Текст книги "Свои люди"

Автор книги: Анна Сохрина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Санаторий для похудания

(и з жизни голодающих)

Санаторий размещался на острове.

– Это чтобы голодающие понимали, что все пути назад отрезаны, и не могли сбежать, – мрачно пошутил Алик, обращаясь к жене и ощущая сосущую пустоту в желудке.

Ленка только ехидно хмыкнула и повела округлым плечом.

И зачем он только послушался жену и дал затащить себя в этот сомнительный «оазис здоровья и очищения»? Нет, конечно, надо сбрасывать, слов нет – набранные за последние восемь лет лишние пятнадцать килограммов из-за лежания на любимом диване перед телевизором с тарелкой всякой снеди, сидячей работы, отсутствия движения, любви к сладкому, солёному, печёному, вкусному…

Всё так – полный набор. Поэтому и живот вырос, и давление стало подниматься. Типовой портрет горожанина средних лет в интерьере. Но обрекать себя на такие муки?

И ещё Сонька, эта масластая язва без единой капли лишнего жира, словно сошедшая с обложки журнала «Физкультура и спорт», школьная подруга жены, всё время ехидничавшая:

– Такую попу в Европе больше не носят!

Мол, она уже и карьере мешает. Тьфу, глупости, приятные округлости ещё никому не мешали. Вот покойная Мирра Львовна, его тётка из Одессы, говорила сестре, перманентно сидящей на диете:

– Милочка, худая корова ещё не газель…

И, победно оглядев своих явно перекормленных внуков, чьи розовые, поросячьи щёки неизменно вызывали её умиление, восклицала:

– Вот с такими детьми не стыдно поехать в Одессу!

Да и Марк Григорьевич, его дядя, заменивший в детстве отца, любил повторять:

– Запомни, сынок, пока толстый сохнет – худой сдохнет.

Бывало, глянет на стройненькую по сегодняшним понятиям женщину, пожуёт с сожалением пухлыми сочными губами и изречёт со вздохом:

– Э-э, да тут и трахать нечего!

И ведь прав был старый греховодник, то ли дело рубенсовские формы, розово-кремовые телеса, пышности… Разве можно сравнить с современными вешалками на подиумах, это ж просто «антисекс», и кого могут вдохновить на подвиги эти штампованные куклы Барби?

Конечно, Лена тоже права, всё хорошо в меру, и если из-за лишнего веса начинаются проблемы со здоровьем…

– Алик, – прервала его мысли жена, – пора на очистительные процедуры!

Алик, уныло загребая ногами, поплёлся в кабинет, отстоял положенную очередь и покорно улёгся на белую кушетку за ширму.

И всё-таки надо быть полным идиотом, чтобы за то, чтобы в твою собственную задницу поставили клизму, пусть даже суперсовременную, названную словно в издёвку – системой очистки и оздоровления, и не дали жрать – выложить такую прорву денег! Ещё вчера, когда он только высадился на этот чёртов остров и проводил тусклым взглядом юркий паромчик, шустро убегавший назад в большую жизнь к сверкающим супермаркетам, набитым всевозможными вкусностями, то понял, что Ленка втравила его в пренеприятную историю.

– Чтобы похудеть, – сочным голосом вещал на лекции худенький опрятный доктор, – надо иметь мощную мотивацию и силу воли. Необходимо существенно ограничить рацион и много двигаться…

За обедом, опустив ложку в так называемый «суп», где в мутном бульоне плавали три черносливы, Алик путём несложных математических вычислений прикинул стоимость каждой черносливины и пришёл в ужас. Та к влипнуть! Да чёрт с ним, с брюшком, – проделал лишнюю дырку в брючном ремне, съел пару таблеток от давления и всё тип-топ. Нет, поддался на все эти женские подначки:

– Вам просто необходимо сбросить лишний вес. А в санатории вы сделаете это по новейшим методикам, под наблюдением врачей и максимально безболезненно…

Ничего себе безболезненно! Да это вообще – средневековая пытка какая-то, и он решительно ни о чём, кроме еды, думать не может. Рот Алика наполнился слюной, под ложечкой предательски заурчало, а на глазах выступили слёзы.

