Текст книги "Свои люди"

Автор книги: Анна Сохрина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

История вторая. ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Тихая, почти идиллическая жизнь нашего садоводства была нарушена ужасным происшествием…

Вернее, скандалом, или, если быть честным до конца – дракой. Причём, дракой одного из членов «русской секции» Яши Феркеля с Зигфридом Штольцом, председателем садоводства и вдобавок бывшим полицейским комиссаром.

Словом, скандал, позор и всё такое прочее… Но всё по порядку. Всё случилось 9 мая, в замечательный день Победы русских над фашистской Германией, праздник, без преувеличения, свято чтимый любым нашим человеком.

Я думаю, что эта дата во многом определила дальнейшую последовательность и стилистику событий.

Надо сказать, что один из главных героев – Яша Феркель, был совсем не из тех людей, которыми гордилась «русская» секция. Напротив, Феркель, и это знали многие, всегда отличался спесивостью, вспыльчивым и заносчивым нравом и особым авторитетом в нашей среде не пользовался. Однако существовала серьёзная причина, заставлявшая многих с ним считаться и даже искать его дружбы – Яша был богат. Наш дачный сосед владел сетью автомобильных мастерских по Германии и двумя заводами в Чехии. Феркель был довольно успешным предпринимателем и мог взять человека на работу, что в эмиграции немаловажно. С ним делали гешефты, правда, поговаривая, что «заработать он всё равно не даст, львиную долю заберёт себе», но деньги и связи у него водились, это точно.

В праздник Победы, пришедшийся на солнечный воскресный день, Яша с компанией дружков приехал на дачу «погулять». Веселье проходило с размахом, и на дачную террасу были выгружены ящики вина и водки, баранина для шашлыков, зелень и фрукты – то, что полагается в таких случаях, причём всё из дорогих магазинов и отличного качества. Пикник на лоне природы начался, и скоро гости изрядно захмелели и стали вести себя соответственно – орать, громко петь песни, поднимать один за другим тосты:

– «За победу над фашистской Германией!» – слышалось за столом.

Кто-то из гостей в состоянии изрядного подпития уселся на чёрный джип и стал гонять по улочкам садоводства, задевая заборы и поднимая столбом пыль…

Соседям-немцам это явно не понравилось, и они отправились жаловаться на «творимые русскими безобразия» председателю садоводства Зигфриду. Зигфрид, не спеша копавшийся на своей грядке в другом конце садоводства и оттого не слышавший громких криков и песен, вынужден был отложить лопату и пойти разбираться. Когда он подошел к Яшиному участку, праздник был в полном разгаре.

– Что здесь происходит! – зычным голосом бывшего комиссара полиции осведомился он. – Где хозяин?

К калитке, пьяно пошатываясь, вышел сам Яша Феркель и, глянув в гневное лицо комиссара, осведомился:

– А что вам, собственно, нужно?

– А ну, потише! Прекратить безобразия! – повысил тон комиссар.

И тут Яша, опершись для устойчивости обеими руками о забор, заорал:

– А ты, фашистская морда, заткнись! Мы вас один раз победили и второй раз победим!..

Пауза.

Я думаю, такую обиду не мог бы стерпеть ни один нормальный немец, а там более бывший бравый комиссар гэдээровской полиции.

И тяжёлый кулак председателя врезался в морду обидчика.

– Наших бьют! – заорали нетрезвые дружки и со всех ног понеслись спасать хозяина.

Завязалась драка, на выручку Зигфриду подоспели немцы-соседи.

– Жиды пархатые! – прозвучало по-немецки в запале потасовки. – Мало вас Гитлер…

Кто-то вызвал полицию…

Стали разбираться. К счастью, дерущихся быстро разняли и никаких серьёзных повреждений, кроме пары фингалов, полученных обеими сторонами, обнаружено не было. Но было кое-что посерьёзнее – честь обеих сторон была задета. Конечно, как ни крути, Феркель был виноват, нарушал общественный порядок, оскорбил председателя, в момент драки был нетрезв и еле держался на ногах… Но, как известно, «слово не воробей», и произнесённое вслух просто забыть уже было невозможно.

