Текст книги "Свои люди"

Автор книги: Анна Сохрина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Эксперт по воспитанию

– Более педагогически бездарного человека, чем ты, найти трудно, – сказала как-то моя кузина. – Но почему-то у тебя растут хорошие дети…

По иронии судьбы знакомая тележурналистка позвонила мне на днях и пригласила участвовать в программе на тему воспитания. Почему из многих тем, о которых я могла говорить сколь угодно долго, цветасто и красиво, была выбрана именно эта тема? Вот так всегда – импотенты говорят о любви, слепые учат зрячих.

Отказаться было неудобно. Я вяло пыталась отнекиваться:

– Вот если бы что-нибудь про любовь…

– Про любовь будет в следующей передаче, а сейчас про воспитание.

Я пришла к указанному времени. Меня с группой других продвинутых родителей усадили в мягкие кресла и осветили со всех сторон юпитерами. Ведущая задавала вопросы, я надувала щёки и пыталась изобразить что-то умное. В конце съёмки все остались довольны, а я поплелась домой, ужасно ругая себя за ту банальщину, которую несла в эфире.

На следующий день дочка принесла из школы четвёрку за контрольную по математике и пятёрку за диктант, что по русским меркам, кто не знает, обозначает двойку и единицу.

Потрясая тетрадками над её головой, я орала в лучших традициях одесского привоза:

– Бестолочь! Тупица! Бездельница! – кричала я, багровея от праведного гнева. – И в кого ты только такая выродилась? Горшки пойдёшь мыть, больше никуда не возьмут! В Германии как раз не хватает тех, кто моет горшки!

Дочь беззвучно рыдала, сотрясаясь всем телом и размазывая слёзы с соплями по щекам. В самый разгар моих громких воплей в квартиру ввалилась съёмочная группа с телевидения – снимать показательную мать и ребёнка в счастливой семейной обстановке.

Через неделю передача вышла в эфир и её посмотрели мои многочисленные друзья и родственники в Израиле, Америке и Канаде. Канал был популярен и транслировался по всему русскоязычному эмигрантскому пространству. Тётки и кузины позвонили мне и сказали, что я, дочка и особенно наш кот выглядели на экране очень убедительно. Я же, увидев себя в телевизоре, ужаснулась своей толстоте, с расстройства съела коробку шоколадных конфет, а затем села на диван и задумалась.

Так отчего же вырастают хорошие дети?

Я абсолютно не умею возиться с малышнёй, и они, чувствуя это, никогда меня не слушаются. Когда мы въехали в кооперативный дом, а дело было в Ленинграде в восьмидесятые годы, то соседки по лестничной площадке договорились сидеть с детьми по очереди. Выяснилось, что у всей нашей компании дети примерно одного возраста. Разгадка была проста – на очередь на жильё в те брежневские времена ставили, когда в семье рождался ребёнок. И через определённое количество лет молодая семья, конечно же, с помощью родителей, могла построить себе кооперативную квартиру. Я и сегодня с нежностью вспоминаю наше женское соседское братство – мы все были молоды, дружны, открыты, и у нас у всех дети пяти-шести лет.

Когда приходила моя очередь сидеть с детьми – я загоняла их всех в большую комнату, привозила большой ящик игрушек на колёсах, закрывала дверь и удалялась на кухню с телефоном и книжкой. Через пару часов эта резвая компания разносила в клочья всю детскую («как после погрома» – обычно говорила моя соседка Дуся, оглядываясь по сторонам), но оставалась довольна друг другом и проведённым вместе временем. Слава Богу, обходилось без травм…

– Тебя надо лишить материнства! – кричала мне моя мать, однажды совершенно некстати приехавшая в разгар детского веселья. – Ты совершенно не умеешь обращаться с детьми!

Сына я родила ещё в розовой юности, едва исполнилось двадцать, учась на втором курсе университета. Сидела с ним вся родня по очереди. «Мать-кукушка», – дразнила меня бабушка. Я сцеживала грудное молоко в рожки и убегала на лекции, а семидесятилетний дед, бывший военный офицер, оставался с полугодовалым правнуком. И хорошо с ним справлялся, сказывалась военная выправка – всё у него было по часам, и кормление и пеленание. О, мой дед был удивительным человеком!

