Текст книги "Свои люди"

Автор книги: Анна Сохрина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Женщина и автомобиль

Меня опять позвали на телепередачу, как заслуженного автолюбителя, автолюбителя со стажем, человека, проехавшего сотни тысяч километров за рулём. Если я скажу, что раз пять ездила из Берлина в Питер на машине, одна за рулём, имея под боком мужа, у которого отродясь не водилось шофёрских прав, и несовершеннолетнюю дочь, то совершенно справедливо могу приписать все дорожные подвиги исключительно самой себе.

– Ты и машина?! – патетически восклицал один мой знакомый. – Прости, но это же самоубийство!

Мужчины никогда не верят в водительские таланты женщин.

Увы, так же повёл себя и мой семнадцатилетний сын, когда я в Германии села за руль.

– Кто-то из семьи должен остаться в живых, – сформулировал он своё кредо. И ни за что не садился в машину. Доходило до смешного – муж, дочка и я ехали в гости на другой конец города на машине, а мой сынуля под проливным дождём с тремя пересадками трясся общественным транспортом. Сдался он года через три, когда знакомый автогонщик, проехав со мной полторы тысячи километров до Лазурного берега, сказал ему:

– А что, твоя мать вполне прилично водит машину…

Единственная специальность, которую я освоила в Германии – это профессия водителя. Поэтому смело сказала с телевизионного экрана своим подругам, проживающим сейчас на разных концах земного шара:

– Женщина и автомобиль – это прекрасно!

Но так было не всегда. Водить машину меня, можно сказать, заставила жизнь. В России я водить не умела, но года за два до отъезда пошла на курсы. Теорию я сдала легко, (сказались навыки сдачи экзаменов в университете), а вот с практикой вышла загвоздка. Когда я с инструктором села в машину и нажала на газ, то у меня было чёткое ощущение, что все придорожные столбы и деревья едут прямо на меня. Я сделала просто – отпустила руль и закрыла лицо руками, чтоб было не так страшно. Мой первый инструктор справедливо решил, что случай безнадёжен. Но во мне ожило фамильное упрямство и благодаря молодости и женским чарам я всё-таки сумела уговорить его коллегу попробовать ещё. Инструктор мужественно, с риском для собственной жизни в буквальном смысле этого слова, учил меня несколько месяцев. Однако экзамен по вождению я не сдала, проехав на красный свет. Ну что делать, если была так сосредоточена на переключении скоростей коробки передач, что не заметила светофора!

Потом я упорно тренировалась, но когда пришло время вновь сдавать на права, то по стечению обстоятельств я оказалась сильно «на сносях» и до родов оставалось не больше месяца. Моя родня была в ужасе, но я заявила, что во чтобы то ни стало должна получить права. Желание беременной – закон, и на свет божий были извлечены все телефоны людей, могущих пособить в столь важном житейском вопросе. Подозреваю, что моему экзаменатору позвонили откуда-то «с большого верха», поэтому он больше всего боялся, что «с дамочкой по блату» что-нибудь случится.

Минут двадцать он отодвигал сиденье от руля, чтобы вместить моё пузо.

Я положила руки на руль и включила зажигание.

– Вы тронуться можете? – опасливо произнёс он.

– Могу, – гордо ответила я и проехала метров тридцать по прямой.

– А остановиться? – выдохнул экзаменатор, мечтая, чтобы всё это благополучно закончилось. Я нажала на тормоз.

– Получайте права, – бросил он с облегчением и опрометью выскочил из машины.

Вот с такими водительскими правами я и приехала в Германию. Но именно здесь со мной произошла чудесная метаморфоза. Мой муж, привыкший передвигаться в той прежней жизни исключительно на машине с личным шофёром, через несколько месяцев нашего пребывания принёс мне ключи от старенького авто и строго приказал:

– Води!

Как я ездила первое время! Только Бог и мастерство водителей справа, слева, спереди и сзади спасали меня от неминуемой аварии.

