с Невы ветер бесстыже задирает бальные платья выпускниц. Белая ночь парит над городом.

– Я хотела бы здесь умереть, – задумчиво говорит Оля, облокотившись о парапет набережной. – Здесь так божественно красиво…

А через три года мы втроем стоим в аэропорту, обнявшись, и плачем. Оля с родителями улетает в Америку.

– Неужели ты не понимаешь, что тебя всё равно выдавят из этой страны? Тебе нужно уезжать сейчас, пока молодая.

Сколько же лет понадобилось мне для того, чтобы осознать горькую правду её слов? А Лена, которая через пять лет уехала в Израиль. Я навещала её недавно. И мы до изнеможения бродили по знойным иерусалимским улицам. И вновь стояли в аэропорту, обнявшись, и плакали, разлетаясь по разным странам.

«И я в своих еженощных скитаниях по Петербургу…» – напишет мне из Калифорнии Оля. Да что же это за злая судьба? Каким жестоким ураганом разнесло нас друг от друга, заставив обретать новые дома?! Они их всё-таки обрели. А я?..

1996