Текст книги "Английский сад. Книга 1. Виктор. "
Автор книги: Анна Савански
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)
Лето они вновь провели втроем, бегая по полям, наслаждаясь ароматом ирландских трав. Тревор предлагал отдать Марию за его сына – Артура, и Фелисите считала неплохой идей это. Но Каролина сразу привела ему тысячу доводов, почему не стоит этого делать. Артур был таким же ветряным, как и его дочь, его дочери нужен сильный человек, что сможет сдерживать все ее эмоции, губя на корню ее сумасбродные замыслы. Тревор, конечно же, не был в обиду на друга, только и сам Тревор становился похожим на Эдварда.
Мир изменялся все быстрее, это становилось, очевидно. То там, то тут возникали новые войны, то плелись интриги, а другие мечтали разделить весь мир. Правительство проводило реформы для рабочих, в то время как мир был, как на дрожжах, воздух пропитался войной. Все это влекло новых Хомсов, они смотрели на все совсем другими глазами, уже понимая, что совсем скоро все – станет другим.
Зиму и весну они скучали друг по другу, в первый же день приезда Мария скинула туфли и чулки и побежала по молодой траве. Она дерзко ответила миссис Кедр, что теперь вправе поступать, как хочет. В то лето двадцатилетняя девушка и тринадцатилетние юноши все больше старались находиться подальше от чужих глаз. Солнце, словно светило для них, травы цвели в то время, так сильно, что их аромат спустя много лет ощущался, а воздух так прозрачен, что он звенел в ушах после того, как заходил в дом. Счастливое время…
– Что ты будешь делать через пять лет? – спросила Мария Виктора.
– Может, поеду в Лондон, поступлю в Королевский медицинский колледж, – ответил брат.
– Отец, хочет отправить тебя учиться в Эдинбург, чтобы ты стал экономистом, я вчера слышала, – прошептала Мария.
– Скукота, и чего так далеко? – ее глаза смеялись.
– Не знаю, – он откинулся на песок, они были на озере
– Но, Лондон тоже не близко, – возразила она.
– Но Лондон большой город, и там есть все, – добавил Виктор. Появился Артур с большой рыбиной в руках, – где ты был?
– Ловил рыбу, как видишь.
С озера уже веяло прохладой, темные воды опутал легкий туман, что полз медленно на берег, невесомый ветер приносил лесной аромат. Тихо потрескивали паленья в разгоревшемся костре, на вертеле жарилась рыба, и зверки шевелись в кустах, словно готовые бежать на запах жареной рыбы. Мария сегодня стащила из погреба бутылку розового вина, которую они распили вместе. Захмелев, они улеглись спать, тесно прижавшись, друг к другу, так они проспали всю ночь. Проснулись они только с рассветом, огонь уже погас. Артур ощущал себя пещерным человеком, у Марии все платье было в соринках, но даже не сделала ни одной попытки, чтобы очистить его.
Их встретил помощник Эдварда – мистер Кенни. Виктор понял, что сейчас им влетит за их поведение, хотя он давно уже потерял страх перед отцом, а еще он не мог запереть в замке, он бы все равно сбежал. Они, тихо смеясь, пронеслись, как вихорь по всему замку, уходя в комнаты, отведенные для них, они громко пробежали мимо комнаты Руфуса и Анны. В открытую дверь просунулась рыжая голова Руфуса, Мария показала язык, и на его женственном лице появилась непонятная гримаса. Наспех переодевшись, они, снова смеясь, вбежали в Цветочную столовую, где Сьюзи уже накрывала на стол.
– Я не скажу, что вы не ночевали, и потом мистеру Кенни сказала, что вы с рассветом решили пойти на улицу, – она положила перед ними круассаны политые вишневым вареньем.
С Каролиной у них испортились отношения, и уже немолодая служанка предпочитала прикрывать и поддерживать молодых хозяев. Сьюзи разуверилась в тот день, когда Каролина предложила подсыпать в еду старших детей травы, чтобы ослаб их организм. Сьюзи посчитала это безбожием, и страшным грехом, и не стала этого делать, сказав хозяйке, что делает это постоянно, когда дети в Хомсбери. Каролина же решила, что организм слишком крепкий и не сразу воспринимает отвары.
– Спасибо тебе, Сьюзи, – поблагодарил Виктор.
– Завтракайте, а то придет миледи, и будет выбирать все самое лучшее мистеру Руфусу и мисс Анне, – они жадно накинулись на пышные оладьи и ветчины с домашним сыром.