– Вахту сдал! – говорил он прибежавшей на смену от другой внучки бабушке. – Порядок в танковых частях, правда, малыш?

Мой шестимесячный сын таращил младенчески-голубые глазёнки и улыбался беззубым ртом. С сыном мне повезло. Я была молода, всё куда-то рвалась и металась, всегда у меня находились дела поважнее и, честно говоря, смотря с сегодняшних позиций, совсем не занималась ребёнком.

– Твой бегает во дворе в одном ботинке, – звонила мне на работу встревоженная соседка.

Я срывалась с редакционной летучки и мчалась домой. Стоял зябкий и мокрый питерский октябрь.

– А где второй ботинок? – риторически восклицала я, увидев во дворе сына, бегающего с мальчишками в одном ботинке, на второй ноге у него был просто носок.

– Петька отобрал и забросил, – радостно кричал сын, продолжая свой бег.

Так он и рос. Честно говоря, так и пробегал всё своё детство с ключом на шее и в одном ботинке. А вырос замечательным – умным, добрым, ответственным и образованным человеком. Самым любимым мужчиной в моей жизни.

– Дети рождаются под звёздами, – сказала мне моя кузина в том давнем разговоре. – Воспитывай, не воспитывай… Всё одно. Вот мой пошёл в мужнину породу – и хоть кол на голове теши, не хочет учиться.

С учёбой сына у меня никогда не было никаких проблем. У Илюши была одна общая расхристанная тетрадь, служившая ему по всем предметам. Её с ужасом двумя пальцами извлекала из портфеля моя свекровь, приезжая с бабушкиными визитами.

Удивительное дело – отметки у него всегда были хорошие. По молодости и вечной своей включённости в совсем другие дела я никогда не заглядывала в его дневник, и так уверенная – с учёбой у него всё хорошо. Моя соседка Машка Петрова, сын которой учился с Ильёй в одном классе, пошла в школу сетовать на плохие оценки своего отпрыска.

– Уж и сижу с ним за уроками день и ночь, и репетитора нанимала, а всё двойки да тройки. А Анькин сын весь день во дворе носится, уроки практически не делает, а все контрольные на отлично.

– Ну что вы сравниваете с золотой головой Ильи, – вздохнула учительница.

Он и в эмиграции как-то быстро освоился, выучил язык, сдал экзамены на аттестат и поступил в университет на хорошую специальность.

– Мама, какие у тебя проблемы? – строго спрашивает он меня по телефону. – Ты опять не занимаешься немецким?

Я что-то жалко и правдательно бормочу. Мол, его сестра занимает у меня много времени, сижу, делаю с ней уроки, а толку никакого, оценки плохие… Сын по-взрослому грустно вздыхает. Ему уже 25. Я на двадцать лет старше.

– Потому что ты с ней слишком много возишься.

Он, кстати, и ходит на все родительские собрания, так как лучше всех в семье знает немецкий.

– И как у такой безалаберной матери вырос такой замечательный сын? – в сердцах воскликнула моя кузина.

– Сама не знаю, – честно созналась я.

На книжной ярмарке во Франкфурте, где я встретила многих друзей моей юности, ставших сегодня большими именитыми писателями (кто бы мог подумать об этом в нашей ветреной безалаберной юности), – я случайно получила ответ.

С писательницей Леной N мы столкнулись у стенда одного из питерских издательств и страшно обрадовались друг другу. Мы не виделись 13 лет. Эмиграция разнесла нас по разным странам и только по разрозненным публикациям и отрывкам из рецензий я могла догадываться о её судьбе. И вот она передо мной. После долгого щебетания – что ты? где ты? как ты? ну и?.. – Лена сказала:

– Слушай, а сын у меня вырос какой замечательный. Помнишь Мишку? Он же ровесник твоему Илье. Он у меня живёт в Израиле, учёный-лингвист, диссертацию защищает. Недавно ко мне со своей невестой приезжал, чудная девушка…

– И у меня замечательный. Но он программист.