Я наклеила на заднее стекло все мыслимые предупредительные таблички – «Начинающий» и «Ребёнок в машине». По-моему, окружающие меня водители просто старались объезжать мою машину за километр, и я их хорошо понимаю. Но я упорно ездила и старалась брать с собой своих соседей по общежитию, опытных водил, людей с крепкими нервами. Вот это и были настоящие уроки вождения! И через месяц-другой я поняла, что шофёры едущих рядом машин уже реже сигналят мне и уже не делают столь часто знаменитый немецкий жест, махая растопыренной ладонью пред вытаращенными глазами, и моя машина не глохнет на перекрёстке, когда прямо на неё едет грохочущий трамвай, а я неправильно переключила скорости… И что я уже не так отчаянно трушу, выезжая на автобан и могу тормозить в зависимости от дорожной ситуации не так, чтобы все влетели носом в лобовое стекло, а плавно и заранее. Не боги горшки обжигают!

Поэтому через год, когда пришло время подтверждать мои русские права и держать экзамен перед немецкими инструкторами – я сдала с первого раза. И с этими, уже честно заслуженными, правами изъездила не только всю Германию, но и Европу.

Поэтому всем сомневающимся приятельницам говорю, машина – это другое качество жизни. Машина – это свобода.

И женщина за рулём – это так здорово!

Дорогу осилит идущий…

– Ну и как у вас с языком? – участливо спрашивает работница семью молодых переселенцев.

– Прекрасно, – отвечает высокий красивый парень. – С нашим языком только марки к конвертам приклеивать.

Эта реплика вспоминается мне каждый раз, когда жизнь выталкивает из уютного русскоязычья, в котором я (о, спасибо профессии) могу выразить себя на все сто и найти оттенки слов и интонаций, в чужой, труднодоступный мир языка немецкого. Каждый раз, когда, путаясь в глагольных формах, пытаюсь объясниться с немецким издателем – «я, мол, писательница» – и ощущаю, как выгляжу в его глазах, то прихожу в отчаяние. Знаю, жизнь преподносит мне урок за моё спесивое высокомерие и самодовольство в прошлом.

Сидя в редакции престижного литературного журнала в Петербурге, я, помнится, презрительно кривила губу, когда какой-нибудь автор из глубинки окал или неправильно ставил ударение в слове. И вот сейчас не то что ударение – предложение на немецком частенько не могу выстроить правильно.

Два года назад я попала на интеграционный семинар журналистов и писателей в Бад-Зонберхайме. «Еврейские писатели, пишущие по-русски, живущие в Германии», – заметил кто-то из наших острословов.

Так вот, одно наблюдение поразило: русские журналисты бойко стрекотали по-немецки и понимали всё в речах заезжих ораторов, хотя те говорили на сложном литературном языке, а вот писатели ходили гордо, гоголем, но общаться могли только между собой, потому как по-немецки знали лишь, как их зовут…

– Чему ты удивляешься, – объяснил знакомый психолог-лингвист, – для писателя слово – это что-то интимное, основа его мироздания, оно в нём глубоко-глубоко. А для журналиста просто рабочий инструмент. Журналистике грамотного человека выучить можно, а вот настоящими писателями рождаются.

Услышанное польстило самолюбию, но не сняло проблемы. Язык надо было учить. Нельзя быть глухой и немой в стране проживания.

– Мама, прошу, только не открывай рот, я всё переведу сам, – говорит мой сын, идя со мной в немецкое учреждение.

Что там говорить, ситуация «дети-родители» в эмиграции напоминает забавный перевёртыш. И теперь мы, вчерашние властелины, просительно заглядываем в глаза своих чад старшеклассников: а не сможешь ли ты, золотко моё, выкроить две минутки драгоценного времени и написать письмо в гезельшафт, амт, сходить на термин к врачу-специалисту…

Кстати, об амтах, гезельшафтах и терминах. Только когда корректор из Петербурга позвонила мне и спросила, что означает фраза «утром я взяла термин к врачу», и я надолго замолкла у телефонной трубки в поиске слова-синонима, то поняла, как катастрофически засорился мой русский для питерского уха.

– Ну, в общем, доктор назначил мне время.

– А, так это значит «утром я взяла номерок к врачу»?

– Да, да, – обрадовалась я.