Полиция, составив протокол, отбыла, их симпатии были явно на стороне Зигфрида, и в воздухе запахло грядущими судебными разбирательствами.

Наше «Бабочкино» в эти дни напоминало потревоженный улей. Садоводство в буквальном смысле раскололось на два лагеря. Русская секция, сбившись на группки, страстно обсуждала происшествие…

– Этот Феркель (по-немецки слово «Феркель» означает «поросенок») подложил нам всем большую свинью, – резюмировала бабушка Циля.

Яшу осуждали за сделанное, но забыть прозвучавшее и в наш адрес уже никто не мог.

– А ты что, забыл – кто ты и на чьей земле сегодня живёшь? – размахивая руками, скорбно кричал Шапиро.

– А я это никогда и не забывал… – многозначительно отвечал Рабинович.

– Вы думали, дачи купили, окопались, цветы-укропчики посадили – и уже свои? – хмурил тёмные, густые брови Левин. – А вот вам про Гитлера, уроки истории, чтоб не расслаблялись…

Мир и покой прежде дружного товарищества были бесповоротно, безнадёжно нарушены.

Прежде доброжелательные и приветливые немецкие и русские семьи стали избегать друг друга, даже мой сосед Олаф больше не приветствовал меня радостно на крыльце, не рвался заводить знакомства с моими русскими подругами и даже временно ограничил потребление спиртных напитков, прекратив громко петь свои песни-марши по вечерам.

Немцы из правления, ничего не сказав членам «русской секции», уединились на тайное совещание. Результатом этого «тайного вечере» стало революционное постановление, вывешенное на общей доске объявлений. Краткое содержание его было таково: «Лица с миграционными корнями больше не имеют права приобретать здесь садовые участки».

М-да, большего подарка зачинщику скандала Яше Феркелю было сделать нельзя… До этого момента ему грозило малоприятное полицейское разбирательство, грозящее большими неприятностями и потерями. А теперь… Яша аккуратно сфотографировал объявление и отбыл восвояси уже совсем в другом настроении.

Глупые, неразумные, недальновидные немцы, члены правления…

Тем временем в ход была пущена тяжёлая артиллерия. Как выяснилось, у Яши были обширные знакомства в журналистском мире.

Через пару недель уважаемая берлинская газета вышла с сенсационным заголовком: «Иностранцам больше дачи не продают!»

В статье обстоятельно, но не без внутреннего пафоса рассказывалась душещипательная история о том, как девяностолетний еврейский дедушка, между прочим, жертва Холокоста, праздновал знаменательный для себя день Победы на даче у своего сына Якова Феркеля. Так как дедушка был глуховат (тяжёлые последствия перенесённых тягот), то пел песни громче обычного, кроме того, тосты, произносимые в его честь, тоже надо было делать на максимально громких тонах (а то бы дедушка не услышал). А нечуткие немцы-соседи сделали ветерану войны грубое замечание, подоспевший же председатель правления, к прискорбию, бывший полицейский комиссар, вместо того чтобы спокойно разобраться и помирить конфликтующие стороны, умудрился развязать драку. Дерущихся разнимала полиция. В процессе ссоры был упомянут Гитлер в известном и позорном контексте, это указано в протоколе. Увы, обе стороны допустили оскорбительные высказывания по отношению друг к другу. Но самое печальное, что после этого самого по себе возмутительного происшествия садоводческое правление вынесло постановление, немыслимое в сегодняшней толерантной и демократической Германии. Его текст просто написан в духе и стилистике страшных страниц истории Третьего Рейха… В середине статьи для наглядности красовалась крупным планом фотография исторического объявления.