– Ой, а я помню, как он у тебя в восемь лет сам курицу жарил. Достал из морозильника ногу, покосился на тебя, ты плотно на телефоне висела, налил в сковородку масла и жарил. Меня это так поразило. Такой самостоятельный.

– А как твой ездил через весь город к бабушке на дачу и возил ей молоко в бидончике…

И почему у нас такие удачные сыновья?

Лена знакомым мне ещё с юности жестом потёрла переносицу.

– Во-первых, мы жили в плотной интеллектуальной и творческой атмосфере, и она естественно на них влияла, даже если мы с обывательской точки зрения мало занимались детьми. Во-вторых, сами были, как ни скажи, личностями и вокруг нас были незаурядные люди… Что тоже значимо. А в-третьих, наверное, родив наших детей в юности, мы были ещё так молоды и не загрязнены душой… Души детей – выбирают родителей. А у нас ещё были чистые души.

Я долго думала над её словами, всё ворочалась ночью, а утром позвонила знакомой тележурналистке и попросила:

– Не приглашайте меня больше экспертом по воспитанию. Я в этом ничего не понимаю. Вот если что-нибудь о любви.

– А что ты понимаешь в любви? – быстро осведомилась она.

Я задумалась…

Голицына и королевский бал

По иронии судьбы всю предыдущую неделю я просидела на редакционном телефоне, задавая читателям один и тот же набивший оскомину вопрос:

– Была ли в вашей жизни история, больше похожая на сказку?

Шла подготовка новогоднего номера «ЗОЛУШКА».

– Какие сказки! – восклицали читатели газеты, в основном собратья эмигранты. – Работы нет, языка не знаем, социала хватает только на неделю. И тут вы со своими глупостями.

– Но ведь Новый год, – уныло возражала я, – хочется чего-то волшебного.

– Хотеть-то хочется, – раздавалось с другого конца трубки. – А только где его взять?

Поднапрягшись, я всё-таки собрала пару-тройку забавных историй, но все они были из прошлой жизни. Получалось, что эмиграция к сказкам не располагала. Одни серые будни – хоть плачь.

Но жизнь, как известно, любопытная штука и имеет обыкновение преподносить свои назидательные уроки, когда их меньше всего ждешь.

Итак, всё по порядку.

Сижу я в кабинете Стаса Городулина (по законам жанра имена моих героев изменены). Этот человек, владелец концертного агентства, надумал организовать некое шоу. Куда собрал бы богатеньких немецких потомков Екатерины Великой и новых русских, которые в основном, как в том известном анекдоте, старые евреи. Хотя, как утверждает моя приятельница Аська, сейчас выросло новое поколение «новых русских» – «вот с такими зубами, когтями и молодых».

У Аськи вообще своеобразный критерий оценки личности всякого мужчины:

– Наличка у него есть? – строго спрашивает она, грациозно переступая на длинных каблучках и надув губки. – Налички нет? Тогда что ты с ним разговариваешь?

Стас сидит усталый и небритый и обречённо смотрит на остервенело звонящий телефон, такое впечатление, что телефон звонит и со снятой трубкой. До дня королевского бала осталось три дня. Ещё за месяц до старого Нового года русские газеты Берлина вышли с рекламой на целые полосы: «Королевский бал, сказка роскоши, изысканности, красоты. Волшебная ночь, театрализованное представление. Новогодняя лотерея, в которой вы можете выиграть автомобиль, изделия Фаберже, а также царские подарки!» И далее мелким шрифтом: «Стоимость билета – 500 марок».

Конечно же, такой бал не по карману нашему брату, как говорит Аська, эмигранту «нового розлива», он для тех, кто, говоря её же словами, «поднялся и хорошо стоит». Моя задача – взять у Стаса интервью и расписать всё дело так, чтоб народ валом повалил на «сказку роскоши, изысканности, красоты».