Единственная радость, молоденькие медсестрички вполне сносно делают массаж, бьют толстые рыхлые бока сильными струями воды из шлангов, а по вечерам дают пить красное вино. Вроде как красное вино – мощный оксидант и способствует улучшению обмена веществ в организме. А какой может быть обмен при таком питании! Нет, три недели ему здесь не выдержать… Только ноги с голодухи протянуть под тщательным медицинским наблюдением и за свои же бабки.

Днём во время процедур заворачивали в мокрые простыни, считалось, что холод помогает сжигать жир. Обитатели санатория после обеда ходили в белых простынях, как римские патриции, слегка поддатые (спасибо вину-оксиданту), сбивались в кучи и говорили только о еде.

– Эх, мне бы сейчас баранью ногу с жареным картофелем, – мечтательно закатывая глаза, колыхала необъятными складками черноволосая дама, – миллион бы, кажется, дала…

– А шоколадное мороженое с сиропом, – вторил ей их сосед, живот которого, как съязвила Ленка, был уже не на девятом, а на десятом месяце беременности.

По утрам обычно взвешивали. Молодой румяный доктор водружал на электронные весы, последнее чудо техники, очередную жертву и голосом диктора на спортивных соревнованиях бодро провозглашал результат:

– Потеря 150 граммов живого веса со вчерашнего дня! Общее похудение – он заглядывал в специальный журнал – 2 килограмма 400 граммов!

Похудевший гордо приосанивался и уступал место следующему герою суровой борьбы за стройность.

Первые три дня Алик терял ежесуточно по 300 граммов и терпел, а на четвёртый решил, что обязан что-то предпринять, чтобы не свихнуться от голода окончательно.

Бродить в окрестностях санатория было делом бесполезным, магазинов на этом крошечном островке, гордо торчащем посреди прозрачной голубоватой воды, естественно, не было. А подход к санаторской кухне был забаррикадирован так, как будто там хранились секреты оборонного значения.

– Все продумали мучители… – с горечью подумал Алик, усаживаясь перед обеденным столом и мрачно окидывая взглядом две тощенькие морковинки на блюде. – И впрямь сдохнешь тут от здорового питания, а скажут – так и надо.

– Что б такое съесть, чтоб похудеть? – радостно потирая руки, приветствовал его толстяк – сосед, установивший своеобразный рекорд и уже потерявший восемь килограммов живого веса за десять дней. Толстяка ставили в пример другим голодающим.

– Надо что-то придумать, я должен что-то придумать, – неотступно размышлял Алик, направляясь на веранду, где жена с помощью медсестры замеряла объёмы груди, талии и бёдер и заносила эти впечатляющие размеры в таблицы.

– А я ей говорю, – щебетала жена, – я последнее время располнела так, что уже и стыдно раздеться в приличном месте… И знаешь, что она сказала? «Так, может, уже и хватить раздеваться в приличном месте?» Представляешь? Змея подколодная… И я решила – всё, худею. На десять килограммов минимум. В конце концов, что у меня, характера, что ли, нет?

Характер у жены был, это Алик отлично знал по себе.

– Вот и муж у меня любит покушать, – продолжала Ленка. – Я же готовлю – пальчики оближешь. Ну, и набрали год за годом… Наша дочь нас теперь так и называет – два толстяка.

Жена засмеялась, показывая безукоризненно ровные зубы.

– Но мы похудеем, правда, дорогой?

– Конечно, – стиснув зубы, процедил Алик, мучительно размышляя, где бы достать еды.

На четвёртый день санаторной диеты, потеряв очередные 300 граммов, Алик решил, что просто так не сдастся.