Как говорила одна моя соседка: «Немецкий мы хорошо не выучим никогда, а русский начинаем забывать…» Хотя все годы моего пребывания в Германии я делала честные попытки учить язык. Начала с арбайтсамовских курсов, и сей опыт был неудачен, потому как меня невзлюбил за что-то педагог.

Мои тогдашние отношения с языком могла бы выразить крылатая фраза всё той же соседки: «Когда заставляют учить немецкий, у меня полное ощущение, будто спаривают с мужчиной, которого я не хочу».

В общем, на занятия я старалась не ходить, а почаще брать больничные. Что у нас, болезней, что ли, мало?

Литература тем и хороша, что тебе дано право Господа Бога судить: одних выставить комическим персонажем, других – героем-любовником, третьих – злодеем-негодяем. Словом, я излила всю накопившуюся желчь на бумагу и успокоилась. Языковые курсы и обида на вредного педагога остались позади. И тут меня пригласили выступить перед славистами, учителями русского языка.

Я по простоте душевной зачитала главу «Изучение немецкого языка», решив, что им это будет интересно: сами-то – преподаватели. Что тут началось! Слависты после чтения окружили меня плотным кольцом и с праведным гневом в глазах стали требовать, чтобы я назвала настоящую фамилию педагога, говорили, что это оскорбление личности и таким не место в славных радах учителей немецкого языка…

Я испугалась и подумала, что если назову фамилию преподавателя, то его точно лишат места. Слишком велико было возмущение славистов (о, великая сила искусства!). Я представила его нескладную фигуру, ехидные фразочки, так ранившие тогда, и решила фамилию учителя не называть. В конце концов, первая заповедь пишущего, как и клятва Гиппократа, – «не навреди».

Потом я учила немецкий с чудесным преподавателем на курсах Гёте-института и даже сдала экзамен. Мне вручили глянцевый сертификат с круглыми печатями, и я, окрылённая, вновь окунулась в свою родную среду – русские газеты, книги, телевидение, соседи… Через полгода поняла, что без общения и ежедневной тренировки мой тонкий слой немецкого исчез. Будто корова языком слизала. Затем попробовала заниматься немецким со слависткой. Та с радостью болтала со мной по-русски, до немецкого мы так и не дошли.

– Как же ты, образованный человек, закончивший университет, не можешь выучить язык? – упрекают меня домашние.

Я вздыхаю и опять ухожу на курсы. Дорогу осилит идущий?

Уроки доктора Спока

В то время я была наивной желторотой студенткой первого курса факультета журналистики. Звучало это громко и довольно торжественно. Потому я раздувалась, как мыльный пузырь, от тщеславных надежд и амбиций юности, собираясь прославиться и служить всему человечеству. Словом, была глупа как пробка.

Благополучно сдав последний экзамен летней сессии, я отправилась на производственную практику в газету «Свет коммунизма». Газета обслуживала курортную зону Ленинграда – посёлки и городки, разбросанные вдоль побережья Финского залива: Репино, Комарово, Солнечное… Названия этих мест всегда звучат нежной музыкой в сердцах бывших питерцев, куда б ни занесла их судьба.

Я до сих пор ловлю себя на том, что мысленно блуждаю по пахучим, заросшим лесным тропам Солнечного, задумчиво стою у могилы Ахматовой на Комаровском кладбище, купаюсь в зеленовато-прохладной глубине Щучьего озера. Память упорно возвращает меня на берег Финского залива, к гостинице «Репинская», излюбленному месту тусовок питерской студенческой молодёжи. Эти воспоминания пропитаны солнцем, ароматом хвои, Балтики, весёлой и беспечной молодости и любви, а потому так дороги и так бережно хранятся в эмиграции, где без эмоциональной подпитки ссыхается, черствеет душа…

Так вот, в то лето я колесила по всей курортной округе с редакционным удостоверением практикантки в кармане и изо всех сил изображала из себя настоящего советского журналиста. Как сейчас помню, в основном писала всякую чушь про ремонт отопительной системы в доме отдыха «Заря коммунизма» и разрыв канализации в санатории «Старые большевики». Почему-то мне поручали исключительно сантехнические темы. А так как отопление систематически не работало и канализацию рвало исправно, то заданиями я была обеспечена всегда.