Стас сидит, набычившись, за огромным столом, заваленным бумагами, и, багровея, орёт что-то в телефонную трубку по-немецки, перемежая сочными русскими ругательствами.

– Без ножа режут, – разводит он руками, извиняясь передо мной за свою экспансию, – три бочки чёрной икры задержали на таможне. Жульё…

Где-то в дороге на подступах к шикарному залу, где будет проходить действо, едут, плавно покачиваясь, трёхметровые осётры и молочные поросята, сёмга и икорка, позвякивает в специальных ящиках русская водочка со слезой и отборные армянские коньяки. Всё будет приготовлено отличными поварами, уложено в серебряные блюда, украшено зеленью, полито затейливыми соусами и внесено в парадную залу с факелами. Что там ещё откушивали цари на своих пирах?

Открывается дверь, входит холёная секретарша и вносит большой пакет с почтой. Стас вскрывает конверт, достаёт свежий номер газеты с рекламой бала и просматривает его. Небольшая открытка, выпавшая из газеты, привлекает его внимание.

– Прочитай, пожалуйста! – просит он. – Я не могу мелкие буквы разобрать.

– «Дорогая редакция! – читаю я вслух. – Очень прошу передать моё письмо человеку, устраивающему царский бал. Я художница, приехала из Москвы и моя фамилия Голицына. Я молода, мне ещё нет тридцати, и красива, и мне очень хочется оказаться на королевском балу. Правда, в моей жизни сейчас не лучшие времена. Живу в пригороде Берлина одна с маленьким ребёнком. И, конечно, у меня нет таких денег, чтобы купить билет и просто прийти. Сделайте царский жест и пригласите Голицыну на бал. Мне так этого хочется. Надеюсь на Вас». Телефон и подпись.

Недолгая пауза висит в комнате. Я задумчиво приподнимаю бровь.

– Забавно, – говорю я. – Золушка Голицына…

– Пригласим девочку на бал? – спрашивает меня Стас. – А что, она искренне написала, – и, воодушевляясь, пододвигает к себе открытку с телефоном.

– Это Марина Голицына? – ласково воркует он в трубку. – Я Стас Городулин. Приглашаю вас на королевский бал.

И, удовлетворённый произведённым эффектом, включает громкую связь, чтобы я тоже участвовала в раз говоре.

– Как в сказке, – изумлённо шепчет девичий голос с того конца трубки. – Я просто не знаю, как благодарить вас…

– Вы художница? – спрашивает он. – Вот и приносите свои работы. Вы пишете маслом?

– Да, в основном пейзажи.

– Чудненько! – радуется Стас. – Как видите, я не бескорыстен. Захватите свои работы и приезжайте ко мне. Я возьму ваши картины для лотереи. Вам это может помочь, это хорошая реклама. Так я вас жду, – и, положив трубку, окидывает меня победным взором. – Мы ей ещё карьеру сделаем, помяни моё слово, – заключает он.

Я улыбаюсь и легонько качаю головой.

Меня за особые заслуги в области изящной словесности в последний момент включили в гостевой список бесплатно. И тут со всей остротой встал вопрос гардероба. Накануне после придирчивых примерок, долгой беготни и переругиваний с Аськой я всё-таки купила настоящее бальное платье с открытой спиной и блёстками. Дома я примерила наряд, нацепила имеющиеся в моем распоряжении весьма скромные фамильные драгоценности, накрасила глаза и губы и, посмотрев в зеркало, осталась довольна. Теперь можно посещать балы, не комплексуя. В комнате зазвонил телефон.

– Что делаешь? – спросила скучающая подруга.

– Собираюсь на бал, – скромненько ответила я, заранее наслаждаясь реакцией на той стороне трубки.

– Куда?! – ошеломлённо выдохнула она.

– Первый бал Наташи Ростовой… Надо чтить классиков, милая моя. В общем, на пятом десятке лет я – старая вешалка, мать двоих детей, женщина, пережившая разные жизненные коллизии, в том числе и эмиграцию, – собираюсь на королевский бал. На свой первый в жизни бал, надо сказать. Если не называть балами новогодние маскарады в школе, но это не в счёт. Ну как? А что у нас ещё в жизни было?