Всё свободное от процедур время он сантиметр за сантиметром обследовал разнообразные помещения санатория с педантичностью маньяка. И на пятый день ему улыбнулась удача.

На третьем этаже в медсестринском отсеке он обнаружил невзрачную на вид тумбочку, закрытую на отодвигающийся ржавый гвоздь.

Днём после диетического обеда, когда его жена отправилась в «банно-прачечный комплекс», как окрестили отдыхающие отделение водных процедур, Алик, незаметно стащив с вешалки белый докторский халат, нарочито небрежной походкой на резвых ногах оправился на третий этаж. Вожделенная тумбочка стояла на месте…

Вечером врач после очередного взвешивания сокрушённо покачал головой:

– Ничего не понимаю… Весы, что ли, разрегулировались? Вы почему-то на кило поправились.

– Да, что взять с современной техники, – заюлил Алик. – Вот у нас в институте была история… – и стал что-то длинно и весело рассказывать.

Взвешивание приостановили.

Все оставшиеся по путёвке дни Алик проходил в хорошем настроении. Только жена и врачи сокрушённо качали головами – Алик больше не худел.

– Ты у меня прямо загадка природы какая-то… – недоумевала жена.

Отгадка была проста, как всё гениальное. О ней Алик поведал мне после второй рюмки водки в предновогоднем обильном застолье.

– Просто в той тумбочке хранилась трёхлитровая банка мёда и мешок ванильных сухарей. Как только Ленка вечером засыпала, я поднимался к заветной тумбочке, нажирался до отвала и отводил душу.

– А как же лишний вес и связанное с ним давление? – строго спросила я.

– Так я ж на полтора кило всё-таки похудел, – сконфузился Алик. – Жаль, конечно, вбуханных в путёвку денег. Но зато Ленка имеет теперь такую фигуру…

– Что не стыдно раздеться в приличном месте, – радостно подхватила я.

– Ты думаешь? – с тревогой заглядывая мне в глаза, спросил он и попытался втянуть заметно выпирающий живот…

Из цикла «Деньги»
Как мы жили

Честно говоря, она меня разозлила.

Позвонила некая почтенная дама восьмидесята лет от роду, долго изливалась в восторженных и благодарственных словах по поводу моей книги, а потом резко сменила тон.

– А теперь я скажу, что мне не понравилось.

– Что? – заинтересовалась я.

– Вы много пишете о материальном. Ваши героини, если они добились успеха, обязательно хорошо одеты, имеют дома, деньги, машины…

– А что в этом плохого? – удивилась я.

– Вот мы с мужем всю жизнь работали на одном предприятии, были ведущими инженерами. Да, мой муж главным специалистом был, на нём вся фирма держалась… Жили в крошечной со смежными комнатками квартирке две семьи, работали, растили детей, книги читали, мы тогда все читающие были, не то что нынешняя молодёжь… И знаете, ни о чём таком материальном не думали. И были счастливы, между прочим!

– Так ли уж счастливы? – усомнилась я.

– Счастливы, – твёрдо отрезала дама. – Без всяких там ваших мерседесов и вилл…

Ох, уж эта философия наших мам – думать о деньгах интеллигентному человеку стыдно! Скольким моим ровесникам приходилось выдавливать из себя эту советскую, ласкающую гордыню отраву! А скольким она не дала состояться по-настоящему. Да не стыдно, не стыдно думать о деньгах. Стыдно быть бедным, потому что деньги – это в первую очередь свобода, свобода выбора и возможность заниматься тем, чем ты хочешь, а не работать на постылой работе по восемь часов в день плюс время на дорогу за кусок хлеба, занимаясь бог знает чем! И стыдно не иметь эту возможность, а только сидеть на своей начитанной заднице и рассуждать о высоком.

На ум сразу приходит анекдот перестроечного времени.

Приезжает иностранная делегация в колхоз. Их долго водят по ферме, показывают молочный завод, косилки, тракторы.

