Текст книги "Свои люди"

Автор книги: Анна Сохрина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Еврейская семья в зеркале эмиграции

(круглый стол психолога Александра Файна и писательницы Анны Сохриной)

Имя Александра Файна, психолога, специалиста по молодёжным и подростковым проблемам, было мне известно ещё по Петербургу. К Файну часто обращались журналисты, пишущие о молодёжи, документалисты. Его знали, к его мнению прислушивались, можно сказать, что в определённом кругу он был по-своему знаменит. Здесь, в Берлине, он остался верен себе – возится с подростками, занимается проблемами андеграунда, консультирует. Здесь мы и встретились, случайно разговорились, и я поняла, что этот почти трёхчасовой разговор надо обязательно записать, потому что именно от Александра впервые в эмиграции я наконец услышала точные формулировки многих проблем, непроговариваемых страхов и объяснения подсмотренных картинок нашей германской жизни. Ведь в конце концов, поле писателя и психолога – душа человеческая. Только инструмент исследования разный… Многое в нашем разговоре полемично, и никто ни в коем случае не претендует на истину в последней инстанции. С чем-то можно соглашаться, чему-то горячо возражать, и я уверена, найдутся у нас и горячие сторонники, и не менее яростные противники. Это нормально.

Ведь темы, о которых мы говорили, далеко не однозначны и просты.

А. Файн: Вот ты можешь мне сказать, что такое Германия сегодня? Ты знаешь хоть одно произведение, которое описывает сегодняшнюю Германию без прикрас? Где был бы анализ того, что есть сегодня немецкий народ, каковы его реальные ценности, чем он живёт, его культурологический облик?

А. Сохрина: По крайней мере, нашей эмигрантской публике это мало известно. На русском этого точно нет.

А. Файн: А этого нет и на немецком. Немцы глубоко больны своим поражением. Основа немецкого народа – пангерманизм, немецкий несгибаемый дух и гордость. Так было всегда. На воротах учебных лагерей дивизии «Великая Германия» было написано «Жить, чтобы умереть». И в этом весь немец (или дух), он думал, как достойно и красиво умереть, всегда. И вот после гибели Третьего рейха этот дух запрещён, он вынут из народа. Все формы милитаризма запрещены, игрушки милитаристские запрещены, запрещён образ воина с копьём, обнажённого по пояс. В средствах массовой информации только пережёвывание старого. А кто открыто говорит о зарождающейся новой волне коричневых?

Я, работая с молодёжью немцев-переселенцев, увидел колоссальные потоки национал-социалистической литературы. Их можно купить свободно на так называемых «милитарибозе». А откровенно неофашистские сайты в Интернете? Я стал собирать коллекцию, которую условно назвал «Декорации Третьего рейха», так в ней уже около десяти тысяч наименований. Всё это в полуприкрытом виде, но плотно и реально существует.

А наша сегодняшняя эмиграция и думать на эту тему не хочет.

А. Сохрина: Потому что думать на эту тему страшно. Уехали из одной страны от действительных и мнимых страхов, чтобы опять бояться… Невесело. Утешаем себя, что бомба не падает в одну и ту же воронку. Рассуждаем, что приехали в богатую цивилизованную страну, хотим комфортно и спокойно жить, дать детям образование и не задумываемся о многом. Хотя, конечно, с тобой согласна – нельзя прятать голову в песок, необходимо понимать, какие процессы идут в обществе и что тебя ждёт.

А. Файн: Хочется вернуться к проблемам отдельного человека. Об этом мне хочется поговорить поподробнее.

Человек без чувства приобщения испытывает тотальное одиночество. Наше существование в обществе – это не просто череда знакомств и доступ к средствам информации. Поэтому одиночество в Росии для человека, который там вырос и провёл большую часть жизни, совсем не то, что одиночество в Германии…

А. Сохрина: Согласна. Очень точная формулировка!

А. Файн: Вот, к примеру, в России от человека ушла жена, выросли дети, закрылась фирма, что-то ещё… Но у него есть прошлое. Оно совершенно конкретно отражено в привычной архитектуре и пейзаже за окном, в повторяющейся погоде, климате, который тоже, кстати, является нашей важной эмоциональной составляющей.

