Текст книги "Свои люди"

Автор книги: Анна Сохрина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

Разница

Примечание:

«Русско-еврейские дети» – дети иммигрантов из бывшего Советского Союза, приехавшие в Германию.

Немецкие дети уходят из дома, когда им 18, и родители считают, что это правильно.

Русско-еврейские дети уходят из дома в 28 за две недели до свадьбы, накопив денег на квартиру. А то и вовсе не уходят, потому что отель под названием «Мама» по качеству обслуживания не сравним даже с пятизвёздочным. И вообще, пока еврейский ребёнок не получил диплом юриста, врача или экономиста – это ещё не ребёнок, а эмбрион.

Немецкие дети – когда мама посещает их, она приносит торт, они пьют кофе и общаются.

Русско-еврейские дети, когда мама посещает их, она приносит продукты на неделю и начинает мыть, убирать, стирать и гладить бельё.

Немецкие дети – их папа всегда звонит, прежде чем приходит в гости и, как правило, по серьёзным случаям.

Русско-еврейские дети – их папа появляется на поро ге без предупреждения в восемь утра в субботу и начинает ремонтировать дверцу шкафчика в кухне, передвигать мебель и забивать гвозди в прихожей. А когда убедится, что всех разбудил, заводит дискуссию о политическом положении России и Израиля.

Немецкие дети всегда обращаются в специальные фирмы, которые находят в телефонном справочнике, когда им нужно что-то починить.

Русско-еврейские дети звонят папам и дядям или просят папу или дядю другого ребёнка дать номер телефона дяди, который может это починить.

Немецкие дети приходят в дом к своим родителям на кофе и пирожные и получают кофе и пирожные.

Русско-еврейские дети приходят на кофе и пирожные, а получают борщ, селёдку под шубой, салат оливье, выбор из двух мясных блюд, бабушкин десерт и фрукты. И столько же с собой из расчёта на пять дней минимум.

Немецкие дети, когда едут в летний студенческий лагерь, то берут с собой небольшой рюкзачок со сменой белья, а приехав, посылают родителям открытку с видом на море.

Русско-еврейские дети везут с собой два больших чемодана одежды, зонтик от дождя и солнца, аптечку от всех болезней и звонят каждый день родителям по скайпу, рассказывая, что они ели и куда ходили.

Немецкие дети знают несколько историй из жизни своих родителей.

Русско-еврейские дети могли бы написать целый роман с прямыми цитатами из жизни своих пап, мам, бабушек и дедушек. И они и пишут, поэтому в мировой литературе так много писателей русско-еврейского происхождения.

В конце концов и я – постаревший русско-еврейский ребёнок.

Коза, пасущаяся на крыше

«Жизнь хороша ещё тем, что в ней можно путешествовать».

Н. Пржевальский

Поэтому прочь серый Берлин, его дождь, заботы, телевизор, однообразные маршруты – и вперед!

– Ты знаешь, Роза набирает новую группу в Скандинавию.

– Ты там когда-нибудь была?

– Нет, никогда.

– Ну вот, а говорят, красота необыкновенная! Мои друзья ездили, так они взахлёб рассказывают…

– Уговорила. Поехали!

– Дорогие друзья! Наше путешествие начинается… Нам предстоит увлекательная поездка по Швеции, Дании и Норвегии.

Роза – наш бессменный вдохновитель и организатор, наша пионервожатая и надсмотрщик в одном флаконе, дама с неиссякаемой энергией ядерного реактора – пересчитала группу по головам и бодро продолжила в микрофон:

– Надеюсь, вы будете дисциплинированны и организованны. Выходить из автобуса по моей команде, возвращаться в точно назначенный час. И никто не потеряется, как в прошлый раз, когда Цилю из-за опоздания чуть не хватил инфаркт… Кстати, Фира, а где ваш муж? Он что – пешком собирается идти? Ефим Семёныч, а вы что не своё место заняли? Ну-ка, подвиньтесь! Предупреждаю – следующая остановка через три часа.

Мы, наконец, трогаемся и вскоре выезжаем из города, автобус петляет по просёлочным дорогам, я смотрю в окно – у меня хорошее настроение. Я предвкушаю массу интересного и с удовольствием болтаю с соседкой.

– Ну как там ситуация сзади? – осведомляется в микрофон Роза.

– Так же как и спереди, – флегматично отзывается кто-то.