– А это ваши виллы? – вежливо спрашивают гости, кивая в сторону полуразвалившихся изб.

– Да, – гордо отвечают колхозники. – У нас есть всё – и вилы, и грабли…

– Вот, – вернула меня к действительности читательница. – Мы и без всего этого жили…

Господи, да как мы жили среди непритязательности советского быта! Равенство всех в нищете. Всё это становится таким отчётливо выпуклым отсюда – из благополучного комфортного Запада. Как сказал знаменитый сатирик, впервые съездивший в Америку в самом начале перестройки:

– Ребята, кто сказал, что надо жить плохо? Надо жить хорошо.

Моя молодость выпала на восьмидесятые. И вот едем мы как-то в машине по Берлину, дочь на заднем сиденье, и вспоминаем с приехавшей из Питера подругой юности свои студенческие дни.

– А помнишь, как сутками, – давясь от смеха, вспоминала я, – стояли в «Гостином дворе» за зимними сапогами? Ещё ты меня подменяла, и мы писали чернильные номера на ладошках?

– А когда подходила очередь, – уже в голос хохотала она, – всегда заканчивался мой размер!

– И мы всё равно их брали, а потом пытались сменять.

– И какое это было счастье! Помнишь, у меня были коричневые чешские на меху, я их на босоножки выменяла и пять лет носила…

– А продовольственные наборы на работе на праздник? Когда в магазине был один вид сыра – «Российский» и колбасы – «Докторская»?

– Господи, да как же мы жили? – вдруг перестав смеяться, недоумённо развела руками я. – Как же мы жили…

А вечером моя шестнадцатилетняя дочь взахлёб по-немецки пересказывает наш разговор своей подруге, тоже дочери эмигрантов.

– Знаешь, мама рассказывает, что у них был один сорт сыра и одни зимние сапоги на пять лет и то не своего размера…

Они долго с удовольствием смеются.

Для наших детей, уже выросших здесь, это звучит приблизительно так – живут в Африке в хижине из бамбука, без водопровода и канализации, ходят босиком и в набедренной повязке, срывают бананы с пальмы, а еду варят на костре… Дикие, одним словом, люди.

А ведь мы ничего не преувеличили, мы действительно так жили.

Помню, как после пяти лет пребывания на Западе впервые прилетела в Питер. Долго стояла в аэропорту, вдыхая привычные запахи… Вокруг все говорили по-русски! И это было так здорово, как будто долгие пять лет я плыла в холодной воде чужого языка, а сейчас очутилась в привычно-тёплой.

И город такой родной – в центре и на Васильевском почти на каждой улице второй и третий план. Здесь ты учился. Там бегал на свидание, на набережной целовался в первый раз с одноклассником. А здесь гуляли после вступительных экзаменов в университет и были так счастливы, как будто сдали экзамен на всю оставшуюся жизнь. То, чего никогда не будет в Германии, – привыкаешь, обживаешься, радуешься комфорту, чистоте и удобству – а вот этих ослепительных и ярких отзвуков детства и юности нет. И никогда уже не будет.

Но уже через день после приезда в Питер глаз царапала грязь на улицах, обваливающаяся штукатурка давно не ремонтированных зданий, битком забитый, вонючий и душный транспорт… А ведь во времена молодости ездили и висели на подножках, и кто-то вскочивший уже после втрамбовывал тебя в плотную людскую массу, и не было, не было тогда ни у кого из наших знакомых – врачей, учителей, инженеров, людей нашего круга – машин. Мёрзли в двадцатиградусные морозы на остановках, ездили в школу, институт, на работу, и ничего.

Права моя читательница – жили и думали, что это нормально. Как же быстро меняется система оценок…

После пяти лет пребывания в Германии я приехала в родной город в квартиру моего детства – хрущёвку с двумя смежными комнатками и шестиметровой кухней.