Честно говоря, 87-летний дедушка, несчастная жертва нацизма, не был чистым вымыслом. Иосиф Моисеевич, отец Феркеля, и в самом деле в годы войны, будучи подростком, оказался «на оккупированных фашистским захватчиком территориях», с малолетним братом и матерью прятался в соседних деревнях, потерял родных, чудом выжил, и в день празднования Победы спокойно отдыхал на даче. Он лежал на диване в задней комнате дачного домика, смотрел телевизор, по-стариковски задремал и, так как действительно был глуховат, то шума не услышал, и всё самое интересное пропустил. Проснулся он уже к вечеру, когда полиция уехала, а расстроенный Яша в подпитии ввалился к нему в комнату.

Статью на русском языке, добавив от себя сочных и будоражащих эмигрантское сердце подробностей из биографии дедушки, перепечатала русскоязычная берлинская газета.

События приобрели политический оборот. Заволновалась еврейская община, вставшая грудью на защиту своего престарелого члена, пережившего Холокост. И в грядущем судебном разбирательстве действующие лица очень быстро поменялись местами. Теперь большие неприятности уже грозили Зигфриду и членам садоводческого правления. Что делать, мы все периодически меняемся ролями на сцене быстротекущей жизни…

Иосиф Моисеевич, прочитав русскую газету, очень возмутился допущенной неточностью.

– Мне ещё 87, а не 90! – кричал старик на даче и требовал написать опровержение.

Садоводческое правление, вынужденно собравшись на внеочередное заседание уже в полном составе вместе с «русскими», отправило в отставку председателя и добровольно передало бразды правления вновь избранным, более политически подкованным членам. Бывший бравый полицейский комиссар Зигфрид ходил осунувшийся и мрачный, ему сочувствовали.

Русская секция также разбилась на две группы. Одни Яшу безоговорочно осуждали, как провокатора, и предлагали написать честное письмо в газету о действительно произошедших событиях, другие, напоминая о прозвучавших в еврейский адрес словах, говорили, что, мол, все хороши, а защищать надо своих, нечего далеко ходить за примером…

Нарушитель спокойствия Яша Феркель после нескольких дней триумфа предпочитал вообще на даче не появляться и дипломатично отмалчивался.

Прошло время, судебное разбирательство по желанию обеих сторон приостановили.

Феркель продал дачу – в конце лета заснул и не проснулся на дачной, пронизанной солнцем веранде его старенький отец. Отказало сердце…

Старика с почётом похоронили на немецкой земле. А об инциденте постепенно забыли.

Свои люди

– В Карловых Варах сейчас сидит весь русский Израиль… – сказала мне моя кузина. – Давай приезжайте, мы там до конца месяца…

Русские евреи, в основном, конечно, пожилые, живущие сейчас в разных концах света, облюбовали этот курорт из-за целебности вод, чудесных ландшафтов, западного уровня обслуживания в санаториях, а главное, родного языка общения.

– Я здесь со всеми могу договориться по-русски… – объяснила мне кузина.

И Карловы Вары стали традиционным местом встреч большого семейства – когда один брат приезжал из Израиля, спасаясь от летнего зноя, второй из Германии, где обо сновался с семьёй, а третий, так и оставшийся в Москве, приезжал на чешский курорт подлечить пошатнувшееся в российских трудовых буднях здоровье. А главное, именно здесь они могли спокойно повидаться с друг другом, хорошо отдохнуть и подробно обсудить все накопившиеся новости.

– Я там умру со скуки, – ныла я. – Это же курорт для пенсионеров.

– А я хочу повидаться с родственниками, – заупрямился мой муж.

И мы поехали.

В первый же вечер кузина потащила меня на прогулку. Степенная курортная публика фланировала по бульварам вдоль цветов и фонтанов, рассматривала нарядные витрины бутиков, дышала целебным воздухом и наслаждалась жизнью. Рядом с источником минеральных вод стоял, облокотившись о колонну, благообразный седой мужчина.

– Помнишь, как в твоем рассказе, – громко тараторила кузина, отодвигая плечом седовласого. – «Да дайте же сказать Рабиновичу!»

– Простите, я – Рабинович, – мужчина степенно откашлялся. – И в чём, собственно, дело?

Мы с кузиной переглянулись.

