Текст книги "Свои люди"

Автор книги: Анна Сохрина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Обрезание

На днях я зашла к своей соседке Сонечке и застала её страшно взволнованной. Её семнадцатилетний сын Димка надумал делать обрезание.

– Зачем тебе это?! – восклицала Сонечка и театрально всплёскивала руками. – Тебе мало фамилии Рабинович?

Насупившийся долговязый Димка сидел в углу на диване.

– В таком возрасте! – с ужасом восклицала Соня.

– Так если мои умные родители не догадались сделать его на восьмой день…

– О чём ты говоришь! – взвивалась Соня. – Да ты представляешь, в какое время мы жили! Твой папа работал в режимном институте. Какое обрезание! Да мы бы мгновенно вылетели со всех работ, если бы только вошли в синагогу. Нас бы на следующий день вызвали в первый отдел, как папиного коллегу Лифшица. Что ты понимаешь об этой жизни…

– Мама, я хочу быть полноценным евреем.

– А ты что, не полноценный? У тебя все предки евреи. Насчёт обрезания – это вам в вашем молодёжном клубе внушили, в гемайде? Нет, ты только подумай, – обратилась она ко мне за поддержкой, гневно сверкая чёрными глазами. – Умники в нашей общине вместо того, чтобы давать деньги на интеграцию, курсы немецкого языка или ещё что-нибудь полезное, выписали из Англии какого-то резника…

– Не резника, а моэла. Резник кур режет.

– Вот-вот! Я и говорю, что у тебя куриные мозги. Сейчас к экзаменам надо готовиться, абитур сдавать… Скажи ему… – Соня нервно сдувала прилипшую ко лбу прядь.

Я неуверенно потопталась на месте:

– Во-первых, это больно…

– А во-вторых, красиво, – ответил мне словами из анекдота Сонькин сын.

– Мать, – примирительно сказал вышедший из спальни Фима, Сонин муж, – ну что ты так кипятишься? Пусть ребёнок делает. Чего плохого? Я-то в конце концов у тебя обрезанный…

– И довольно коротко, – ехидно сказала Сонька и хлопнула дверью.

– Расстраиваешь мать, балбес… – пожал плечами Фима и опять удалился в спальню.

Дальше события, по Сонькиным словам, развивались так. Димка затаился на несколько дней, и она уже облегчённо вздохнула, что всё обошлось. А в один прекрасный вечер в доме раздался телефонный звонок.

– Мам, ты можешь приехать за мной на машине? – спросил слабый Димкин голос.

– Зачем? – осведомилась Сонька.

– Забрать меня из больницы.

– Что случилось, сыночка? – оседая на стул, прошептала побелевшими губами Соня.

– Меня обрезали…

– Идиот! Я же тебе говорила! – взревела она.

– Мать, так ты можешь меня забрать? Мне ходить ещё больно…

– Мальчик мой, – заплакала Сонька. – Я еду… Я сейчас… Где больница? – и заметалась по квартире, судорожно ища ключи, сумочку и права.

Больница размещалась в высоком шестнадцатиэтажном здании на краю города. Соня долго петляла по узким тёмным улочкам, прежде чем нашла подъезд к ней. И только войдя в просторное помещение вестибюля, поняла, что не знает, на каком этаже и в каком отделении этой гигантской многопрофильной клиники находится её сын.

И тут мне надо сделать паузу и объяснить, что все эти события происходили в первый год нашей эмиграции, когда моя соседка Соня Рабинович по-немецки едва могла вымолвить два десятка фраз. И поэтому простейшая проблема превращалась в неразрешимую.

Сонечка растерянно двинулась к окошку информации и испуганно замерла – на дворе стоял глубокий вечер и справка уже не работала. Толстая санитарка неспешно мыла в вестибюле пол.

– Мой сын… – залепетала Сонечка. – Он… – и запнулась, в ужасе поняв, что не в силах по-немецки объяснить, что такое обрезание. – Я должна… взять сын… – отчаянно жестикулируя, как можно громче говорила Соня, очевидно считая, что если на чужом языке говорить громко, то будет больше понятно.

Санитарка с удивлением взирала на неё.