Так бы бесславно прошло, пролетело, унеслось, шелестя стрекозиными крыльями на пруду, это лето, если бы не приезд прославленного на весь мир педиатра Бенджиамина Спока.

Это потом, когда родились мои дети, я оценила это имя – Спок. Когда спустя годы я одной рукой прижимала к себе заходящегося в крике багрового младенца, своего сына, а другой судорожно листала выпрошенную у соседки книгу знаменитого доктора «Ребёнок и уход за ним», то находила в ней утешительные ответы на все страхи молодой и неопытной матери и успокаивалась – и между тем чудесным образом утихал и младенец, мирно почмокивая у моей груди… Но это было потом. А в те достопамятные времена имя Спока мне ничего не говорило. Ну, какой-то там американский доктор, специалист по детям, ну и что?

В конце семидесятых Спок приехал в Петербург и привёз гуманитарную помощь – медикаменты и оборудование для одной из детских больниц. Как и полагается в таких случаях, гостю была предоставлена обширная программа. Начальство повезло Спока по накатанному маршруту – клиника, лучший роддом, показательный санаторий…

Вот тут-то мы и делаем паузу в повествовании, так как санаторий обслуживался нашей районной газетой и находился в курортном посёлке Солнечное. Конечно, газета не могла пройти мимо такого знаменательного события. Но стояло жаркое лето, многие сотрудники находились в отпусках и писать репортаж отрядили запойного корреспондента отдела экономики сельского хозяйства Степанушкина и меня.

Утром, глянув в окно, я надела лёгкую майку с глубоким вырезом и юбку «до пупа», как ехидно говорила моя бабушка; справедливо решив, что не собираюсь изнывать от жары ни при каких обстоятельствах.

В назначенное время к воротам санатория подъехали три чёрные «Волги». Из первых двух, отирая пот и тяжело дыша, высадилось тучное районное начальство в тёмных твидовых костюмах, глухо повязанных галстуках и выстроилось согласно рангу вдоль дорожки. Из третьей «Волги» пружинисто выпрыгнул худощавый великан с коротким седым ёжиком волос и за ним – хрупкая женщина в светлом комбинезоне на лямках. Под комбинезоном светилось голое тело, лямочки, пересекая плечи, крепились на поясе, едва прикрывая сосочки маленьких упругих грудей.

Корреспондент Степанушкин усиленно затряс головой.

– Это доктор Спок с женой, – шепнул он, отворачиваясь, чтобы не дышать перегаром. – Она без лифчика ходит, да?

Доктор Спок мне сразу понравился. В его лице, движениях, во всём облике было что-то юношеское, весёлое и открытое. И хотя, если судить по дате рождения, ему давно уже перевалило за шестьдесят, он совсем не казался стариком рядом со своей молодой 27-летней женой Мэри. Все сведения о возрасте и именах мне сообщил Степанушкин, уже успевший пошептаться с тучной горздравовской дамой в кримпленовом платье с тёмными разводами пота под мышками.

Спок быстро пожал всем руки и, улыбнувшись, всё той же пружинистой походкой пошёл к воротам санатория. Однако дорогу ему преградил партийный начальник и принялся нудно по бумажке читать приветственную речь гостю. Доктор заскучал.

– А можно пойти к детям? – Спок учтиво наклонился к уху переводчика, когда первого оратора сменил второй, а третий перебирал пухлую пачку листов с перечислением всех достижений советского здравохранения. Переводчик что-то застрекотал взопревшему начальнику, тот неопределённо помахал в воздухе руками.

Тем временем я, через плечо стоящего впереди Степанушкина, с интересом наблюдала, как партийные боссы, изнемогая от жары в своих тёмных и глухих костюмах с галстуками, бросают знойные взгляды на молодое просвечивающее через комбинезон тело Мэри и ошалело трясут головой, стараясь сбросить наваждение. На фоне хрупкой жены Спока тучные горздравовские дамы казались ещё многослойнее и толще.