Я зашла в знакомый обшарпанный, пахнущий привычными запахами подъезд и замерла – время остановилось…

Я меняла города и страны, я увидела за эти годы разные континенты, посмотрела, как живут там люди, я прожила за это время, кажется, тысячу лет, а здесь всё было так, как двадцать лет назад, только, пожалуй, ещё запущенней. Всё-таки во времена моей молодости подъезд раз в пять лет красили, а сейчас на стенах клочьями висела десятилетней давности обваливающаяся штукатурка. Или тогда эта грязь и запустение были привычным интерьером и не бросались в глаза? А эти вечно текущие краны, ржавые подтёки на унитазах… Найти квартиру с исправно функционирующей сантехникой в Питере было большой редкостью.

Практически всё моё детство прошло в мире поломанных вещей – колченогий стул, подтекающий унитаз, качающаяся тумбочка у кровати, склеенный синей изолентой шнур утюга… Так мы жили – дети рабочей интеллигенции, средний класс по нынешним меркам. На рабочих окраинах жили намного, несравненно хуже.

И эта дама меня осуждает!

Я вспомнила, как, приехав в Америку в дом своей кузины – огромный, двухэтажный, с большой уютной залой, двенадцатью комнатами, дом, где только ванных комнат было пять штук, а терраса выходила в ухоженный сад с голубым бассейном… Как заплакала и обняла свою старую тётку, прожившую всю свою жизнь в убогой коммуналке. Заплакала от радости, что она, наконец, в американском доме дочери обрела достойную и красивую старость.

Ребята, кто сказал, что надо жить плохо? Давайте жить хорошо.

«Скупой рыцарь»

На свете есть достаточное количество женщин, которые так любят деньги, что искренне любят мужчин, которые им эти деньги дают.

Я не нахожу в этом ничего странного.

– Как он платил! – в восторге закатывала глаза одна моя знакомая. – Как он платил! Приходил, доставал свою золотую кредитную карточку, мы шли в мой любимый бутик, я показывала понравившуюся тряпку – а он платил!

И такой экстаз был в её глазах, такое пламя, как будто она заново переживала одну из самых острых эротических сцен своей жизни.

Пою песню мужчинам щедрым, широким, любящим делать подарки.

По моим наблюдениям, такой мужчина никогда не останется одинок. Даже если далеко не красавец, не наделён исключительными мужскими достоинствами, не очень, прямо скажем, лёгкого характера – щедрость искупает многое, практически почти всё!

А вот скупой рыцарь с большой долей вероятности, если не повезёт с кроткой, неприхотливой подругой – страдалицей, будет коротать остаток жизни в одиночестве.

Скупой платит дважды…

Мужчина из постсоветского пространства, привыкший жить при тотальном мужском дефиците (кстати, ещё ни один умник-социолог не смог мне внятно объяснить, почему в России женщин намного больше, чем мужчин, как будто там перманентно идёт война…), страшно избалован. Если женщин всегда больше, то и напрягаться абсолютно незачем. Мужчина может быть любым, как гласит народная мудрость – «чуть красивее обезьяны», и всё равно пользоваться успехом.

Причём какие женщины обитают на просторах моей бывшей Родины! Умные, красивые, нежные и хорошо образованные, прекрасные хозяйки и заботливые матери. Не женщины – а мечта любого западного мужчины. А вот найти ей адекватного кавалера – задачка не из простых. Причём чем достойнее и лучше девушка, тем больше у неё шансов остаться одной или жить с человеком, который, как говаривала моя бабушка, – «мизинца её не стоит».

Однако в эмиграции, где враз всё смешалось и в этом вареве перемен изменились семейные и социальные роли, мои подруги имеют гораздо большее жизненное пространство, этакий шанс для манёвра.