– Мой сын… Ему… Бо-бо… – попыталась объясниться Соня. В ответ прозвучала длинная тирада немецких слов, из которых Соня, конечно же, ничего не поняла. Махнув рукой, она понеслась вверх по лестнице и схватила за полы халата какого-то интеллигентного вида мужчину, очевидно, доктора. – Мой мальчик… – и Соня, опустив руку на уровень ширинки, попыталась сделать в воздухе жест, напоминающий движение ножниц «чик-чик». Мужчина испуганно отпрыгнул от неё.

Из Сониных глаз полились слёзы. Полчаса бегала она по больнице с этажа на этаж, рыдая в голос, и никто не мог понять, что нужно этой непонятно мычащей и делающей странные движения пальцами женщине в красной шляпке. А Соня представляла своего бедного мальчика, бледного, обескровленного, страдающего и ждущего её, маму-спасительницу, и плакала ещё громче.

В конце концов, какая-то молоденькая медсестричка сжалилась над ней и вызвала русскоязычного санитара из приемного покоя. Перед Соней возник громадный кудряво-рыжий мужчина семитского вида.

– Ну, мамаша, и что у вас случилось? – спросил он с одесским акцентом.

– Моему сыну сделали обрезание, – сказала Соня и зарыдала ещё пуще.

– Ну, я вас поздравляю! – одессит позвонил куда-то по телефону, всё выяснил и повёл Соню по длинному коридору. – О, эти еврейские мамочки! – приговаривал он, успокаивающе поглаживая её по руке. – Они всегда плачут, когда надо радоваться.

Через пару минут Соне вручили побледневшего, но гордого Димку, и она, охая и восклицая, повезла его домой, где он был немедленно уложен на диван в подушки и накормлен горячим супчиком.

– Как Димка? – спросила я Соню через несколько дней.

– Хорошо, – ответила Сонька. – Чувствует себя настоящим евреем.

– Во-первых – это полезно… – начала я.

– А во-вторых – красиво… – в тон мне продолжила Соня. – Слушай, – она повернула ко мне задумчивое лицо. – Стоило везти ребёнка в Германию, чтобы он тут сделал себе обрезание. Ты что-нибудь понимаешь в этой жизни?

– Ничего, – честно созналась я.

И мы отправились в магазин купить детям чего-нибудь вкусненького.

Дорога на Мёртвое море

По пляжу у самой кромки воды ходил задумчивый верблюд в наморднике. «А намордник зачем? – спросила дочь. – Чтоб не плевался?»

От той поездки в Израиль остались глянцевые фотографии, где мы с Машкой стоим измазанные целебной грязью Мёртвого моря (ах, какой становится кожа от той грязи – как у девочки!) и хохочем в затвор фотообъектива. И стопка записей на случайных клочках бумаги, салфетках из кафе, страничках, криво вырванных из блокнота. Разобрать и перечитать их просто не доходили руки, всё вылилось в устные рассказы сразу по приезде. Такое бывает. Давно заметила: не записанное по свежим впечатлениям постепенно тускнеет, съёживается, уменьшается, как шагреневая кожа, и так и не становится написанным.

Так какую же предысторию имела эта?

В моей яркой и беспутной молодости у меня были две близкие подружки – Машка и Катька. Обе блондинки, обе русские. А я, конечно, ходила в еврейскую компанию, где были другие мои приятельницы и интеллигентные кудрявые юноши, сыновья маминых подруг.

С чистотой крови в семье было поставлено строго.

– Замуж, доченька, надо выходить за того, кого полюбишь. Но полюби, пожалуйста, еврея…

Горькую правду маминых слов, чёткую правильность этой формулы, выстраданную народом в течение тысячелетий (несмотря на многие исключения!), я осознала гораздо позже, когда начались массовые отъездные ситуации. И большая еврейская семья, сидевшая на чемоданах и истово желающая уехать из опостылевшей антисемитской страны, не могла тронуться с места из-за русской жены сына, которая в свою очередь не имела права бросить на произвол судьбы своих больных и престарелых родителей. И это были трагедии, разыгрывавшиеся на моих глазах в разных вариациях, но с упрямой повторяемостью сюжета.

Но тогда, в конце семидесятых, мы были ещё молоды, ни о чём таком не думали и с удовольствием проводили время на своих беззаботных тусовках: танцевали, ездили на природу, бегали в киношку и театр. И я, естественно, таскала в нашу компанию своих русских подруг. Это были хорошие интеллигентные девочки, начитанные, белокурые и стройные. И вновь, по упрямой логике сюжета, их полюбили наши еврейские юноши, а полюбив, захотели жениться. И, преодолев сопротивление семей, сделали это.