У него, в конце концов, существует записная книжка. А записная книжка одинокого человека в России наполнена сотнями телефонов – здесь друзья детства, юности, студенчества, соседи по лестничной площадке, коллеги по работе… Да мало ли кто там ещё! А записная книжка живущего здесь эмигранта – это от силы два десятка телефонов. Там существует преемственность прошлого, настоящего и будущего и, кроме того, обязательно есть кто-то, с кем можно сопереживать. Там бездна совместно прожитого, и там он причастен к событиям, там был образ врага, которого сообща ненавидели, и образ друга, с которым «в разведку». И вот эмигрант приезжает сюда – и всё меняется напрочь. То, что там так страстно ненавидел, порой становится не то что милым, но своим. Там он сидел дома и ненавидел, к примеру, какого-нибудь лидера, он со своими знакомыми обсуждал это, сопереживал. Был причастен к этим событиям. А здесь? Всё чужое. Кстати, русское телевидение для наших людей – это мощная психотерапия.

А. Сохрина: Наши старики смотрят русское телевидение и обсуждают увиденное со своими знакомыми, такими же эмигрантами из бывшего Союза. Это привычный образ жизни, и если русские каналы убрать, то большинство окажется в информационном вакууме из-за плохого знания немецкого языка.

А. Файн: Да, если это убрать, то вообще, кроме воспоминаний прошлого, ничего не остаётся. В том-то и дело, что яркость и чистота жизни вокруг абсолютно не спасает. Участие в событиях прошлого, разделение всего того, что было и удовлетворением, и парением души, есть сущность, которую нельзя оторвать и просто выкинуть… И очень долгое время – если не сказать навсегда – мы оказываемся здесь абсолютно чужими. Интересно, что в Америке и Израиле – другая картина.

А. Сохрина: Я думала об этом. Особенно когда ездила к родне в Америку и Израиль. Так сложилось, что наша некогда большая и дружная семья разъехалась по разным странам. Там я увидела, что эмигранты живут и чувствуют себя совсем по-другому. По крайней мере большинство. Через пять-семь лет проживания они говорят: «Это наша страна!» А старая эмиграция здесь в Германии, которая живет 20–25 лет, вполне благополучна, имеет свои дома, фирмы, праксисы, я давно обратила на это внимание, – так не говорит. И я так вряд ли скажу. Скажу: Германия – место моего проживания.

А. Файн: Да. И это обязательно должен понимать человек, особенно еврей, который собирается уезжать в Германию. Он бежит от своих бед и обстоятельств, но надо чётко представлять, что такое Германия сегодня и какие ценности здесь. Иначе неприятие этого мира становится болезнью души. Кроме того, еврейская и немецкая ментальность очень различны. Так сложилось исторически. В конце концов, у каждого народа есть свой преобладающий психотип. Немецкие матери, если заглянем в историю, благословляли своих сыновей на завоевание новых территорий, иногда и на смерть. Для них важна была честь герба. А теперь представь себе еврейскую мать из какого-нибудь местечка Восточной Европы (а мы все оттуда родом), которая посылает своего сына на смерть ради захвата новых земель. Это было немыслимо. Надо было просто выжить, выжить физически, как род. Сохранить семью, детей. Дети – центр существования еврейской семьи.

А. Сохрина: Поэтому большинство наших эмигрантов так и говорит – мы приехали сюда ради детей. Мне представляется очень интересной тема – еврейская семья в зеркале эмиграции. Ведь ты как практикующий психолог видишь типичные проблемы, с которыми семья сталкивается.

А. Файн: Да. Я вообще убеждён, что в первые годы эмиграции почти каждая семья нуждается в опытном психотерапевте. Каких стрессов и непоправимых решений можно было избежать, от скольких разводов, а значит, и детских трагедий уберечь!

А. Сохрина: Это, кстати, хорошо понимают в Америке и Израиле. Там службы, принимающие еврейскую эмиграцию из постсоветского пространства, укомплектованы штатом психологов, причем говорящих по-русски и хорошо знающих ментальность именно этой социальной группы.

А. Файн: И это единственно правильное решение. Еврейские организации Германии пытаются что-то делать в этом направлении, но пока явно недостаточно.

Итак, мы рассматриваем прибывшую семью и некие типические процессы. Папа, мама, ребёнок и бабушка.