– Всем доброе утро, – пришла Каролина вместе с младшими детьми. Виктор взглянул на мать, та увидела беглый взгляд сына, – Руфус, завтракай быстрее, мы сейчас поедем к отцу.
– О, – он радовался этому, – а ты Виктор не поедешь!
– Больно надо, – выпалил он, – что там интересного, равным счетом ничего.
– Когда-нибудь все это достанется тебе Виктор, – Каролина намазывала булочки маслом.
– Это не наступит никогда, – Виктор встал, и ушел, Каролина ощущала сладкий вкус свободы на губах.
Сын отдаляется от них всех, и Мария идет за ним следом.
₪
В августе 1909 года умерла Фелисите, Эдвард узнал об этом, когда в спешке уезжал в Антрим. Ему принесли прощальное письмо матери, которое он вскрыл по дороге в свою контору:
Мой сын,
Я хочу, чтобы ты сохранил все наше богатство. Прошу тебя избавься от своей жены, из-за нее произойдет много бед, и если ты этого не сделаешь, то все рухнет в один день. Перестань давить на Виктора, и дай ему возможность выбирать свой путь самому, потому что он приумножит наше состояние. Не отдавай Марию замуж без любви, это ужасно и противно для нее. Не давай большей свободы Руфусу, он мягкотелый, он игрушка и орудие в руках Каролины, он не тот человек, что нужен нашей семьи. Оторви Анну от матери, ей нужна самостоятельность, иначе все закончиться это плачевно.
Береги себя, береги нашу семью. Но, а я ухожу, думаю, что у тебя все получиться.
Твоя мама.
Он поднялся снова к себе, Каролина уже услышала новость, и решила зайти к Эдварду. Она тихо вошла к нему, на цыпочках подходя к мужу. Он стоял у окна, смотря, словно в пустоту. Каролина робко обняла его сзади.
– Я сочувствую, – он ничего не сказал ей, она только лишь заметила легкие слезы на его щеках, – все хорошо, родной, – Каролина повернула его к себе, прижимая его рыжую голову к своей груди.
Теперь-то у нее появилась возможность повернуть их отношения в другую сторону. Сейчас она может окончательно оттолкнуть Эдварда от сына, и если она не воспользуется этой возможностью, то она потеряет все.
₪
Весна – лето 1910.
После смерти Фелисите многое изменилось, Каролина ощутила, как все больше к ней привязывается ее собственный муж. Эдвард после Рождества впервые подошел к ней и нежно ее поцеловал, она впервые поняла, как у него переменились чувства к ней. Они стали больше разговаривать, он изливал ей душу, и все больше склонялся в сторону младшего сына. Такую перемены в доме ощутили все, домашние сразу приметили, как уже не молодые супруги всю весну проводили вместе, не отпуская рук, плотно сжав ладони, и сплетя в узел пальцы. Увидели взгляды полные любви, а вскоре прислуга судачила о том, что супруги заняли одну из больших спален в Хомсбери, где они предавались страстной любви. Словно смерть Фелисите освободила Эдвард от оков. Каролина только в ту весну осмыслила весь свой триумф, она почти, что добилась все, о чем так мечтала.
Летом, когда вернулись Виктор и Мария, она заметила в нем перемены. Его голос сломался, и появились строгие нотки, его черты лица стали еще мужественнее, а еще он сильно вытянулся за прошедший год. Мария хорошела с каждым годом, и Каролина уже примеряла за кого бы выдать ее замуж, считая, что выгодная партия только усилит их влияние в Ирландии.
– Ты такая красивая, когда спишь, – прошептал Эдвард, сжимая ее в объятьях.
– А ты только это заметил, – лукаво улыбнувшись, сказала она. Нет, она не спала, она думала о том, как ей поступить дальше. Она уже рисовала новые перспективы для себя.
– Просто, до этого я всегда уходил, считая, что мой долг выполнен, – его тонкие пальцы легко скользили по ее спине.
– Скажи, странное чувство, – она потянулась в его объятьях.
– Что странное? – непонимающе переспросил он.
– Любовь, – в ее улыбке скользило коварство, которое он не успел заметить.
– Ты говоришь, что любишь меня? – Эдвард приподнялся, чтобы лучше видеть ее лицо.
– Да, – ответили ее губы, он потянулся к ним, ощущая сладостную муку желания.