Несколько лет спустя Катька с мужем Фимой благополучно уехали в Америку, а Маша с Борей и годовалой дочкой – в Израиль. А я по иронии судьбы осталась сидеть в ветшающем на глазах Питере и досиделась там до последнего, пока судьба мощным пинком не выкинула меня в Германию. В Германии я первое время чувствовала себя, как мелкая рыбёшка, выброшенная на прибрежный песок и задыхающаяся от отсутствия привычного воздуха. Потом, правда, как-то обжилась, нашла оправдания: «Ради детей, только ради детей и ехали…»

В гости в Израиль мы собирались долго и довольно тщательно. Я ходила по дешёвым немецким магазинам и выбирала подарки многочисленным израильским родственникам и друзьям. Наконец прилетели. Аэропорт Бен-Гурион встретил нас сухой жарой и пылкими объятиями родственников. Впечатления израильского калейдоскопа – как разноцветные камешки на берегу Красного моря. В памяти остались какие-то сценки, сиюминутные картинки, обрывки разговоров.

Однако общее впечатление было таким: внутри что-то оттаяло. В Германии, особенно в первые годы, я ощущала себя так, как будто замёрзла и жила в виде замороженного полуфабриката, когда душа замирает, инстинктивно экономя силы, откликаясь только на самое необходимое. А в Израиле вдруг согрелась. Виной ли тому близкие лица старых друзей и повсюду вспыхивающая русская речь, и эта израильская открытость, когда в автобусе спрашиваешь, где тебе лучше сойти, и двадцать человек по-русски начинают наперебой объяснять: «А ты, милочка, выйдешь тут, пройдёшь две улицы, завернёшь налево, там сберкасса… А вы откуда сами-то?»

И вот тут происходила заминка. Сперва я в простоте душевной говорила:

– Я живу в Германии, – и, видя, как закрывается и стекленеет лицо, спешила поправиться: – А вообще-то из Ленинграда…

– А в Германии что делаете?

– Живу.

– И как же еврей может жить в Германии?

Два проклятых вопроса, и по сей день повергающих меня в душевный раздор, потому что не могу ответить на них открыто и просто. А отвечая, понимаю, что до конца не искренна и прячусь от своих страхов. Это извечный вопрос немцев: «Зачем вы сюда приехали?», и вопрос евреев, живущих в других странах мира, задаваемый с глубинной ехидцей: «Ну и как еврей может жить в Германии?».

Интересно, что прошло три года, и уже во второй мой приезд в Израиль ситуация поменялась. Еврейская эмиграция в Германию из стран развалившегося СНГ приобрела массовый характер, и у многих в чистеньких немецких городах поселились друзья и родственники. Евреи стали ездить друг к другу в гости, и постепенно выяснилось, что в Германии тоже можно жить. А предпочитающим материальные блага жить и вовсе не плохо. Всё стало на свои места, и я уже смело говорила русским израильтянам: «Живу в Германии».

– Да? А у меня там дядя в Дюссельдорфе. А правда, что евреям в Германии бесплатно квартиры дают?

Но я забегаю вперёд. На пятый день поездки я по пала наконец в объятия Машки, о которой я рассказывала выше и которую, можно сказать, своими руками выдала замуж за хорошего еврейского парня и отправила в Израиль. Мы не виделись десять лет. Сколько воды утекло за это время, сколько судьбоносных моментов произошло, говорить бессмысленно. Скажу только, что у Машки ко времени нашей встречи было четверо детей и свой дом в Маале Адумиме – на той самой Масляничной горе, которую так талантливо описала Дина Рубина в своей лучшей, на мой взгляд, повести, посвящённой русским евреям, приехавшим в Израиль, «Вот идёт Мессия».