– Не острить! – кричит Роза. – Вот встань на моё место и поруководи, а потом остри сколько хочешь.

Честно говоря, желающих встать на её место не находится. Как известно, руководить евреями, где на двух человек приходится пять мнений и каждый знает, как правильно должен поступить другой, – занятие утомительное.

Роза выпаливает триста слов в минуту, машет руками, подобно ветряной мельнице, абсолютно не терпит возражений, но умудряется лихо рулить утлый чёлн нашей культурной жизни по бурным волнам еврейской общины уже не один десяток лет.

– Дорогие друзья! – продолжает Роза в микрофон. – Задние могут уже откинуться…

Хохот.

– Не смешно! – кричит Роза. – Тогда передние смогут пить и есть. Дорогие друзья, давайте уважать друг друга!

Мы обмениваемся впечатлениями, галдим, перекликаемся, и Розе, несмотря на громкий командный голос, не удаётся нас перекричать.

– Если дамы немного помолчат, то будет слышен шум Ниагарского водопада, – задумчиво замечает наш писатель.

А компания подобралась у нас не слабая: четыре дамы из мира искусств – режиссёр, художница, пианистка, оперная певица, три врача разнообразных профилей (болей – не хочу!), архитектор, владелица фирмы по уходу за престарелыми, электронщик и два десятка инженеров. Средний возраст группы за пятьдесят.

И нам есть что друг другу рассказать.

Начинается всё с театральных баек, потом слово берёт писатель-юморист, затем художница, потом владелица фирмы ухода за пожилыми потчует нас историями из жизни своих пациентов:

– Пожилая пара поехала в Амстердам, супруги отправились на экскурсию в квартал «красных фонарей». Там муж оживился и резво побежал вперёд.

«Фима, вернись! – кричит жена. – Не жалко! Но ты потеряешься!»

Компания заходится в хохоте.

Из задних рядов мгновенно возникает монументальная фигура Фиры.

– А чего это мы так веселимся? – вопрошает Фира. – Выпили, наверное… – она упирает руки в мощные бока. – Конечно, выпили! – без тени сомнения подтверждает она. – Трезвые так не хохочут!

Честно говоря, мы действительно очень шумны и, наверное, мешаем тем, кто устал.

– Да ну, – говорит моя соседка. – Хотят тишины – пусть едут с немцами. С ними всё благочинно, и тишина – как на кладбище… А евреи – шумный народ!

Вот так, рассказывая анекдоты и развлекая друг друга, мы проехали всю Швецию.

И ещё – «у нас с собой было».

Наслышанная о дороговизне кафе и ресторанов, наша в общем небогатая публика запаслась огромным числом провизии на все случаи жизни. В раздутых сумках лежали аккуратные стопки бутербродов, крутые яйца, жареные куры, помидоры и огурцы, зелень, яблоки, термосы с кофе и упаковки сухих супов и каш.

Всё это активно уминалось в обед в автобусе, а вечерами в гостиницах включались кипятильники и начинались настоящие пиры. Дух взаимопомощи и братства царил в поездке, причём более запасливые и богатые угощали ленивых и малоимущих.

– С вами не пропадёшь! – умильно восклицал писатель, дожёвывая очередной бутерброд, подсунутый добросердечными соседками.

– Выпей кофейку! – протягивала бумажный стаканчик пианистка.

– Съешь курочки! – предлагала режиссёрша.

Когда мы плыли на пароме в Осло и часть группы отправилась на оплаченный ужин, к слову, довольно дорогой по берлинским масштабам, то получила задание обеспечить едой вторую половину народа, которая денег на ужин не нашла. Задание было с блеском выполнено, и в пластмассовых коробочках со шведского стола было вынесено столько котлет, пирожков и жареных антрекотов с гарниром, что пир продолжался до глубокой ночи, пока дамы не ушли на на дискотеку – потанцевать.

Проехали игрушечную, удивительно красивую и уютную Данию. Побывали в музее великого сказочника Андерсена – вспомнили детство, светло взгрустнули. Пока зали друг другу на мобильниках фотографии маленьких внуков – и покатили дальше.

– Дора Михайловна, вам нужно в туалет? – громогласно вопрошала Роза. – А вы, Яков Семёныч, уже сходили? – Роза делала озабоченное лицо. – Не опаздывать, один наш член уже потерялся… Застрял где-то бедненький…

– В туалете, – охотно откликался писатель-юморист.