Первой не выдержала Мэри, она, перестав слушать, повернулась и побежала в сторону зелёной лужайки, куда только что выпорхнула говорливая стайка детей во главе с воспитательницей. А затем и сам Спок, шепнув что-то переводчику, направился к детям. Партийный начальник недоуменно застыл, сделав знак выступающему, в просторечии обозначающий «заткнись», и поспешил за гостем. А доктор Спок тем временем водил хоровод с детьми, подпрыгивал, комично надувал щёки и хохотал от души вместе с малышами, поочерёдно изображая то клоуна, то акробата в цирке, то дрессированного льва.

– Вы говорите по-английски? – спросил он меня.

– Немножко, – ответила я, мысленно поблагодарив маму, заставившую меня в своё время ходить к репетитору.

– Я так и подумал, – сказал Спок. – У вас здесь у единственной живое лицо. Тогда вот что, переведите воспитательнице – что эти упражнения очень полезны при астме, а эти при… – и он стал подробно рассказывать о системе дыхательной гимнастики. Я по мере сил переводила, а начальство ело мою спину злобными глазами. Поведение Спока смешало их планы. Оно не вписывалось в сановную схему их взглядов о том, как положено вести себя высокому гостю.

Затем Спок, галантно взяв меня под локоть, отправился в спальню, где спят малыши, и обследовал её. Затем уверенно двинулся на запах кухни, где к ужасу начальства, впавшего в состояние настоящего шока, попробовал суп из общего котла и пожевал кусочек котлеты. В соседней комнате у парадного накрытого стола с утончёнными разносолами слонялись вышколенные на официальных приёмах официантки.

Спок в парадную столовую заходить не стал, а вот по поводу съеденной котлеты что-то сказал через переводчика главврачу санатория, вытянувшемуся по струнке.

– Ну вот, навели порядок, – он дружески подмигнул мне. – А где Мэри?

Вся процессия кинулась искать жену Спока.

Мэри нигде не было. Мы обошли детскую площадку, корпус столовой, остановились на краю зелёной лужайки. Мэри спала на траве в тени куста жасмина, беззаботно, как дитя, положив ладошку под щёку и свернувшись калачиком.

– Мэри, солнышко моё, вставай! – Спок присел перед женой на корточки и ласково погладил её щёку. Мэри встрепенулась, открыла глаза и, радостно засмеявшись, обвила его шею руками.

Главврач застыл соляным столбом, не зная, как ему на всё это реагировать. Эти двое нарушили все правила, которые он так усердно соблюдал и которые так же старательно соблюдало всё его окружение, справедливо полагая, что именно в них кроется залог служебного успеха. А Спок с женой вели себя так, как будто вокруг них никаких таких правил не было. Они были естественны, дружелюбны и открыты миру, и мир открывался рядом с ними своей радостной лучезарной стороной.

На прощание Спок пожал мне руку.

– Вы мне очень понравились и помогли. Спасибо за перевод.

– Попроси у него автограф! – ткнул меня Степанушкин в бок. Я протянула глянцевый буклет санатория, то, что оказалось под рукой. Он чиркнул пару строк и размашисто расписался.

«Оставайтесь собой!» – написал мне доктор.

Уроки доктора Спока… Быть или казаться, по-настоящему что-то представлять из себя или надувать щёки… Как часто я вспоминаю это, особенно здесь, в эмиграции, где так важно не казаться, а быть.

2000

Почти рождественская история

Под новый год (обычно это утро 31 декабря, когда все домашние находятся в предпраздничной суете) в моей квартире раздаётся традиционный телефонный звонок из Бостона.

– Ты жива ещё, моя старушка? – спрашивает приглушённый расстоянием Маринкин голос.

– Жив и я, привет тебе, привет! – радостно откликаюсь я словами нашего давнего пароля.

– Скрипишь потихоньку? – привычно вопрошает она. И мы всласть около часа взахлёб рассказываем друг другу всё, что произошло за год. С годами темы меняются, как впрочем, меняемся и мы. Чего уж там, хоть друг для друга мы по-прежнему «девочки», после сорока пяти жизнь в основном уже сделана – и дети выращены, и профессии состоялись. И менять что-либо поздно… Горький и хороший возраст одновременно, хотя как посмотреть…

Ещё в той питерской поре существовал в моей жизни астролог, с которым мы любили беседовать о превратностях судьбы. Благо это было его профессией. Поколдует что-то над своим расчерченным на двенадцать домов кругом и выдаст прогноз.