В Маале Адумиме поселилась, как я поняла, в основном московско-ленинградская интеллигенция. Не ортодоксальная, но верующая. Свято соблюдающая шаббат и традицию. В общем, Машка приняла гиюр и стала религиозной. Мне, человеку со стопроцентно еврейской кровью и помнящей Машу обычной русской девчонкой в брезентовой штормовке у туристского костра в лагере комсомольского актива, смириться с этим было нелегко. Во-первых, внешне она осталась почти той же белокурой, жизнерадостной и открытой, а родив четверых детей, умудрилась сохранить стройность. Но после первого дня нашего радостного щебетания и восклицаний: «А помнишь?» – стала проступать новая и неожиданная для меня Маша.

– Шляпу-то сними, что ты на улице всё время в шляпе? От солнца, что ли?

Машка странно посмотрела на меня:

– Нельзя.

– Почему? – искренне удивилась я.

– Еврейской женщине без головного убора на улице нельзя. Только у себя дома перед мужем.

– Ты что, серьёзно? – растерялась я.

– Вполне, – и перевела разговор на другое. – Слушай, сегодня концерт Окуджавы в Иерусалиме, так я закажу билеты?

Оставленная в Машкином доме одна, я допустила серьёзную оплошность. Пожарила на сковородке колбасу и накормила ею четырёхлетнюю Ривку и пятилетнего Давида, младших детей. Вдобавок после колбасы я скормила им по йогурту и осталась очень довольна собой, решив, что все обязанности подменной мамы выполнила на отлично.

Маша была в ужасе. Во-первых, сковородка оказалась «молочной», и теперь её надо было специальным образом «кошеровать» или просто выбрасывать. Во-вторых, и это было самым страшным, дети не имели права есть мясное с молочным, но по своему малолетству не сумели мне это объяснить. Маша весь вечер охала и была в неподдельном отчаянии, и я поняла, что чего-то в этой жизни не догоняю.

Завтра наступил шаббат, и я не без интереса поучаствовала в зажигании свечей, но в субботу мне надо было позвонить одному знакомому ещё по Ленинграду редактору и договориться о встрече: дни, оставшиеся до отъезда, стремительно улетали.

– Нельзя, – коротко сказала Маша. – Шаббат.

– Слушай, – вскипела я. – В конце концов, я уважаю твоего Бога, но дай мне позвонить по телефону!

В понедельник я с шестилетней дочкой, Маша с младшими детьми и её беременная двойней подруга втиснулись в Машкин тесноватый джип и поехали на Мёртвое море. Пыльная дорога петляла, поражая пейзажами, мелькающими за окном. Вот молодая девушка-израильтянка редкой красоты с автоматом у бедра стоит у пропускного пункта перед арабским поселением, вот бедуин с задумчивым видом, неспешно покачиваясь, едет на верблюде…

Наши дети подружились и общались по-русски. Но вот Ривка с Давидом затянули песню на иврите. Моя дочь долго вслушивалась в непонятные слова, а потом запела по-немецки… На каком ещё языке, кроме русского, могла она петь, привезённая в трёхлетнем возрасте в Германию?

Как причудливо и необратимо повернула нас жизнь, если белокурые Машины дети поют на иврите, а моё классически семитское дитя – на немецком, и что будет с нами всеми по прошествии ещё нескольких десятков лет? Как ответить мне на эти терзающие меня вопросы?

И успокоиться… И успокоить других.

2000

Дачные истории
История первая. «БАБОЧКИНО» И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

«Привычка свыше нам дана – замена счастию она…» Ох, прав, конечно, прав был, как всегда, великий поэт, большой знаток человеческих душ.

Привычка проводить зиму в городской благоустроенной квартире, недалеко от центра, а значит, театров, музеев, больших магазинов, в квартире с высокими лепными потолками старого фонда, чтоб свободно дышалось, а летом обязательно выезжать на дачу – осталась с Питера. А самые стойкие стереотипы – это привычки детства.

И как только волею судеб мы оказались в Берлине, я после отнюдь непростых поисков нашла квартиру в старом фонде с просторными комнатами и высокими потолками и купила небольшую дачку в окрестностях Потсдама.

И жизнь сразу приобрела привычный покой, порядок и гармонию.