Как могло случиться такое с ним? Теперь его не прельщали шлюхи из его борделей, он совсем не хотел ехать в Антрим к своим любовницам, его просто тянуло к женщине, с которой он прожил уже пятнадцать лет. Их брак не сложился сразу же. Она любила своего кузена, он любил Джорджину, считая ее своим идеалом, и совсем не обращая внимания на жену. Он хорошо помнил тот день, когда она сообщала ему о первой беременности, но в день рождения сына он не мог разделить свой триумф со своей женой. Это была ее обязанность, но не подарок. Через год появилась Мария, а потом они отдались на долгие три года, не позволяя себе ни ласк, ни поцелуев, только сухое приветствие за завтраком, и безликое «спокойной ночи» вечерами. Каким-то образом ей удалось заманить его в свои сети, это были две безумные ночи, результатом чего был Руфус, и еще одна такая ночь год спустя.
Каролина уснула после долго занятия любовью. Ей снился странный сон. Она шла по полю, дошла до озера затянутого туманами, по воде к ней шла старуха-знахарка, она протянула к ней руке, и сказала ей то, что произнесла однажды:
– Будет у тебя четверо детей, но твои мечты рассыплются одна за другой. Один твой сын станет богатым, другой разрушит здесь все. Я вижу великую судьбу там в другой стране, и его одна сестра будет такой же. Одного ждет все, другого ничего. Все его потомки будут великими, а другие здесь станут безвестными.
– Что несешь? – кричала она, но старуха продолжала:
– Имя его значит…
Она очнулась, потому что ее тряс за плечо Эдвард. Он всматривался в ее бледное лицо, на котором выступила испарина. В последние время ему часто хотелось проникнуть в ее сны, чтобы узнать все ее сокровенные мечты и мысли, но вместо этого он понимал, что его жене сняться только кошмары, которые стали часто ее посещать.
– Каролина…
– Да, да…
– Тебе снился кошмар? – нежно спросил он.
– Похоже, да, – он обнял ее, чтобы ее страхи ушли.
– С Руфусом все будет хорошо, за ним присмотрит Виктор, – нет, она не беспокоилась из-за того, что ее сын уезжает, она боялась просто все когда-нибудь потерять.
– Знаю, – но чувство тревоги ее не отпускало.
₪
Виктор вошел в кабинет отца, завтра он уезжал в пансион, чему очень радовался. Он все меньше и меньше нуждался в этих местах, ощущая, как постепенно отмирает корень за корнем, как у растения, и когда-нибудь его корни умрут и он не умер, он просто станет свободным, и тогда все прошлые ошибки окажутся мелочью, простой пылью, а золотое будущее будет маячить где-то совсем близко, как сейчас. Он с каждым дням чувствовал запах его будущего успеха, его славы. Ведь не зря его имя значит победа.
Отец смерил его тяжелым взглядом, который Виктор стал видеть со дня похорон Фелисите. Отец совсем поменял вектор своего отношения к нему, но и Виктор не испытывал ничего, у него даже не было чувство долга по отношению к семье, он ничего не хотел делать для этой надменной стайки индюков, расхваливающие свое состояние и положение в обществе. Все эти буржуазные порядки мало по малу отмирали, и Виктор первым понял, что когда-нибудь мир совсем проснется другим, и этому миру будут нужны такие, как он, а такие, как его брат потеряются, либо всю жизнь будут приспособляться и все равно теряться.
Виктор сел в предложенное ему кресло, надменно смотря на отца, и высоко вздернув подбородок. «Гордец! Грешник!», – постоянно кричали вокруг него, но он всегда знал гордость – хорошее качество, и он будет его прививать своим детям и внукам, тогда-то и появиться выражение – «настоящий Хомс, он добился всего сам».
– Я хотел с тобой поговорить, – начал Эдвард.
– И о чем же? – в его голосе скользила поразительная самоуверенность.
– О тебе, – отец встал, подходя к окну, Виктор видел только его затылок.
– А что во мне не так? – его дерзость заставила Эдварда обернуться к сыну. Он взглянул в его глаза, и удивился, откуда в его взгляде возникла эта холодная сдержанность, что никогда и никто не видел в их семье.
– Не дерзи мне! – он думал, его запал сникнет, но Виктор и не думал молчать.
– А я и не…
– Я хочу поговорить, – оборвал его Эдвард, – как мужчина с мужчиной, а не как с мальчишкой, которой, играет в войнушку. Тебе пора повзрослеть и перестать быть ребенком.