Все мы живём под звёздами. Согласно его теории человек рождается на свет с записанным высшими силами сценарием судьбы. Только у одних внутри этого сценария есть множество вариантов – направо пойдёшь, счастливым станешь, налево – беда случится, прямо – так себе, серенько проживёшь. И главное, что на каждом отрезке судьбы надо принять правильное решение и выбрать лучший для себя путь. Вот только количество этих судьбоносных перекрёстков у каждого человека строго индивидуально. Проскочил – значит опоздал… Тук-тук, стучат колёса судьбы, и дни, месяцы, недели летят с оглушающей скоростью. Вот только туда ли летит твой жизненный поезд – по тому ли пути?

Маринкина, без сомнения, счастливая судьба решилась именно в ту новогоднюю ночь, без малого почти тридцать лет назад, когда мы учились на третьем курсе и застряли в лифте одного высотного дома. Впрочем, всё по порядку…

Новый год решили справлять у Димки Гришина, его родители как раз получили новую квартиру на тринадцатом этаже нового дома на окраине города. По укоренившейся традиции мальчишки во главе с Максудом варили большую кастрюлю плова и котёл обжигающего глинтвейна со всякими специями. Девочки делали торты и салаты.

Компания была шумная, безалаберная и весёлая – пели, пили, танцевали, дурачились. Димка в полтретьего ночи за что-то обиделся на Максуда, надел, перепутав, в шуме и суматохе его ботинки сорок третьего размера и ушёл на улицу. Максуд оставленный без обуви, как ни старался, не смог влезть в Димкины туфли на два размера меньше и поневоле остался сидеть дома. А наше шумное разгорячённое сообщество вывалилось на лестничную площадку – вызывать лифт. Внизу на морозе решено было продолжить веселье – стрелять из хлопушек и жечь бенгальские огни.

В лифт втиснулось человек восемь, вместо положенных шести по инструкции. Я с Маринкой, ещё три девочки, Игорь, Яшка и Марк.

Яшка, невысокий, худенький и носатый, был давно и безнадёжно влюблён в Маринку. И это было не удивительно. В принципе, в той или иной степени влюблены в неё были все. И как было противостоять её неотразимым чарам – эти русалочьи глаза и вьющиеся русые волосы, эти плавные изгибы тела, грация движений… Да что там, когда она шла, вернее плыла, по институтскому коридору – всё мужское население выворачивало головы и смотрело вслед, пока её стройный силуэт арфы не исчезал за какой-нибудь некстати закрывшейся дверью.

– Свято место пусто не бывает, – любила приговаривать моя бабушка и была права. Кто только не добивался её руки и сердца! Своё предпочтение красавица отдала рослому и блестящему во многих отношениях Алику, сыну институтского декана, и в марте должна была состояться их свадьба. Об этом знали все, и предстоящее бракосочетание «звёздной пары» шумно обсуждалось во всех институтских курилках и кулуарах.

– Так, девочки, вдохнуть! И не выдыхать, пока не доедем, – руководил нашей компанией Марик.

Мы стояли в тесной кабинке лифта, притиснутые к друг другу, как сельди в бочке и в самом деле не могли не то что пошевелиться, а просто выдохнуть. Лифт плавно проехал три проёма и наглухо встал, зависнув между небом и землёй в районе девятого этажа. Весь драматизм ситуации мы осознали не сразу. Галдели, давая друг другу советы, тщетно нажимая все кнопки, и колотили кулаками в дверь. Это не помогало – лифт стоял намертво.

– Приехали! – сказал Марик. – С новым годом!

– С новым счастьем! – громко завопили мы. А теперь представьте себе – весёлая компания в новогоднюю ночь сидит, вернее, стоит в застрявшем лифте многоэтажного дома в страшной тесноте и духоте и громко кричит о счастье! Нет, мы всё-таки были неисправимо, ослепительно молоды…

Вплотную к Маринке, не спуская с неё влюблённых глаз, стоял Яша, а оставленный на лестничной площадке жених в это время тщетно метался по этажам, пытаясь понять, что же в самом деле произошло и как вызволить из злополучного лифта свою красавицу-невесту.