Наше садоводство «Потсдамер Шметтерлинг» расположено в 12 километрах от знаменитых королевских дворцов Сан-Суси и шикарных старинных парков. Я думаю, цари выбирали для своих летних замков вовсе не случайные места и знали, где закладывать летние резиденции. Рядом с «Бабочкино» (от немецкого «Шметтерлинг» – бабочка) так любовно на русский манер окрестили мы наше садоводство, живописный канал с яхтами, чистейшее лесное озеро, где все купаются в летний зной, лес, полный грибов и ягод, и маленькая деревушка с милейшим рыбным рестораном со своей коптильней. А если добавить к этому известный гольф-клуб, куда по выходным съезжается почтенная немецкая публика на дорогих машинах, и невообразимой красоты конюшни (когда строили, я думала – возводят дворец или шикарную гостиницу), где племенные жеребцы стоят, как десять «мерседесов», то становится понятно, что в садоводстве и его окрестностях есть чем заняться и на что посмотреть.

Дача во многом спасает меня от эмигрантских невзгод и даёт бодрость духа.

Главное – в нашем «Бабочкино» подобралась изумительная компания. Справа от нас стоит дача Рабиновича, слева хозяйство Шапиро, по диагонали домик Левина, чуть дальше проживает Кац.

– Когана не хватает, – сказала приехавшая из Израиля родственница…

– Коган живет на соседней улице, – ответила я.

Действительно, наше садоводство уникально – можно подумать, что кто-то хитроумный задумал некий социальный эксперимент по интеграции, но многого не учёл. На сегодняшний день из 200 домиков 120 купили русские евреи-эмигранты. Умные головы из садоводческого правления, где у нас есть два представителя от «русской» секции, догадались написать проект в сенат и получить неплохие деньги на интеграцию новых жителей Германии.

Кто кого и куда интегрирует, и по сей день большой вопрос.

Немцы, по-моему, и сами не заметили, как в одно прекрасное лето оказались в национальном меньшинстве.

Когда-то все дачные домики были выделены гэдээровским служащим. Потом один из них продал домик еврейской семье, семья оказалась большой и дружной, к ней на выходные потянулись многочисленные родственники и друзья, и «Бабочкино» пришлось всем по сердцу… Следующий освободившийся домик купила сестра мужа, ещё один – золовка, а потом подоспели кузины брата, к ним приехали их студенческие друзья и… В общем, когда дачу купила я, то на следующий год в нашем садоводстве обосновались семьи трёх моих приятельниц и коллега сына. Потому как отдыхать и веселиться на природе лучше всем вместе, в хорошей компании, тогда можно всласть потрепаться, выпить и закусить, погрилить нежные бараньи рёбрышки и полакомиться сочной черешней, сорванной прямо с дерева. Благо у них тут широта Киева и всё вызревает, не то что в сыром и холодном чахоточном Питере…

Да что говорить – рай земной, особенно при хорошей погоде. И кто от такого откажется по доброй воле и по приемлемым ценам?

Наша дачная жизнь обычно протекает в коллективных формах.

– У вас тут местный кибуц! – изрекла моя израильская кузина.

В жаркий полдень на озеро с оравой детей, собранных со всех дачных улиц, отправляется сосед Фима, ему поручена почетная роль пионервожатого. Пока все заняты и лениво копаются в земле или пьют утренний кофе на верандах, Фима смотрит за детьми. Через час на пляж посылается Гриша с большой сумкой-холодильником, нагруженной обеспокоенными еврейскими мамашами, а вдруг дети уже проголодались! Дети срочно выуживаются из воды, брызги и визг прекращаются, и на зелёной лужайке воцаряется тишь и покой, прерываемый сосредоточенным чавканьем. С опорожненной сумкой Фима благополучно уезжает, а за детьми остаётся смотреть Гриша.

С утра под забором на велосипедах сидят дачные кавалеры моей дочери. И вообще, если по дорожкам садоводства бегает ребёнок, то он из наших семей – не ошибёшься.

– Просто филиал еврейской школы… – удивилась моя дочь, приехав впервые.

– Что ты хочешь? Немцы не любят размножаться, – пожал плечами мой муж.

Своими громкими воплями и эмоциональными призывами выйти на улицу дочкины кавалеры будят весь дом. Из дома напротив вылезает невыспавшийся и помятый немецкий сосед по имени Олаф.

«Олух царя небесного» – так окрестили его мои приятельницы.

– Тише! Тише! – кричит он раздражённо.