– Ничего, – грустно согласилась подруга.

– Сами виноваты, – парировала я. – Надо было писать письма в газету.

– Чего? – не поняла она.

– Некогда объяснять, уже опаздываю…

И грянул бал. И всё было, как обещалось в рекламе – «праздник роскоши, изысканности, красоты». Обнажённые плечи дам, сверкание драгоценностей, жареные поросята на блюдах с факелами, икра ложками и изысканная музыка. Стас летал по залу в чёрном фраке с бабочкой и отдавал распоряжения. Как он всё успевал, оставаясь при этом светским, элегантным и свежим, уму непостижимо. Но бал шёл широко, слаженно, как по маслу.

Прогуливаясь в толпе гостей, я мысленно сочиняла репортаж. Не тот вылизанный и парадный, который должна была написать по долгу службы. А совсем другой. Например, под скандальным заголовком – «В чьих руках деньги?». Глядя на «новых русских», я размышляла о природе богатства. Большие деньги, по моим наблюдениям, почему-то всегда оказываются в руках не самых образованных и умных, а самых бескомплексных и агрессивных. Хотя что, собственно, называть умом? Деньги не простая штука. Как справедливо говорит та же Аська: «Если ты такой умный, то почему ты такой бедный?» Разглядывая гостей и слушая обрывки фраз, в основном на темы «что, где и почём», я решила, что с интеллигенцией в привычном мне смысле этого слова здесь не густо и поговорить на интересующие меня темы здесь не с кем. А рассуждать на тему «жемчуг нынче мелкий» – не моё амплуа. У меня никакого жемчуга нет.

Два здоровых молодых парня, радостно гогоча и матерясь, азартно играли в рулетку, вытаскивая из кармана пухлые пачки тысячемарочных купюр. Мне вдруг на какой-то момент тоже остро захотелось стать богатой, и я купила билет лотереи за пятьдесят марок, решив выиграть если не автомобиль, то хотя бы изделия Фаберже.

В лотерее участвовали работы московской художницы Голицыной. Сама Голицына – молодая, стройная и красивая – вышла на сцену в луче прожектора и была представлена публике. Богатые потомки русской императрицы, холёные немцы сидели за отдельным столом совсем рядом со сценой и щурились на молодость и красоту. Только в России рождается так много красивых и талантливых женщин! Голицыной тут же заинтересовался какой-то именитый граф и весь вечер танцевал с ней. Говорили они, по-моему, по-английски.

Ко мне тоже подвалил какой-то екатерининский потомок пенсионного возраста и после подробного описания своего генеалогического дерева стал тиранить меня вопросом «Что будет в будущем в России?». Я ответила, что если б знала, то не уезжала бы из страны. Тогда он перешёл на пылкие комплименты по поводу красоты и удивительной неприхотливости русских женщин, чем разозлил меня окончательно. Я сказала, что лично я довольно прихотлива, и потому в кулинарии предпочитаю икру, а в общении умных мужчин. Потомок не заподозрил подвоха, тогда я, давясь, съела четыре больших ложки икры и, подняв бокал шампанского, со словами: «Так выпьем же за советских женщин – самых неприхотливых женщин в мире!» – отвалила. В микрофон стали объявлять выигравшие номера лотереи, и я к своему удивлению поняла, что выиграла «гутшайн»[1]1
  Бесплатный талон на покупку товара или услуги.


[Закрыть] на тысячу марок для изготовления фотопортрета в лучшей фотомастерской на Кудаме.

Домой приехала, как и описывается в русских романах про дворянскую жизнь, в шесть утра и, перебудив всех домашних, до восьми обсуждала, как бы обменять этот «гутшайн» на что-нибудь более полезное. Например, если на деньги нельзя, то на какую-нибудь захудалую путёвку на море, хотя бы в Турцию.