– Моя сестра – известная писательница, – гордо произнесла кузина.

– Да ну? – заинтересовался мужчина. – Неужели?

Через час наш новый знакомый Семён Рабинович, кстати, бывший киевлянин-фотограф, сегодня проживающий в Штутгарте, приехав с женой на курорт подлечить больные суставы, подробно пересказывал нам пёстрые эпизоды своей жизни.

– Как-то я сопровождал в поездке поэта Евгения Евтушенко, – проникновенно начал Рабинович. – Мы с поэтом изрядно выпили и начали петь на два голоса «Дубинушку»… А у меня, знаете ли, – совсем недурственный бас. Так вот Евтушенко тогда сказал: «Все спрашивают, где похоронен Шаляпин, где похоронен Шаляпин? – наш собеседник сделал многозначительную паузу и обвёл всех долгим взглядом. – А Шаляпин похоронен в Рабиновиче!»

Мы засмеялись.

Киевлянин остался доволен произведённым эффектом.

– Кстати, где вы обедаете? – обеспокоился наш новый знакомый. – Мы с женой кушаем вон в том отеле на горе, – он широко развёл руки. – Прекрасный комплексный обед – всего за 8 евро…

– И где обеды за 8 шейкелей? – рядом остановилась полная дама в шляпке и с кружевным зонтиком. – И хорошо кормят?

– Дама, вы из Израиля? – оживился Рабинович. – Ну и как там дела с сектором Газа?

Компания разрасталась…

Мы обсудили ближневосточные проблемы.

– Кто может прогнозировать действия арабов? – кипятился Рабинович. – Это же бандиты, вруны, попрошайки… Нам приходится жить на вечной пороховой бочке!

– Не вам, а нам, – съехидничала кузина. – Что-то в Германии я пороховой бочки не наблюдала…

Переключились на проблемы антисемитизма в Германии, затем обсудили Обаму и Путина. Долго решали, в какой валюте сегодня лучше держать деньги и стоит ли покупать недвижимость в Израиле, поспорили, какие профессии для наших детей сегодня перспективны.

Сошлись на том, что проблемы экономического и экологического кризиса так усугубились, что непонятно, к чему идёт этот безумный мир вообще.

– Кто из пророков окажется прав – тот и окажется пророком, – глубокомысленно изрекла я любимую фразу своего отца, и все согласились.

– Девочки, вы принимаете жемчужные ванны? – щебетала дама в шляпке. – Очень рекомендую… Я седьмой год езжу и седьмой год принимаю. Чувствую себя, как в двадцать… – она положила руки на внушительных размеров бюст. – Только не надо платить триста крон, пойдите ко мне в отель, зайдите к медсестре в 22-ю комнату, скажите «от Симочки», и вам сделают за сто…

Мы не спеша фланировали по прогулочному бульвару.

– Фимочка, привет! – окликнула бородатого, отдышливого мужчину израильская дама. – И ты здесь? А где поселился?

– Вот предлагают квартиру за семьдесят евро в день, – хмуро откликнулся мужчина. – Дороговато…

– Зачем за семьдесят, – замахал руками Рабинович, – я вам дам адрес – за шестьдесят. Скажите, от Сёмы из Штутгарта… Можем посмотреть, тут недалеко.

– Мне это тоже интересно, – оживилась моя сестра. – Пригодится, на будущее.

Мы всей толпой двинулись смотреть квартиру.

– Вы тоже из Израиля? – спросила бородатого моя сестра. – И где живёте?

– В Хайфе, – откликнулся вновь прибывший. – А вы?

– Я в Бер-Шеве.

– Ида! – крикнул бородатый проходящей мимо миловидной женщине. – Какими судьбами?

Компания разрасталась в геометрической прогрессии.

К нам присоединились Ида, её муж и сын-подросток пятнадцати лет.

– Что вы тут лечите? – спросил Идин муж.

– Да желудок побаливает… – откликнулась моя сестра.