Мир после его вчерашних возлияний выглядит совсем недружелюбно. Олаф вообще-то неплохой мужик и частенько помогает мне чинить газонокосилку, но любит выпить, а выпимши громко поёт немецкие марши. Марши нервируют наших стариков, в чьих ушах они, сами понимаете, как звучат и что напоминают. Но малолетним внукам надо быть на свежем воздухе, а внуки – это всё-таки главное. Дети по будням работают и приезжают лишь на выходные, и старики согласны терпеть.

Немец Олаф очень любит знакомиться с русскими женщинами. Как только ко мне приезжают мои незамужние подружки, Олаф, приняв на грудь стакан-другой, спешит представиться. Каждой он рассказывает, что ходит в «Фольксхохшуле» на курсы русского языка и копит деньги на поездку по Транссибирской магистрали. Он почему-то считает, что поездка в Сибирь, кстати, довольно популярная у немцев, считающих, что это крутая экзотика, должна быть очень привлекательной и повышать его акции в глазах русских подруг.

– Уж лучше бы на Мальдивы позвал, – вздохнула приятельница. – За те же деньги… Вот уж действительно олух.

В летний зной я не спеша иду по дачной улице.

– Изя, где Лёва? – слышится из-за кустов.

– Лёва пошел к Фиме…

Так и живём.

Если быть объективными, то приходится признать, что немецкие участки всегда можно отличить от русских по ухоженности и красоте. Не то что наши люди совсем не любят работать на земле, а просто у них, я подозреваю, нет подобных исторических навыков, и, если бы в садоводстве среди участков проводилось социалистическое соревнование, как в прежние времена, то соседи-немцы вышли бы победителями с большим отрывом.

Через забор на участке Рабиновичей раздаются громкие крики.

– Роза, где тяпка? – страстно кричит бабушка Циля своей дочери. – Ну, что ты мне даёшь, бестолочь! Не эту, а ту, короткую, с зелёной ручкой!

Циля уже пять лет сидит в инвалидном кресле, но не укротимый дух красной комиссарши, несмотря на парализованные ноги, ничуть не ослабел. Сейчас Циля хочет засадить грядку укропом и бедная Роза уже битый час стоит рядом, подаёт инструмент и покорно толкает коляску.

– Они же все бездельники, – убедительно говорит мне Циля, бросая выразительный взгляд на своих домашних. – Роза, не стой истуканом, а налей ведро воды… Вот у меня на даче в Подмосковье вырастали такие кабачки! – Циля выразительно разводит руками. – И если бы не я, – продолжает она, – то здесь бы кроме сорняков ничего не росло. Одна я только на этой земле и работаю…

Раз в году летом по участкам ходит специальная комиссия, в немецких садоводствах принято соблюдать определённый порядок – столько-то метров засеять овощами, столько-то цветами, на участке в обязательном порядке должна быть подстрижена трава и произрастать определённое количество плодоносящих деревьев. «Орднунг мус зайн», как говорят немцы. В первый год дачевладения нам это было в диковинку.

Итак, через пару дней ожидается приход комиссии, состоящей сплошь из немцев, а значит, послабления ждать неоткуда, и мои встревоженные соседи весь вечер напряжённо совещаются на предмет приведения участка в порядок. Наконец, за полночь народ расходится.

– Ну, что вы решили? – спрашиваю я мужа.

– Скинемся и наймём садовника…

Вот оно – различие ментальности.

Дачу мы купили три года назад, у немца-вдовца. Надо сказать, что домик и участок были в идеальном порядке. Войдя в благоустроенные, вылизанные до стерильной чистоты комнаты, а особенно спустившись в подвал, я осознала до глубины души, что немцы – таки великая нация. Каждый гвоздик и шурупчик лежал в отдельной коробочке, любовно отсортированный по качеству и формату, а сельскохозяйственной техники было столько, что я ещё долго выясняла у соседа, что это и зачем нужно. Особенно меня потряс маленький пылесосик для уборки осенних листьев.

В кухне (учтём, дело идёт о маленьком садоводческом домике в 24 квадратных метра, больше не разрешают строить строгие садоводческие правила) стояла машина для мойки посуды, а над ней полка с шеренгой моющих средств. Гели и шампуни были на все случаи жизни, а моя приятельница-переводчица, тщательно изучив все надписи на флаконах, нашла даже специальный шампунь для мытья маркизы. Я, честно говоря, до покупки дачи не знала вообще, что такое маркиза, а не только о моющем средстве, которым её надо мыть.