Через пару дней по немецкому телевидению показали художницу Голицыну и её работы. Рядом стоял улыбающийся и, по-моему, влюблённый по уши граф… Знай наших женщин! Я думаю, что жизнь одинокой художницы сделала блестящий поворот и в ней наступили другие времена.

Что я могу сказать в заключение? Не робейте, мои дорогие и, даже находясь на чужбине, пишите письма в редакцию. Потому что в жизни всегда, как это ни странно, есть место для сказок.

Али-Баба и Белла Михайловна

Ах, Белла Михайловна, она-таки была на редкость трезвомыслящим человеком, как это видится по прошествии стольких лет. Рано потеряв мужа и одна воспитывая дочь на скромную зарплату учительницы биологии в старших классах, Белла Михайловна хорошо представляла себе простые и вечные формулы жизни.

И пока в наших ветреных головках клубились розовые туманы юности, Белла Михайловна мягко и без нажима, как делала она всё, внушала нам житейские истины. Под жёлтым абажуром её кухоньки, за чаем с неизменным овсяным печеньем (как это врезалось в память, как будто было вчера), с мягким вздохом, врастяжку, нам говорилось о том, что юность – товар скоропортящийся, что романтические грёзы быстро улетают, и что остаётся? А остаётся жизнь. И главное, что должна девушка в этой жизни сделать – это правильно выбрать мужа. Ну и профессию, конечно. Слава Богу, не в каменном веке живём. Правда, мужа всё-таки важнее…

Эти наставления касались нас троих – её дочери Лизы, меня и Элки Вербицкой, первой красавицы нашего факультета. По прошествии времени мне кажется, что Белла Михайловна обладала не только ясным и трезвым умом, но и даром предвидения. Это она предсказала нескладную Элкину судьбу, когда, казалось бы, всё складывалось прекрасно.

– Девочка моя, – покачала головой Белла Михайловна, когда Элка появилась рядом с белозубым, усатым, сводящим с ума всё женское окружение Борькой Красницким. – Но это же не муж. Это мужчина типа – «давай любить меня вместе». А ты знаешь, что это такое?

Её дочь Лиза – толстенькая, кареглазая, невысокая, словом, ничего особенного, обладала однако добродушным нравом, симпатичными ямочками на щеках и умела говорить приятные вещи, а потому многим моим однокурсникам нравилась. И когда у Лизы появился первый претендент на её руку и сердце, Белла Михайловна, придирчиво осмотрев юношу, вздохнув, сказала:

– Лиза, ты хочешь всю жизнь жить в коммунальной квартире с зарплатой в 100 рублей – выходи за него замуж…

И ухажёр получил отставку.

А мы с Элкой Вербицкой, зеленоглазой, пышноволосой, и впрямь первой красавицей, обморочно влюблялись каждую весну и вытаращив глаза бегали на свидания, отмахиваясь от советов мам. Да и какую такую мудрость могли преподнести нам наши матери – хронически усталые инженерши советского периода, замордованные работой, бытом и безденежьем. Чему научить? А Белла Михайловна могла.

А тут у Лизы образовался второй ухажёр. И Белла Михайловна, задумчиво посмотрев на него серыми близорукими глазами, сказала:

– Лиза, ты хочешь всю жизнь жить в однокомнатной квартире с зарплатой в 120 рублей – выходи за него замуж…

И Лиза вновь послушалась маму.

Нескладный, веснушчатый Фима появился в нашей компании случайно. По-моему, привела его по случаю Элка, как своего обожателя. Мы шумно праздновали окончание сессии, и раскрасневшаяся Белла Михайловна весьма лихо станцевала с нами чарльстон, танец своей юности, запыхалась и помолодела. В разгар веселья сломался магнитофон, чинить его вызвался Фима.

А на следующий день за завтраком, неторопливо размешивая чай серебряной ложечкой, Белла Михайловна сказала дочери:

– Фима – это то, что тебе надо. Этот юноша должен на тебе жениться.

– Хорошо, мама, – только и сказала Лиза и опустила круглые глаза. Свадьбу назначили на осень. И судьба, эта строгая дама в дымчатых очках, сразу дала им знак своей благосклонности, словно говоря мягким голосом Беллы Михайловны слегка врастяжку: «Всё идёт как надо, всё идёт хорошо».