– Не острить! – строго одёргивала Роза.

Третий день путешествия – и мы уже в Норвегии. Зелёные поля, малые и большие водопады, озёра, камни, редкие домишки, на крыше вместо черепиц – трава.

– На крыше ранней весной можно было пасти козу, – объясняет экскурсовод. – В условиях сурового климата это существенно. Коза, пасущаяся на крыше, – это чисто норвежская традиция.

– А где козы? Не вижу, – галдят экскурсанты.

– Повезёт, увидите, – успокаивает экскурсовод.

Мы проезжаем маленькие норвежские поселения, на улице ни души, никак не можем найти уникальную церквушку, шедевр деревянного зодчества. Плутаем, разворачиваемся, едем налево, направо, опять возвращаемся и вновь петляем. Спросить абсолютно не у кого.

– Вот что значит малая плотность населения, – ворчит моя соседка.

– Ребята, а что мы её ищем? – подает голос писатель. – Я понимаю, если бы мы с таким упорством синагогу искали… А тут…

– Не острить! – привычно кричит Роза. – Деревянная церковь – одна из целей нашего маршрута, – и возмущённо воздевает руки вверх, как будто обращаясь к всевышнему.

Кстати, о всевышнем. Именно в Норвегии меня всё время не покидала мысль, что такую первозданную, фантастическую, неописуемую словами красоту мог создать только бог. Не зря говорят, лучший архитектор в Норвегии – это природа.

Стоишь на скале перед тёмно-синим бездонным фьордом, в котором отражаются небо и камни, или перед горным, струящимся, хрустально-чистым водопадом – и дух захватывает. И давно забытое детское ощущение восторга, радости и открытия мира охватывает тебя.

Вообще, в этой стране совершенно особая энергетика. Это чувствуешь сразу и безоговорочно.

– О-о-о! – внезапно вырывается из груди первобытный вопль восторга. – Смотри! Смотри! А эту скалу ты видел? А этот сказочный водопад? А эти домики на горе? А это озеро?

И так незыблема и грандиозна эта дикая, нетронутая природа, так величественны и монументальны очертания скал, так небесно-голубы фьорды – что поневоле ощущаешь, что ты со всеми своими радостями и печалями, сомнениями и разочарованиями – лишь крошечная песчинка на дне мироздания, секундная прихоть великого Творца…

Так размышляю я, глядя в окно с пассажирского сиденья. И вдруг – стоп! На узкой горной дороге лоб в лоб упёрлись два экскурсионных автобуса, один из них наш. После нескольких манёвров становится понятно, что вдвоём им не разъехаться, кто-то должен уступить.

«На дороге утром рано, утонули два барана», – вспомнились детские стихи Михалкова.

Все вскакивают с мест и наперебой дают указания водителю. Наша экскурсовод, милая девушка, прерывает своё повествование и рассказывает анекдот:

– Армянское радио спросили – можно ли в общественном месте заниматься сексом? Ответ: «Нельзя! Советами замучают…»

За окном леса, поля, камни, скалы и повсюду потоки воды, водопады, сбегающие с гор. У одного из них мы останавливаемся.

– Пейте воду из горных водопадов, набирайте с собой в бутылки и пейте. Это особая вода, структурированная. Она очень полезна для организма, очищает, омолаживает… – объясняет экскурсовод.

Мы слушаемся и охотно пьём холодную, прозрачную воду.

– Нам надо так омолодиться, чтобы через три часа всей группе не понадобились памперсы… – комментирует писатель.

– Не острить! – привычно одёргивает Роза.

Ледниковая вода из норвежских водопадов и впрямь оказалась чудодейственной, несмотря на питание всухомятку и многочасовое сидение в автобусе, моё лицо начинает приобретать румянец и свежесть и действительно заметно молодеет. А может, сыграли роль положительные эмоции, то давно забытое чувство каждодневной радости, охватившее меня в путешествии?

И с козой, пасущейся на крыше, нам повезло – мы увидели её на крыше домика в национальном заповеднике, где в кафе на резной уютной веранде ели крупную и сладкую черешню. Козу все без устали фотографировали в разных позах.

– Фотомодель – коза! – ехидничал писатель.

Если перебирать картинки этого скандинавского путешествия, как это делаю я сейчас, сидя в сыром, ноябрьском и депрессивном Берлине, то самой яркой из них, той, которая и останется в конечном счёте в «копилке приятных воспоминаний», окажется эта.