В немецком хозяйстве было предусмотрено всё и на все случаи жизни.

Мой муж, найдя в подвале огромное количество всяких «железок», пришёл в мальчишеский восторг, с энтузиазмом стал там рыться и всё рассматривать, и уже через две недели навёл свой «порядок». Теперь, чтобы что-то найти, надо переступить через груды разбросанных инструментов и гвоздей и, чертыхаясь, часами перерывать всю кучу.

Обычно, если в дачном хозяйстве понадобилась какая-нибудь вещь, я не спешу её покупать.

– У немца всё есть! – говорю я. – Надо просто поискать, – и всегда оказываюсь права…

На информационном стенде в центре садоводства красуется объявление по-русски и по-немецки: «25 июля в субботу садоводство «Потсдамер Шметерлинк» отмечает свой юбилей. Всех ждём на праздник!».

Каждому домику выданы специальные талоны на бесплатные сосиски и пиво, наши домохозяйки, конкурируя в мастерстве, пекут пироги и делают вёдра винегрета и салата оливье – вклад от русской секции.

В субботу на большой поляне гремит бравурная музыка, на грилях жарятся и истекают жиром сосиски и свиные ноги, в ящиках поблёскивают винные крышки бутылок, а рядом, к гордости устроителей, красуются несколько бочек настоящего баварского пива – праздник обещает пройти по высшему разряду.

Народ подтягивается на поляну и рассаживается за столиками. Смех, шутки, разговоры – на немецком, на русском, на ломаном русско-немецком… После нескольких кружек пива и пары бокалов вина достигается полное взаимопонимание.

– Да здравствует русско-немецкая дружба! – звучит из динамиков.

– Ура! – кричат из-за русских столиков.

– Цум воль! – слышится из-за немецких.

После сытного перекуса и обильных возлияний начинаются танцы. Немцы, наряженные в национальные костюмы – зелёные пышные юбки, узкие брюки, шляпы с перьями, танцуют какой-то сложный и чопорный немецкий танец, публика восторженно ревёт, хлопает в ладоши и стучит кружками по столам. Всем артистам подносят по огромному бокалу пива. Далее, под песню Верки Сердючки «Замуж хотела вот и залетела…», пускается в пляс русская секция. Наши люди пляшут с таким чувством, что Зураб Хацкия, не выдержав, бешено вращая глазами, с криком «Асса!» бросается танцевать лезгинку, а Боря Кацман из Бреста – русскую присядку, киевлянин Шапиро пляшет гопака, а его жена Фира, 120 килограмм живого веса, томно кружит рядом. Танцы народов мира во всей красе и многообразии разворачиваются на дачной поляне.

Веселье достигает своего апогея…

Тем временем багровое, уставшее солнце клонится к горизонту и скрывается за скатами крыш – близится вечер, а с ним и завершение праздника – красочный салют. В честь юбилея в садоводство приглашена специальная служба фейерверков, рослые статные красавцы-немцы в военной форме пожарных подразделений бундесвера не спеша раскладывают свои принадлежности. Дачные мальчишки, да и их отцы, открыв рот, наблюдают за пиротехниками.

– Боже, какой красавец! – щиплет меня в бок соседка Рая, указывая на статного молодого пожарника. – Какой красавец! Надо будет обязательно познакомиться!

Главный даёт команду, и в небо взлетают огненные ракеты, тёмный свод озаряется причудливыми узорами, сотканными из тысячи разноцветных, мигающих и переливающихся всеми цветами радуги огней. Кажется, что небо расцвело букетами диковинных цветов.

Зрелище настолько красиво, что мы ещё долго стоим завороженные и безмолвные на краю большой поляны. В такие минуты говорят – ангел пролетел. Вспыхивает и гаснет последняя ракета, бездонное звёздное небо накрывает нас тёплым июльским покрывалом. Тишина, запах скошенной травы, мягкое дуновение ветра – и мне очень хочется, чтобы праздник никогда не кончался…

Усталые и довольные, дачники расходятся по своим домикам – спать.

Свежее летнее утро встречает меня солнцем и пением птиц. В шортах и майке я выползаю на веранду, потягиваюсь и шлёпаю босиком по прохладной, покрытой призрачными каплями росы траве.

Мир огромен, прекрасен и непоколебим. Как в детстве…