А. Сохрина: Я где-то читала, что героиня еврейской семьи – это бабушка. Возьми любого еврейского человека, достигшего немалых высот, да хоть олигарха, и поговори с ним о его детстве, о бабушке – и он расцветёт, раскроется и захочет помогать тебе. Этот нехитрый психологический приём раскрыла мне одна знакомая журналистка – часто бравшая интервью у еврейских олигархов. Бабушка – это начало начал, ежедневная забота, тепло, вкусная еда и бесконечная любовь. А полученная в детстве порция безусловной любви – это такой запас прочности в жизни…

А. Файн: Ты права. Кстати, дети, выросшие в полных семьях, где между родителями были не формальные, а по-настоящему дружественные и искренние отношения, имеют больший запас прочности в жизни, как бы прививку от стрессов, невзгод и неудачливости.

А. Сохрина: Счастливые дети растут в счастливых семьях. А тут эмиграция – страшный стресс, всё кувырком, роли в семье поменялись…

А. Файн: Это и есть самое сложное – смена социальных ролей. Там папа чаще всего – главный добытчик, он обычно стоит выше на карьерной лестнице, он хозяин. А тут он, особенно первое время, оказывается не у дел, работы нет и пока не предвидится. Статус ужасный. Естественно, начинаются проблемы с мамой, традиционное восприятие папы нарушилось. Папа больше не носитель, не хозяин и не источник, и мама не чувствует почву под ногами. Мама быстрее и легче устраивается с работой, потому как амбиции совсем другие. Кроме того, мама увидела совсем другие перспективы жизни, о которых раньше никогда не думала. Западное общество предлагает гораздо больше свобод, в том числе и в выборе отдельной квартиры, если уж очень допекло.

Еврейский мужчина часто начинает быть занудой, который пытается компенсировать не состоявшееся на производстве мелочной опекой домашних, гипертрофированным чувством семейственности. Он, сильный, умный и активный человек, сосредотачивает своё внимание на нитке с иголкой, как её правильнее вдеть, или переключателе программ телевидения, где он доминирует, какую программу смотреть. И вот папа становится очень крупным для семьи – своим еврейским беспокойством, некомпенсированностью рабочими делами, и этим самым он просто выталкивает из дома всю семью. И мама, всегда раньше готовая поддержать папу, понимает, что ей сейчас просто не в чем его поддерживать. Начинают всплывать все старые обиды, которые бы в прошлой жизни никогда не вылезли. И плюс гораздо большая свобода и материальная поддержка, которую женщине предлагает западное общество…

А. Сохрина: Вообще, я обратила внимание, что в эмиграции – цена женщины гораздо выше, чем мужчины. Женщины быстрее выучивают язык, находят работу и устраивают свою личную жизнь, если всё-таки решили расстаться с никчёмным, лежащим на диване и вечно ноющим мужем…

А. Файн: Да, но еврейский папа в такой ситуации – фигура трагическая. Мужчина страдает и впадает в депрессию. А депрессия – это болезнь, и её надо лечить. Она приводит к переоценке ценностей, изменению личности, и к ней надо относиться очень серьёзно. До депрессии ещё можно что-то сделать, а в депрессии уже человеку не до чего. А окружающая жизнь наносит всё новые и новые оплеухи. В Германии совсем другие традиции этики. Здесь вам прямо в лицо скажут смертельный диагноз и сколько осталось жить, что было не принято в России. Болезненны для нашего человека сухость и безапелляционность, неукоснительное следование догме при столкновении с большинством немецких учреждений. Здесь почти нет попыток смягчения, подготовки, нет выражений, защищающих и спасающих ваше самолюбие. А отсутствие оборотов, междометий неприемлемо для еврейской этики. Вокруг нет никакой теплоты, и это переносится в семью. Идёт резкое и разрушающее высказывание наболевшего…

А. Сохрина: У вас получается материал «Берегите мужчин!» А что, женщина – не страдающая фигура в эмиграции? Просто на ней груз ответственности за детей и она не может позволить себе распуститься… И, превозмогая себя, находит внутренние резервы выстоять и состояться.