Солнечный и ясный летний день, наша группа останавливается на очередную парковку. Мы выходим из автобуса и застываем в восторге.

Рядом с нами большой хрустальный водопад, с шумом несущийся с горы. Перед смотровой площадкой – альпинист, натянув тонкий трос меж двух скал, повисает на глазах у замершей от восторга и ужаса группы над пропастью, держась на едва видимом шнуре пристёгнутого карабина. А над всем этим – огромная, в полнеба двойная радуга, коромыслом уходящая за горизонт, нестерпимо яркая и сочная, неправдоподобная – как на рисунке в детской книжке.

Я давно поняла, почему люди с таким необъяснимым упорством едут за тридевять земель смотреть какую-то там козу, пасущуюся на крыше.

Потому что иногда, увидев радугу, очень хочется раздвинуть горизонт…

Назовите правнучку Эсфирь

– Дай бог быстрой и лёгкой смерти… Дай бог быстрой и лёгкой смерти… – бормотала Этка на идиш и перебирала старческими пергаментными пальцами гречневую крупу на блюдце.

– Бабушка, что она говорит? – недоумённо спрашивала я, привыкшая, что взрослые говорят между собой на идише, когда хотят, чтобы дети не поняли.

Бабушка подходила к сестре, вслушивалась в её бормотанье и укоризненно качала головой.

– Брось, Эсфирь, грех так говорить. Бог сам знает, когда и за кем приходить…

Эта запылённая питерская квартира на Васильевском острове, заставленная громоздкими резными комодами красного дерева, которые, кстати, выкинуло молодое поколение, заменив на модные чешские стенки-однодневки из пластика и стекла, осталась в моей детской памяти так чётко и ясно, что я и сейчас могу с точностью сказать, где стояли кровать и кресло, какие занавески висели на окнах и какого цвета была скатерть на столе.

Бабушка любила сестру и старалась бывать у неё почаще, тем более что Эткин сын Миша был хорошим врачом, выписывал бабушке лекарства и давал дельные советы, помогающие держать в узде вечно скачущее давление. А я в те детские годы при хронически занятых родителях была постоянным бабушкиным привеском.

– А где Лизочкин хвостик? – дразнил меня Эткин муж Яша. Он был весёлым, с топорщащимися усами и лучиками морщинок в уголках глаз, и всегда мне что-нибудь дарил, то прозрачный леденец на палочке, то тряпичную куклу.

– Яша – золотой муж, – вздыхала бабушка. – Ну кто бы ещё терпел нашу Этку все эти годы…

И в самом деле, вот уже лет пятнадцать, как говорилось в семье среди домашних, – «Этка сбрендила». Началось всё с того, что она начала разговаривать вслух со своим погибшим во время войны сыном Атей. Портрет двадцатилетнего красавца Ати в форме лейтенанта танковых войск всегда висел на стене. Атя сгорел в танке в 45-м, в последние месяцы войны.

Этка обычно сидела за обеденным столом и, глядя на фотографию, рассказывала Ате домашние дела и новости, потом замолкала, как будто вслушиваясь в ответы, и опять что-то говорила. Объяснять ей, что Ати вот уже тридцать лет как нет на белом свете, как это пытались сделать по очереди все родственники и знакомые, было занятием бесполезным. Упрямая старуха послушно кивала головой и, обращаясь к мужу, говорила: «А наш Атя сегодня сказал…»

Сын созвал было в своей клинике медицинский консилиум, светила отечественной психиатрии посмотрели Этку и смущённо развели руками.

И ещё одна странность у неё была – в какой-то момент Этка стала ревновать мужа.

– А что, – говорила она громко, обращаясь к пришедшим, – он найдёт себе новую старуху с пенсией… Зачем ему старуха без пенсии?

Этка не нажила пенсии, потому что никогда не работала. Вернее, она работала, и очень много, но неофициально, дома, без, как она постоянно вздыхала, – трудовой книжки. Этка считалась надомницей. Когда-то, ещё в молодые годы, одна модистка обучила её шить лифчики по французским лекалам. Модистка сгинула в сталинских лагерях, а Этке остались столь ценные в то время выкройки и перенятое вовремя мастерство. От заказчиц не было отбоя. В те годы, как вы помните, лёгкая промышленность была столь тяжеловесно-неповоротлива, что изящная французская вещица дамского туалета была едва ли не пределом мечтаний каждой уважающей себя женщины. Под Эткиными умелыми руками лифчик идеально облегал фигуру, а неподъёмные груди сановных дам приобретали если не изящный, то вполне приличный силуэт.