– У вас в Бер-Шеве есть прекрасный гастроэнтеролог. Я вам скину адресок…

Часа через два я уже знала адрес кибуца, где можно недорого и хорошо отдохнуть на море, телефоны классной косметички в Берлине, рецепт овощного похудательного супа, репетитора для дочки и ещё кучу полезных и нужных вещей.

К вечеру мы совершенно неожиданно оказались в уютном ресторане, где у дамы с кружевным зонтиком работал знакомый официант. Мы вкусно поели, а потом Ида с дамой в шляпке под аккомпанемент моей кузины исполнили нам репертуар сестёр Бэрри на идише, отдышливый израильтянин с Рабиновичем пели на два голоса «Дубинушку», «Взвейся кострами» и «Бай мир бист ду шен». Кончилось всё тем, что в два часа ночи Идин муж дирижировал ресторанным оркестром, а все гости заведения, не разделяясь по национальному признаку, танцевали «Семь сорок», взявшись за руки и образовав живую, пошатывающуюся в такт музыке цепь…

Отдых удался…

– Ну и где вы загуляли? – спросил мой муж, когда мы в три часа ночи вернулись в отель, – он тёр ладонями сонные глаза. – Я уже волноваться начал.

– А знаешь, мне здесь нравится, – пьяненько захихикала я, плюхаясь на диван. – Совсем не скучно!

– А я говорил! – обрадовался муж.

На следующий день мы принимали жемчужные ванны «от Симочки» у медсестры из 22-й комнаты за сто крон.

– А чего ты удивляешься? – развалясь в теплой пузырящейся воде, разглагольствовал мой муж. – Взаимовыручка, своеобразная еврейская эстафета, можно сказать… Так ведь и выживали на протяжении веков… Свои же люди.

Новое
Девочка, хочешь сниматься в кино?

В отличие от нормальных, романтически настроенных барышень я в артистки никогда не рвалась, потому как c детства была всё больше по литературной части. Артист – профессия, по большому счёту, тяжёлая и зависимая, а вот писателю дано непостижимое право господа бога – судить людей.

Хотя, честно говоря, волшебная магия кино с юности волновала моё воображение. И мужчины, имеющие красную книжечку – заветный пропуск – вход в Дом кино, особенно в дни премьер или кинофестивалей, – пользовались у меня и моих красоток-подруг, избалованных вниманием противоположного пола, особой благосклонностью.

Мужской образ всегда укрупняла причастность к миру кино, этот тонкий, но всегда улавливаемый чутким женским нюхом аромат «фабрики грез». В общем, как говорила Нинка, моя подруга юности, актриса, имеющая большой опыт общения с киношниками:

– Что ты от него хочешь? Это ж – кино, вино и домино…

И еще Нинка любила пространно излагать теорию, что при словах «Девочка, хочешь сниматься в кино?» многие особи женского пола испытывают чувство, близкое к оргазму.

Впрочем, всё это не имеет никакого отношения к той истории, которая начиналась, как в хорошем водевиле, с Гошкиного бодрого звонка в девять утра, когда я ещё сладко сплю.

– Привет! – радостно закричал он, услышав в трубке мой заспанный голос. – Я приезжаю в Берлин с «Улицей разбитых фонарей».

– С чем? – зевнув, переспросила я, потягиваясь в своей уютной постельке.

– «Улица разбитых фонарей», популярный сериал про ментов. Ты, старуха, даёшь, совсем одичала в своей Германовке, выпала из потока культурной жизни…

– Этот ваш бурный поток давно уже пахнет канализацией…

– О, узнаю нашу прежнюю красавицу! Проснулась, ожила… Ладно, зачем звоню – помощь твоя нужна. Ты в кино никогда не снималась? Сюжет такой – в Петербурге убивают старого антиквара…

– Ну… – сказала я после паузы.

– У него похищают шкатулку, шкатулку увозят в Германию, в ней семейная тайна, письма матери.

– Так тебе шкатулка старая нужна? – догадалась я.