Да и цена женщины на Западе много выше. Пожалуй, впервые моя соотечественница оказалась в ситуации, где возможен выбор. Она может разъехаться с опостылевшим мужем, вечно лежащим на диване перед телевизором и отказывающимся делать что-либо полезное…

Мужчина, вывезенный из постсоветского пространства, как метко заметил один юморист – «вечно чем-то недоволен, то качеством обеда, то степенью обихоженности…»

И вот, наконец, она может спокойно уйти от своего благоверного, этого чемодана без ручки, который наша женщина безропотно тащила через все жизненные ухабы и невзгоды, буквально на своей хребтине, много лет. Западное государство даст ей отдельную оплачиваемую квартиру и пособие на детей. В Германии оказалось, что она вовсе не бесправна и даже в свои 45–55 лет, что у нас считалось глубокой старостью – «старухам надо с внуками сидеть, а не на свиданья шастать», способна неплохо устроить свою личную жизнь с благодарным одиноким немцем.

Выяснилось, что женским вниманием немцы совсем не избалованы.

Я помню изумление моих подруг, приезжающих погостить в Германию, когда они шли по улице и видели шикарных, холёных, элегантно одетых и с признаками интеллекта на лице немцев под руку с «какими-то каракатицами».

– Нет, ну ты посмотри, что он в ней нашёл? Ну, просто уродина какая-то, – пихала меня в бок питерская подруга – актриса, приехавшая погостить. – У них что, совсем нет красивых женщин?

Честно говоря, я не знала, что ответить. В Германии красоток действительно гораздо меньше, чем у нас – на необъятных просторах моей бывшей Родины. Славянки недаром ценятся во всём мире…

– А правда, что русские женщины каждый день варят обед для мужа? – с нескрываемым изумлением спрашивал нас педагог немецкого языка на курсах в первый год нашего пребывания в Германии.

Впрочем, среди немцев тема «скупого рыцаря», тоже, увы, достаточно актуальна. Хотя, положа руку на сердце, жадность – это то, что труднее всего прощаешь мужчине.

– По-моему, часть особей мужского пола в Германии получает оргазм не от любовного общения с женщиной, а от созерцания своего банковского счёта… – заметила моя подруга, имеющая богатый опыт общения с немцами. – Как они не понимают, что из-за своей скупости и привычки экономить на мелочах теряют по-крупному гораздо больше… Романтические чувства, безоглядную открытость влюблённости, да и уважение, наконец! Жадность, как ржавчина, способна разъедать даже сильную любовь.

А другая знакомая рассказала мне ещё одну поучительную историю, которую я не могу отказать себе в удовольствии рассказать.

– Ты мне очень нравишься, – скромно заметил её бой-френд после полугода тесных встреч, – и я боюсь к тебе привязаться.

– Так что мешает? – игриво произнесла подруга.

– У тебя маленькая зарплата, – влюблённый грустно потупил очи, – а мне нужна богатая женщина…

Один жених, появившийся по брачному объявлению местной русскоязычной газеты, приехал к моей знакомой, милой 50-летней женщине – и в самом деле уставшей от одиночества и надеявшейся в эмиграции обрести надёжное мужское плечо. Кавалер был хорош, чисто выбрит, элегантно одет и пах дорогим одеколоном. Он долго рассказывал «про то, как хорошо, что они родом из одного города (в скобочках замечу, с Украины, а там, по моим наблюдениям, женихи особенно прижимисты), что они – одинокие души, которые вновь соединятся», читал стихи, смахивал с глаз набежавшую от избытка чувств слезу, а затем, перейдя к заключительной стадии знакомства, достал из кожаного портфеля… два йогурта по 15 пфеннигов и гордо вручил их подруге.

Та не поняла юмора и отказалась от столь щедрого подношения. Тогда наш герой съел оба стаканчика сам, заявив, что у него гастрит, а значит, он нуждается в диетическом питании. В завершение прелюдии кавалер потребовал полноценного обеда. Милая, интеллигентная женщина, кстати, библиотекарь в прошлом, покормила его вкусной едой

с дорогими деликатесами, купленными на сэкономленные от социального пособия деньги, и выпроводила за порог.

– Мне скупые рыцари не нужны… – горько сказала она.