Можно ли найти лифтового мастера в новогоднюю ночь в новостройке на окраине города в те брежневские времена – вопрос попросту риторический.

Однако наши мальчики, надо отдать им должное, пытались кое-что предпринять. Максуд в носках, потому что его ботинки по ошибке надел некстати обидевшийся Димка, суматошно бегал по всем этажам, рыча восточные проклятья и пытаясь стамеской открыть дверь лифта. У него ничего не выходило, в результате он поранил себе палец и, окровавленный, был срочно транспортирован назад в квартиру и перевязан нашими сердобольными подружками…

Алик, час висевший на телефоне, понял тщетность своих попыток кому-либо дозвониться и побежал на улицу в мороз в тщетной надежде найти кого-то из толпы, кто разбирается в лифтах. На улице его обступила подвыпившая разгорячённая компания, немедленно предложившая выпить. Все громко горланили песни и пытались вовлечь Алика в хоровод. Какие проблемы, начальник? У людей праздник, в конце концов!

А у нас в лифте в страшной тесноте и духоте по очереди рассказывались анекдоты и стоял громогласный хохот.

Новый год из нас никто ещё так не встречал, будет что вспомнить! Хотя дышать становилось всё труднее…

А Яшка всё говорил что-то страстно Маринке, нашёптывал в её розовое прозрачное ушко, и она всё кивала головой. А он смотрел так пронзительно-нежно, что казалось, его любовь сейчас растопит железную коробку лифта и просто вынесет нас всех наверх, на свежий воздух, прямо к звёздам…

Не зря все гадания устраивают в новогоднюю ночь и все желания загадываются. Что-то происходит с алхимией неба на этом стыке прошлого и будущего, уже состоявшегося и только грядущего…

А в нашей кабинке и в самом деле что-то происходило…

Через четыре часа, уже в полседьмого утра, нас всё-таки вытащили. Полупьяная диспетчерша, чудом найденная уже впавшим в состояние отчаяния Аликом, нажала три заветные кнопки, и лифт дёрнулся, доехал до девятого этажа и раскрыл двери… Мы выпали на лестничную площадку в буквальном смысле этого слова.

Отдышались, выпили три бутылки шампанского, сплясали танец радости и освобождения, съели плов и пошли пешком на улицу… Больше никаких лифтов, упаси Боже, никакой этой сногсшибательной техники, только ножками. Во дворе на свежем воздухе торжественно выстрелили в уже начавшее розоветь небо хлопушками и громогласно прокричали «Ура». Маринка и Яша держались вместе.

А ещё через месяц Маринка объявила, что помолвку с деканским сыном разрывает, выходит замуж за Яшку и уезжает с ним в Америку…

Сейчас Яшка, Якоб Бергман, богат и знаменит. Он руководит крупной лабораторией Гарвардского университета и был в списке учёных, представленных на Нобелевскую премию. И ещё он по-прежнему нежно и трогательно любит Маринку, у них двое замечательных детей.

А в один из своих питерских приездов я случайно встретила Алика. От бывшего рослого и породистого красавца мало что осталось. Он ничего не достиг, сменил уже трёх жён, обрюзг и фактически спился.

– Ах, если бы тогда лифт не застрял, – говорит Маринка, холёная, слегка располневшая дама в элегантном дорогом платье от Кардена. Мы сидим с ней и её мужем в шикарной гостиной их огромного бостонского дома и пьём шампанское. – Если бы ты не стоял ко мне в такой близости, я б, может, никогда и не разглядела…

Маринка, насмешливо сощурившись, смотрит на меня, мысленно погружаясь в прошлое:

– Словом, если б не тот застрявший, воистину судьбоносный лифт, я бы наверняка прожила другую жизнь, не вышла бы замуж за Яшу и не была бы так счастлива! Правда, мой дорогой?

И Яша, убелённый сединами и научными степенями, согласно кивает головой. Ну чем не рождественская история?

2005