А. Файн: Всё правильно. Но линия драмы мужчины здесь доминирует, потому что для мужчины потеря статуса, что на первых порах обязательно происходит в эмиграции, очень тяжела. Еврейский мужчина традиционно, с одной стороны, фигура сильная – он горы свернёт, если что-то угрожает его детям, семье, а с другой, слабая, потому как тонко чувствующая. Это в нём заложено генетически. Он обязан был быть восприимчивым, сенситивным, мгновенно чувствующим флюид опасности окружающего мира. Он должен был не пропустить сигнал изменения социального ветра, чтобы раньше предвидеть беду и спасти детей. Отсюда эта тонкая нервная организация и быстрая реакция на мелкие раздражители, эта сила-слабость еврейского мужчины…

А. Сохрина: Я надеюсь, в следующей беседе мы рассмотрим подробнее линию мамы в еврейской семье, проблемы воспитания и ориентации в обществе наших детей. На мой взгляд, это просто неисчерпаемые темы. А сейчас – огромное спасибо за разговор. Очень бы хотелось донести его до нашего читателя. А мне он дал темы для новых рассказов.

Друга не нужно?

Галка лежала на тель-авивском пляже в полном одиночестве. Греясь под уже по-апрельски жаркими лучами израильского солнца, она впервые за несколько прошедших лет была абсолютно спокойна и счастлива. Эта поездка на конференцию выпала ей случайно, как нежданный, но пришедшийся очень кстати подарок.

Она напечатала в одной из русскоязычных газет статью о проблемах приезжающих в Германию еврейских эмигрантов и сразу влетела в водоворот ожесточённой дискуссии. «Наша эмиграция попала здесь в своеобразную психологическую ловушку, – написала она. – С одной стороны, сытая благополучная страна с её мощными социальными подушками денежных пособий, оплаты квартир и больничных касс для неработающих, а с другой, полная профессиональная невостребованность, невозможность применить свои знания и опыт, особенно людям после сорока. Плюс груз истории, который давит. И то несомненное, что даже вполне успешные и состоявшиеся люди после 5–7 лет проживания не говорят, как евреи Америки и Израиля, – это наша страна! Нет, Германия остаётся для большинства из нас только местом проживания…»

По профессии Галка была социолог, в Москве она работала в серьёзном институте, защитилась, публиковала статьи в толстых журналах и была очень востребованным человеком. Во время перестройки институт благополучно развалился, как и многие другие, они с мужем остались без работы, а тут подоспели на всякий случай поданные документы на выезд в Германию, и они, за полгода спешно распродав вещи, уехали.

В Берлине после двухлетних мытарств Галка пристроилась в одном русскоязычном обществе как консультант по общим вопросам на полставки. По итогам своих наблюдений и опросов она и написала статью. На неё обрушилась лавина звонков и писем. Статья задела за живое, затронула болевой нерв многих. А вскоре ей позвонил бархатный баритон и, представившись руководителем русской службы одной из международных еврейских организаций, долго задавал вопросы, а затем прислал приглашение на конференцию в Тель-Авив.

Галка с радостью согласилась. Во-первых, она любила Израиль и у неё в этой жаркой стране жило много друзей и родственников, а во-вторых, появился отличный повод сбросить германскую хандру и заторможенность, встряхнуться, обновить картинку жизни, да и просто, наконец, позагорать и всласть накупаться в тёплом море. В общем, нежданно-негаданно судьба сделала широкий жест и подарила ей чудесный отпуск.

На пляж её завез Витька, муж школьной подруги, уехавшей одной из первых ещё в конце восьмидесятых. Он ехал на машине по делам и, высадив её на набережной, строго-настрого велел сидеть под пляжным зонтиком, на солнце особо не высовываться, густо мазаться кремом для загара, «а то – в момент обгоришь», и вообще вести себя прилично.

– У нас тут не так, как у вас в Дойчланде… – загадочно изрёк он.

– В смысле? – переспросила Галка.

Но Витька уже развернул машину и уехал. А она не спеша прошлась по песочку пляжа, скинула лёгкие летние брюки и майку, попробовала носком воду – тепло, разбежалась, плюхнулась в воду и долго с наслаждением плавала, отфыркиваясь, переворачиваясь на спину и долго, не шевелясь, рассматривая распахнутое израильское небо… Затем Галка вышла из воды и, расстелив на горячем песке ярко-оранжевое полотенце, с наслаждением на него улеглась.

– Рай земной, – пронеслось в голове. – Ну просто рай земной…

Так прошло минут пять.

– Здравствуйте, – раздался над её ухом мужской голос с сильным ивритским акцентом. – Вас можно будет знакомиться?

– А? – очнулась Галка. Над ней стоял невысокий загорелый крепыш лет сорока пяти в шортах и тёмной футболке и ослепительно улыбался.