– Да нет… Ты можешь хоть секундочку помолчать, ну что за характер! Всё проще. У актрисы нет немецких водительских прав, сядешь в машину, проедешь сто метров, мы тебя со спины снимем и денег дадим.

– Много? – оживилась я.

– На чашку кофе и колготки хватит. У нас, сама понимаешь, не Голливуд.

– А жаль, – расстроилась я.

На том и сговорились.

В назначенное время я прибыла к месту съёмки и лихо прокатила нужное расстояние. Все остались довольны. Я вышла из машины:

– О, – сказал режиссер, – какая фотогеничная женщина! Нам как раз не хватает человека на роль фрау Крамер. Вы, милочка, будете играть мать русского парня, живущего в Германии, фрау Крамер.

– А я смогу? – испугалась я.

– Так там и мочь нечего. Товарищи помогут, – и режиссёр, благосклонно улыбнувшись, отбыл по своим руководящим делам.

Так мне дали роль, первую в жизни.

Роль была маленькая, но со словами. Я должна была сидеть с главными героями сериала – сыщиками, в кафе, делать озабоченное лицо, рассматривать фотоальбом и произносить пару несложных реплик. За роль обещали дать 100 евро – не Голливуд, конечно, но тоже не лишние. И главное – новые впечатления, с которыми, как известно, в обычной жизни домохозяйки не густо.

Утром меня опять разбудила заливчатая телефонная трель.

– Как? – закричал мне в ухо разгневанный Гошкин голос. – Ты ещё дома? Ты что, вчера ничего не поняла?! Вся съёмочная группа уже ждёт, свет установили, а ты, как всегда, лежишь в своей постели…

– А в чьей постели мне лежать? – удивилась я.

– Ноги в руки, и бегом, – скомандовал Гошка. – Через двадцать минут ты должна быть на съёмочной площадке. И не красься, – добавил он. – Тебе наши гримеры лицо профессионально сделают.

С красной вспотевшей физиономией и растрёпанными волосами я прибежала к месту съёмки. Меня и в самом деле все уже ждали. Гримёрши в четыре руки взбили мне волосы, подвели тёмной тушью глаза и напудрили нос. И через три минуты из зеркала на меня смотрело холёное лицо благовоспитанной фрау, мой облагороженный двойник. Я села за столик с главными героями, импозантно откинулась на спинку стула, как делала это обычно французская кинозвезда в недавно просмотренном фильме, и произнесла заученные реплики.

– Снято! – закричал режиссёр. – Чудненько! Все свободны.

Я понеслась звонить своим подружкам, сидящим у телефонов и изнемогающим от желания узнать, как прошёл мой первый съёмочный день. Мы отправились в кафе обсуждать новости, лопать пирожные и тратить мой будущий гонорар.

А вечером Гоша объявился в нашем доме и стал громко расхваливать местонахождение нашей квартиры, её интерьер и, главное, мужнину библиотеку. Надо сказать, что библиотека в кабинете – это эрогенная зона моего мужа.

– Такой интерьер, такое замечательное собрание книг… – возводил глаза к небу Гоша. – Это же кладезь, сокровище… Это просто необходимо запечатлеть, оставить потомкам на память…

И мой муж, не устояв перед искусно расставленной паутиной лести, попался, пустился в сладкие его сердцу рассказы о полном преград и колючек пути к приобретению тех или иных книжных раритетов и сам не заметил, как дал согласие на съёмку в нашей квартире.

– На полчаса, – ворковал Гоша, – только на полчаса, в дом войдут четыре человека – режиссёр, оператор, артист, инженер звукозаписи… На сорок минут. Ничего не тронут, я прослежу, высокоинтеллигентные люди…

Муж сказал неосмотрительное «да» и благополучно отбыл ночным самолётом в командировку, а на следующее утро ко мне ввалилась съёмочная группа в составе шестидесяти человек.