А всё и в самом деле шло хорошо. Молодые любили друг друга, это светилось на их лицах и было видно невооружённым глазом, а тут ещё этот невероятный, почти фантастический случай… Но всё по порядку. Дело в том, что Фиме в качестве общественной нагрузки на кафедре поручили распространять билеты лотереи ДОСААФ (помните такую?). Фима, погружённый в свою любовь, науки и предстоящие хлопоты о свадьбе, об этом попросту забыл и не продал ни одного билета. И ко дню тиража все 35 штук остались у Фимы на руках. Билеты по своей тщательности накануне свадьбы проверила Белла Михайловна. И, долго сверяясь близорукими глазами с колонками цифр, нашарила дрогнувшей рукой таблетку валидола – Фима выиграл «Волгу».

На Лизиной свадьбе пили много шампанского, а растроганная родня пела «Ломир алле ин ейнем…» и произносила тосты типа: «Если Фима у нас золото, то Лизочка – брильянт». Элка взасос целовалась с Фимой и Борькой, вызывая ревность последнего… А через полгода Лиза, Фима и Белла Михайловна на деньги, вырученные от продажи машины, эмигрировали в Америку. Получилось, что Фима первым сообразил, что этот шаг всё равно когда-нибудь придётся сделать всей нашей компании. Так если уж суждено уехать из страны, то лучше это сделать вовремя, пока ты молод и уверен в себе.

Да, много воды с тех пор утекло… Длинноногая красавица Элка спустя пятнадцать лет осела в Израиле. От её былой красоты остались лишь фотографии студенческих лет и два сына от разных браков. А я – я оказалась в Германии.

И вот однажды… (Да, да, мой уважаемый читатель, вы, конечно, скажете, что такое бывает только в сказках и, естественно, будете правы). Словом, в один прекрасный день Лиза разыскала нас и прислала красочное приглашение на годовщину свадьбы. В письмо был вложен солидный денежный чек на билет и оплату всех дорожных расходов. А также краткое, взволнованное письмо и фотография сегодняшней Лизы – холёной, располневшей, с двумя веснушчатыми кареглазыми дочерьми на фоне собственной трёхэтажной виллы в Калифорнии.

Мы с Элкой испуганно-радостно перезвонились, поохали, взвесили все за и против, а затем купили билеты и полетели в Америку.

Что толку описывать нашу встречу – всхлипы, поцелуи, возгласы и бесконечные разговоры до полночи, праздник и роскошь огромной виллы. Скажу только, что близорукая, но всё подмечающая Белла Михайловна не ошиблась. Фима оправдал её надежды, оказался – что надо. Спустя пару лет после приезда он с другом основал маленькую компьютерную фирму, которая в скором времени разрослась, стала всемирно известна, принося славу и деньги своим хозяевам. И семьянином он был замечательным.

И если меня спрашивают, что такое счастье, я сразу представляю себе Лизу с Фимой, с детьми, их всех – толстеньких, конопатых, смеющихся на фоне виллы и океана… Да что там говорить – состоялась жизнь!

В Лизином доме нам прислуживал чёрный слуга по имени Али-Баба.

– Даже имена у слуг сказочные, – вздохнула загрустившая Элка. – Вот это да!

– Али-Баба, – хорошо поставленным голосом школьной учительницы зовёт слугу старенькая, поседевшая, съёжившаяся, как воробышек, но по-прежнему ясно мыслящая Белла Михайловна, – а принеси-ка нам сюда кофе со сливками. И роскошный шоколадный Али-Баба, скользя по комнатам с кошачьей грацией, несёт на серебряном подносе тонко подрагивающие кофейные чашки…

– Ну что?! – спросили меня по возвращении из Америки сгорающие от любопытства домашние. – Ну что? Понравилось?

– Али-Бабу хочу, – ответила я и, повязав фартук, принялась за уборку порядком запущенной квартиры, – очень хочу Али-Бабу.

1995