– Ты мне нравится, – доверительно сообщил он и присел перед ней на корточки. – Ты красивый…

– А? – опять переспросила Галка и невольно рассмеялась.

Крепыш смотрел на неё круглыми коричневыми глазами, в которых светилось восхищение. В Германии она уже почти отвыкла от мужских комплиментов и чужого мужского внимания. Это страна, где не принято заговаривать с незнакомой женщиной на улице или в транспорте, просто знакомиться. «Годы, потерянные для секса, – резюмировала первое время жизни в эмиграции Алкина подруга-актриса. – Теряется всякий стимул существования, никто не пристаёт, не заговаривает… Мне здесь лень лишний раз глаза накрасить. Вот в Москве я даже мусорное ведро во двор выносила в макияже. А здесь хоть всю косметику изведи, на улице никто не посмотрит. Замороженные они тут все, что ли…»

Потом, правда, выяснилось, что для знакомств в регламентированном и кастовом немецком обществе есть чётко определённые места. Всё было распланировано в этой упорядоченной, скучной и богатой стране.

– Секс по вторникам и пятницам с девяти до одиннадцати вечера, субботние прогулки и утренняя гимнастика до двенадцати утра, термин[8]8
  Термин (нем.) – время запланированной встречи.


[Закрыть] с подругой за месяц, чтобы встретиться в кафе, попить кофе и посплетничать… Ты не представляешь себе, – рассказывал мой приятель, встречавшийся с коренной немкой из Мюнхена. – Она время встречи с приятельницей себе в календарик пишет, а потом всё точь-в-точь по этому календарику делает… Я как-то пришёл вместо вторника в среду и попытался её обнять.

– Ты чего пришёл? – удивилась немка.

– Захотелось.

– Как это захотелось? – не поняла она. – Сегодня же не пятница.

– Захотелось, – заупрямился он.

– У меня сегодня другие термины, – и она раскрыла свой календарик перед его носом. – Я не запланировала. Странные вы какие-то, русские…

Очень скоро мой приятель сбежал от неё и завёл себе жгуче черноволосую русскоязычную подругу без календарика, такую, с которой мог заниматься любовью всю неделю по много раз, когда захотелось. А свою связь с холёной, подтянутой и педантичной немкой вспоминал не иначе как с ужасом. Бывали, правда, и другие примеры…

В общем, в Германии Галка ощущала себя почти бесполой и совсем отвыкла от постороннего мужского внимания, хотя в свои сорок всё ещё была хороша и, приезжая в Москву с сыном-подростком на каникулы, частенько ловила на себе острые, оценивающие взгляды мужчин. Наверное, так могло быть и в Германии, но в Берлине она в «такие места» не ходила, а про улицы, работу и общественный транспорт мы уже говорили…

Кроме того, очень скоро она сделала ещё одно открытие – в Германии совсем другое отношение к обнажённому телу. Ещё в первый год эмиграции подруга, уже лет пять живущая здесь, повела её в сауну. Кстати, это была не просто сауна в нашем привычном понимании, а целый комплекс саун и парных со всевозможными ухищрения ми – бассейнами и джакузи, с бьющими во все места струя ми, благовониями и грязями, ваннами с разницей температур и разноцветным освещением.

Это великолепие помещалось на огромной зелёной территории и называлось «Комплекс здорового тела». И всё было бы хорошо, если бы не ошеломивший Галку факт, что мужчины и женщины бродили, грелись и плескались в бассейне абсолютно голые.

И никто никого не стеснялся! Наряду с молодыми и стройными девушками, мускулистыми торсами молодых мужчин, тряся грудью и обвислыми животами, ходили перезрелые матроны и пузатые мужики. И никого, кроме Галки, попавшей сюда первый раз и испуганно озиравшейся по сторонам, это не смущало. Первые полчаса она всё время пыталась прикрываться полотенцем.

– Да что ты как маленькая! – прикрикнула на неё подруга. – Здесь так принято. Кому ты тут нужна? Видишь же, никто ни на кого не смотрит…

И в самом деле, за весь день пребывания в «Зоне здорового тела» Галка не поймала ни одного прицельного мужского взгляда. Ну ладно бы на неё (в конце концов, не так уж молода!), нет, здесь действительно никто ни на кого не смотрел и был занят только собой и своими удовольствиями. Взгляды скользили как бы мимо, не задерживаясь, и она ни разу не увидела вспыхнувшего эротического огонька. Особенно её поразила одна сцена.