Пока я испуганно таращила глаза, «группа захвата» рассредоточилась по всей квартире, бесшумно скатывая ковры, передвигая мебель и ловко убирая из комнат любовно взращенные мной цветы. Я бегала по коридору, бестолково квохча, подобно испуганной наседке. Киношники же тем временем, отодвинув меня с дороги, проложили по всей квартире рельсы-дрезины, поставили на них свои камеры и стали ездить из комнаты в комнату, примериваясь к съёмкам. Вторая часть группы тем временем по-хозяйски расположилась в кухне, сделав из нее гримёрку и костюмерную одновременно.

На меня никто не обращал никакого внимания.

В гостиной начались съёмки.

Покрывшись испариной, я неуверенно ткнулась в ванную освежиться, – но ванная уже была прочно занята; я двинулась в туалет, но у дверей меня поджидала очередь…

– Кто последний? – хрипло спросила я, оглядев человек восемь. – Я за вами…

И решительно пошла в кухню, где уже уютно расположилась гомонящая толпа, пьющая чай из моих любимых фарфоровых чашек, которые я по неосторожности оставила в буфете.

В детской комнате, развалясь в кресле, спал, широко раскрыв рот, главный мент, обожаемый миллионами телезрителей известный артист – герой сериала. Рядом, примостившись на коврике и подложив под хорошенькую головку диванную подушку, спала героиня. Как выяснилось, ночью они хорошо погудели, гуляя по ночному Берлину, и сполна насладились прелестями западной жизни. Подозреваю, что после бурно проведённой ночи бедным героям хотелось лишь одного – хорошенько выспаться. Однако их периодически будили и вели в гостиную играть сюжетные сцены. Артисты были настоящие профи: они мгновенно врубались в ситуацию, делали серьёзное лицо, бодро произносили нужные реплики и после режиссёрских слов: «Снято!» – вновь валились спать, как подкошенные.

– Слушай, – остановила я Гошку, задумчиво стоящего в кухне перед раскрытой дверцей моего холодильника и внимательно рассматривающего его содержимое. – А это долго ещё будет продолжаться?

– А? – очнулся он, увидев меня. – Старуха, у тебя сыра, колбаски и хлебушка не найдётся? Нет, мы, конечно, в магазин послали, но пока принесут, червячка заморить надо.

– Я тебя спрашиваю, где твои сорок минут?! Уже четыре часа прошло. Когда всё это закончится?!

Услышав громовые раскаты в моём голосе, Гоша присмирел.

– Да скоро, старуха, совсем скоро… Вот только сцену доснимем. Мы ж не бесплатно, мы ж тебе двести евро дадим…

– Да, – сказала я кисло. – Большие деньги…

В гостиной уже играли финальную сцену, для чего сняли картины со стен и переставили книжные полки, предварительно вывалив на пол груду книг. Я с тоской прикинула, в какую сумму мне обойдётся восстановительный ремонт квартиры, и мысленно поблагодарила бога за отъезд мужа. Представляю, что бы было, если бы он остался дома – скандал, мордобитье, спускание с лестницы пришельцев… Нет, женщины, что ни говори, существа более мягкосердечные и терпеливые.

В дверь позвонили: это пришли немецкие соседи спросить, что происходит и почему по всей лестнице расставлена осветительная аппаратура.

– Русское телевидение, – как можно любезнее улыбалась я, оттесняя их от двери. – К выходу моей новой книги снимается сюжет… Через час всё уберут.

Магические слова «телевидение» и «книга» произвели нужный эффект, и немцы отступили, подобострастно улыбаясь.

– Снято! – закричал из гостиной режиссёр. – Всё! Уходим из этой комнаты!

Я облегчённо вздохнула, надеясь, что моим мученьям пришёл конец.

– Переходим в спальню, – скомандовал режиссёр. – Снимаем любовную сцену…

– Что? – взревела я. – Любовную сцену в моей супружеской спальне?

И охрипла, не в силах задать больше ни одного вопроса.

– У тебя халат есть? – деловито осведомился Гоша, посовещавшись с девушкой-костюмером. – Забыли захватить. А домашние тапочки?

Я, бессильно махнув рукой, нашла Гоше всё необходимое.