И я восхитилась точностью её формулировки.

Моя питерская соседка Любочка вышла замуж во второй раз. Её новый муж – дородный высокий мужчина (чуть не написала «господин», хотя к нему это слово очень даже подходило), был обходителен, интеллигентен и обладал, по словам друзей и родственников, массой достоинств, однако одно качество перекрывало всё. Новый муж был страшно жаден.

– Мои деньги – это наши деньги, а его деньги – это его деньги, – грустно рассказывала мне Любочка. – А ведь он неплохо зарабатывает, но практически ничего не тратит, всё копит, копит… Я ему столько раз говорила – давай жить сейчас, кармашки на тот свет не предусмотрены… Но он просто физически не может расстаться с деньгами. Ты понимаешь, как это тяжело?

Я понимала.

Я вспомнила, как в далёкой юности у моей кузины, очаровательной грациозной брюнетки, студентки филфака, был один ухажёр – преуспевающий писатель, лет на пятнадцать её старше.

– Я как-то приехала к нему на такси, и у меня не оказалось с собой денег расплатиться, – рассказывала она. – Писатель купюру мне протянул, а у самого рука дрожит…

– От старости? – не поняла я.

– От жадности, – усмехнулась она.

И последним, завершающим штрихом монументальной картины «скупой рыцарь» стал красочный эпизод, опять-таки пересказанный в подробностях моей кузиной.

После нескольких незабываемых часов, проведённых наедине в мастерской одного модного художника (писатель, конечно, был давно и прочно женат), после страстных признаний в любви, горячих стонов, нежных поцелуев и восклицаний «если ты меня бросишь – я умру…» поклонник, выйдя из мастерской, зашёл в цветочный магазин. Знатоку человеческих душ надо было купить цветы на юбилей своей тёщи. Он долго приценивался, выбирал цветы, нюхал, вертел бутоны перед глазами, придирчиво осматривая качество товара, а затем, купив букет, зашагал со своей подружкой под руку к станции метро.

По дороге он говорил о каких-то тонких и несомненно умных вещах, она молчала.

– Ну пока, золотко моё… – писатель клюнул её в щёку. – До новых встреч!

– Новых встреч больше не будет, – она вскинула твёрдый подбородок. – Да я и о старых жалею…

– Что? – не понял он.

– Я знаю только одного мужчину, – усмехнулась кузина, изо всех сил скрывая горечь. – Человека, по всем параметрам претендующего на интеллигентность, который, зайдя с молодой женщиной в цветочный магазин после свидания, не купил ей ни одного цветка. Это ты…

Через месяц моя кузина поехала на юг с молодым бизнесменом, прежде отвергаемым за «недостаточное знание поэзии и недостаток тонкости души».

Они прекрасно проводили время, жили в просторном уютном номере, купались в тёплом море, загорали, ели нежные персики и сладкий виноград, а знойными южными ночами занимались любовью. А потом она, несколько лет отвергавшая его настойчивые предложения руки и сердца, искренне сказала «да».

Произошло это так. Они, гуляя, зашли в небольшой магазинчик около пляжа. Её внимание привлёк модный шёлковый пиджак в красную полоску. Девушка примерила его, пиджак сидел идеально, выгодно подчёркивая линию таллии. Рядом на вешалке висел такой же – только с синей полоской. Она примерила и его и остановилась в раздумье – какой выбрать – красный или синий. Опять примерила, опять отложила…

– Ты чего так долго? – в примерочную кабинку заглянул её друг. – Я голодный, пошли обедать.

– Да вот, не могу выбрать пиджак – в красную или синюю полоску взять…

– Бери оба, – сказал он.

И отправился платить в кассу.

– И тут я поняла, – рассказывала она мне спустя двадцать лет, сидя в своём большом загородном доме в окружении любящего мужа и прекрасных детей, – что выйду за него замуж.

И никогда об этом не пожалела.

Рука дающего не оскудеет…