Как подшучивал Яша, передразнивая дикцию Брежнева: «В моем доме всегда толпился многосисячный коллектив».

В общем, деньги она в былые годы зарабатывала, и даже неплохие деньги, а вот пенсии у Этки не было, что и стало причиной её старческих страхов и тревог.

Бесконечно любящий, преданный всей душой и сердцем Яша пытался образумить жену.

– Фейгеле, птичка моя, зачем мне чужая старуха? – говорил он, заглядывая ей в глаза. – Ты же знаешь, мне никогда никто не был нужен. Только ты… – он тихонько гладил её морщинистую щёку. – Помнишь, как ты пришла в нашу квартиру на Крюковом канале и встала на пороге… Я тогда дар речи потерял…

Они прожили вместе пятьдесят пять лет, а он всё помнил её той рыжекудрой, синеглазой девушкой, что приехала к ним из маленького белорусского местечка с письмом от дальних родственников – помочь перекантоваться в большом городе на время поступления в институт. В институт Этка не поступила, но так и осталась в их квартире на много десятков лет.

– Миша, ведь ты же врач, неужели с этим ничего нельзя сделать? Ведь изобретено уже столько лекарств, – восклицала встревоженная бабушка, когда в очередной свой приезд заставала сестру, беседующую вслух с погибшим сыном.

Этка подробно пересказывала Ате, что сварила на обед и как встретила соседку, «у которой, помнишь, доченька Рая, что ходила с тобой в одну школу». Потом она сына о чем-то спрашивала и, как будто слыша его шутливый ответ, смеялась, горделиво вскидывая седую голову и блестя глазами.

Приходил с работы муж, садился пить чай под зелёным абажуром. Окликал Этку.

– Атя сказал, – начинала она, – что тот костюмчик, что я ему перелицевала из старого пальто перед войной, он ещё носит, а вот ботинки совсем прохудились… Яша, надо обязательно найти деньги и купить ему новые.

– Купим, купим новые, – спокойно отвечал Яша. – Конечно, сыну нужны новые ботинки.

Всем было известно, врачи советовали Этке не перечить, со всем, что она говорит по поводу погибшего сына, соглашаться и стараться перевести разговор на другие темы.

Если не считать её разговоров с Атей и этого навязчивого, что Яша найдёт себе новую старуху с пенсией, – во всем остальном Этка была абсолютно нормальна.

– Ты же сердце моё и жизнь моя! Какую другую старуху? – в сердцах восклицал Яша, не выдерживая и вытирая мутную слезу, катившуюся из глаз. – Я без тебя жить не смогу.

И рассказывал уже в сотый раз, какая Эсфирь была красавица, как оборачивались мужчины ей вслед, как бешено заколотилось его сердце при виде её рыжих кудрей и лёгкой фигурки. И как он понял мгновенно и бесповоротно, что Эсфирь – его судьба, и женился, несмотря на недовольство матери:

– К чему тебе эта бедная провинциалка без образования? Вон посмотри, какие девушки у тебя в институте, из хороших петербургских семей…

И как ни разу не пожалел, что ослушался маму…

Этка умерла легко – во сне, просто заснула и не проснулась утром, как будто бог услышал её молитвы и таки дал ей быструю и лёгкую смерть. Ненадолго пережил её и Яша, чья преданная, накрепко привязанная к ней душа не захотела больше оставаться на грешной земле, а попросила забрать её туда в райские кущи, за невозвратный горизонт – к его любимой жене, где они опять будут вместе.

– Назовите правнучку Эсфирь, – попросил он сына перед смертью.

И когда я приезжаю к своим родственникам в Калифорнию и гуляю по берегу океана с рыжекудрой и синеглазой Эсфирью, своей троюродной сестрой, озорной и весёлой шестнадцатилетней девчонкой, до краев наполненной молодой радостью и жизнью, то думаю, что она удивительно похожа на свою прабабку.

И под усталый крик чаек и плеск волн, обращаясь к вечному океану, прошу у бога счастливой жизни.

Счастливой жизни… Для нас, для всех.