– Родная, у тебя на лице вся скорбь нашего народа, – хохотнул Гоша. – Служенье муз не терпит суеты! Кино – волшебная фабрика грёз! Конечно, хлопотно… Зато память останется.

– Память останется на всю жизнь, – подтвердила я. – Как в моей постели, в моём халате и тапочках, снимали любовную сцену… С музами всё в порядке, но я думаю, это не входит в обговоренную таксу.

– Не мелочись, – сказал Гоша. – Раньше ты была существом более возвышенным.

– С годами мы все становимся меркантильны, – заметила я и ушла на кухню.

На кухне девочки-гримёрши пили чай и кокетничали с молодыми ассистентами. Я еле втиснулась на краешек табурета в дальний угол.

Часы показывали без четверти одиннадцать вечера – хороши Гошечкины сорок минут… Господи, скорей бы они убрались из моего дома, да я бы сама им уже заплатила… Я прикинула, что завтра надо будет позвать трёх уборщиц да пару дюжих мужиков, авось за два дня можно будет восстановить порядок, как раз к мужниному приезду. 200 евро на это, конечно, не хватит, придётся тратить отпускную заначку. Но назвался груздем, полезай, а всё эта неистребимая любовь к приключениям на свою… В общем, кино, вино и домино…

Очень хотелось в туалет, но там было по-прежнему глухо занято.

– Может, сделаете хозяйке исключение, пустите без очереди? – нахально осведомилась я у стоящих у дверей киношников. Мне уже было на многое наплевать. Они нехотя потеснились.

– Трудная у вас работа, ребята, – сказала я.

– Да что вы? – удивились они. – Это же сплошной курорт. Вы не знаете, в каких условиях мы обычно трудимся…

Полпервого ночи они всё-таки закончили. Я в полуобморочном состоянии сидела на кухне, тупо уставившись в одну точку. Киношники же, к моему большому удивлению, молниеносно раскатали ковры, передвинули мебель, расставили, как прежде, мои любимые цветы, повесили картины и аккуратно сложили книги. Вдобавок за десять минут они протёрли полы, смахнули пыль и оставили квартиру в образцовом порядке, которого, честно сказать, никогда не было до их прихода. И так же по-быстрому скатились с лестницы, забрав все свои осветительные приборы, впрыгнули в автобус и уехали.

Я глубоко вздохнула и, находясь уже в состоянии полной прострации, не дойдя до осквернённой супружеской спальни, свалилась в гостиной на диван спать.

Наутро мне опять позвонил Гоша и, как ни в чём не бывало, попросил прислать молодёжь на массовку в одной из сцен в берлинском кафе. Моя дочь привела весь свой класс и абсолютно счастливая вернулась вечером со съёмок. Причастность к миру кино здорово подняла её рейтинг среди одноклассников. На кухонном столе в конверте с пометкой «от мира кино – миру литературы» я обнаружила 200 евро и позвонила в Питер подруге детства, известной актрисе, которая год назад снималась в этом ментовском сериале в роли заблудшей буфетчицы.

– 200 евро? – переспросила Нинка. – Да они должны были тебе за съёмки в квартире заплатить в десять раз больше. Пользуются, что ты не в теме…

– Почему не в теме? – обиделась я. – Я совсем не хуже твоей буфетчицы…

Через полгода с оказией Гоша прислал мне кассету с фильмом. Там я сидела за столом с ментами и говорила чужим низким голосом. Озвучивание проходило уже в Петербурге. Моя дочь обнаружила в сцене в кафе свой профиль на заднем плане и была безмерно счастлива. Кроме того, через всё действие проходили интерьеры моей квартиры. Вообще, к моему удивлению, сериал получился довольно забавный, с неплохой режиссурой и увлекательно разворачивающейся интригой.

Я опять позвонила Нинке.

– Дорогая, – произнесла я гордо. – Тебе не кажется, что на старости лет я составила тебе конкуренцию?

– Девочка, хочешь сниматься в кино? – передразнила Нинка, – и мы звонко, как в нашей бесшабашной юности, расхохотались.