На краю большого бассейна с изумрудной водой сидел на корточках красивый юноша. Из воды буквально в двадцати сантиметрах от него высовывались две симпатичные женские головки. Компания как ни в чём не бывало болтала и хохотала, перекидываясь шутками. Детородный мужской орган находился прямо напротив их лиц…

– М-да, – подумалось Галке. – И впрямь «зона здорового тела»… Но странным образом от этой картинки внутреннее напряжение снялось, и она, отшвырнув полотенце, смело залезла в джакузи под искрящие струи и больше не стеснялась своей наготы.

– Как тебя звать? – вернул её к действительности голос с ивритским акцентом. – Я Давид. Ты еврейка, да?

– Да, – подтвердила Галка.

– А почему живёшь не в Израиле? – сосредоточенно насупив брови, спросил он.

– Ну, не всем же жить в Израиле, – дипломатично ответила Галка.

– Еврей должен жить в Израиле. У тебя есть дети?

– Есть.

– И тоже не в Израиле? – укоризненно покачал головой он.

Галка почувствовала себя виноватой.

– Дети должны жить в Израиле, – убеждённо сказал Давид. – Ты как хочешь, а молодые здесь. Это их страна, здесь есть для них работа.

– А откуда ты знаешь русский? – поспешила она сменить тему, чтобы остановить эту наивную, трогательную, но ранящую её сердце сионистскую проповедь.

– А у меня подруга из России была, – доверчиво сообщил он. – Красивая. Туда-сюда… Научила. А сейчас замуж вышла, – он разочарованно вздохнул. – Я вообще музыкант.

– Да? – заинтересовалась Галка. – И на чём играешь?

– На свадьбах…

Галка рассмеялась. Новый знакомый начинал ей нравиться.

– А муж у тебя есть? – приступил к главному крепыш.

– Есть.

– И хороший?

– Хороший, – подтвердила Галка.

– И тоже не в Израиле?

– Тоже не в Израиле.

Давид расстроенно покрутил головой. Тема была исчерпана. Он задумчиво потоптался ещё какое-то время рядом. Галка с улыбкой наблюдала за ним.

– Друга не нужно? – серьёзно спросил он.

Она так и замерла восхищённо, складывая полотенце.

– Не нужно, – как можно мягче сказала она, отворачивая улыбающееся лицо, чтобы не обижать.

– А что? Постель, кушать, ресторан…

Она уже и не помнила, когда в последний раз так изумлённо-радостно смеялась. Но тут появился Витька, велел ей быстро собираться и строго посмотрел на её нового знакомого и тот, решив, что это её муж, мгновенно ретировался.

В машине она пересказала ему их диалог, и они искренне веселились.

– Так и сказал? – давился от смеха Витька. – «Постель, кушать, ресторан…» А ведь правильно сформулировано! – в машине зазвучали заливистые телефонные трели. Витька включил переговорник громкой связи. Звонил редактор американской русскоязычной газеты. С ним Галка познакомилась на конференции, он вился всю конференцию около неё, поил кофе, приглашал сотрудничать, и Галка поняла, что ему понравилась.

– Галочка, – проникновенно начал редактор. – У меня к вам предложение. Несколько человек с нашей конференции едет на Эйлат. Прекрасная гостиница, комфортабельные номера. Оргкомитет платит. Поедемте с нами, не пожалеете, я вас приглашаю…

«Что-то на этот раз я пользуюсь подозрительным успехом у мужчин, – мелькнуло у неё в голове. – Видно, засиделась в Германии…»

– Спасибо большое, – ответила Галка, подумав, что ещё лет пять тому назад не отвергла бы с ходу его предложения. – Старею, – вздохнула она. А вслух произнесла: – С удовольствием бы поехала, но обещала родственникам, они меня ждут. Знаете, какой скандал поднимется в семье, если я к ним не заеду.

– Понимаю, – сочувственно произнёс редактор. – А жаль. Так бы хотелось…

Витька, заинтересованно следивший за их разговором, лукаво посмотрел на неё и произнёс, строго наморщив брови и пародируя интонацию редактора:

– Друга не нужно?!

И они, рассмеявшись, помчались по сверкающему от солнца израильскому шоссе дальше…

2003