– А я давно вырос, только ты между своими заводами и приемами этого не заметил. Я давно решил, кем буду, и как буду жить, – ответил Виктор.
– А я думал, ты оставил эти глупые мечты, – прошептал горячо Эдвард, – ты хоть представляешь, что тебя ждет?
– Да, – этот ответ окончательно убедил Эдварда, что он не перемет своего решения уже никогда.
– Жалкое существование докторишки, который будет, лечит либо бедных, либо богатых, но при этом будет все равно нищ, или через годы стать профессором или преподавать глупым студентам? Ты этого хочешь? – он почти перешел на крик.
– Да, – снова ответил Виктор, – это моя жизнь и позволь мне самому решать, как мне жить.
– Это абсурд! – Эдвард ударил по столу кулаком.
– Не абсурд, я не хочу заниматься дурацким фарфором или льном! – Виктор с ненавистью глядел на отца.
– Но почему?! – это было больше похоже на плач, нежели на вопрос.
– Потому что я не ты! – выпалил Виктор, – я не позволю своим детям слепо следовать строго намеченной траектории, я не хочу быть их богом!
– А ты дорасти до моих лет, и удержи хотя бы то, что есть! – Эдвард встал напротив сына, физически он его уже догнал.
– Через двадцать лет, если ничего не совершенствовать все начнет сыпаться, а через пятьдесят здесь все прейдет в упадок, – заключил Виктор.
– Никогда, это не произойдет!
– А что если, ты же не Господь Бог, ты не можешь знать, что будет завтра, но мир измениться, поверь мне, – Виктор говорил, то, что думал.
– Ты просто безумец! – Эдвард уже просто не знал, что сказать, – но ты должен быть здесь…
– Да, знаю я, одна и та же песня все эти годы. Ты – наследник, ты получишь все, ты – должен сохранить, ты должен, должен, только и слышно. А никто, никто не спросил, чего хочу я! – пылко произнес Виктор.
– Никто никогда не спрашивал, кто что хочет, – Эдвард снова подошел к окну.
– Да, если бы Томас, Роберт, Маршалл, Эдмонд или мой дед бездействовали, то мы бы просто до сих пор жили бы в Девоншире и пасли овец, а поскольку страна благодаря техническому прогрессу не нуждается в большой массе крестьян, и, следовательно, мы бы были простыми рабочими, – мысли Виктора были последовательными, но Эдвард понимал к чему, он клонит.
– А теперь мы должны это сохранить, – ответил отец.
– Нет, консерватизм в данный момент не уместен, – Виктор сложил руки на груди.
– Как мало ты знаешь о жизни…
– Стоит только захотеть можно и горы свернуть.
– Все в юности революционеры, а с возрастом становимся консерваторами. Неужели ты увлекаешься всей этой марксисткой чушью? – спросил Эдвард, теперь он понял, хоть дома и не было книг Маркса и Энгельса, он читал это в пансионе вместе с другими такими сорвиголовами.
– Да, каждый современный человек должен знать такое, – Виктор встал и собрался ухолить, – так мы поговорили обо мне? – он вздрогнул от его вопроса, в котором ощущался возраст, на много старше его настоящего.
– Нет, но разговор окончен, – Эдвард сел в кресло, – Печально, что все так складывается, но пока ты живешь, как я хочу, и через четыре года ты будешь учиться в Эдинбурге.
– Я пойду.
– Постой…
– Что еще, – он обернулся.
– Присмотри на Руфусом, – попросил отец.
– Нет, потому что ты отнял меня от дома еще моложе.
Виктор вышел из кабинета, пока он шел по коридорам, в его голове билась только одна мысль. «Никогда, никогда, потому что я сбегу отсюда когда-нибудь, я не хочу быть здесь».
Утром он и Мария уезжали, а вместе с ним Руфус. Виктор устало посмотрел на брата, он уже ощущал, как будет ужасен следующий год. Он закрыл глаза, забывая на минуту обо всем, есть гораздо большее, нежели чем долг и семья, есть зов своего сердца, а сейчас его сердце бешено колотилось, от одной лишь мысли, что возможно где-то там высоко парит его мечта. От этой мысли он зажмурил глаза, каждый новый удар сердца наполнял душу сладостью, переполняя ее самыми лучшими чувствами. Пускай он может и не быть здесь, за то с ним всегда будет аромат его ирландских трав, что он пронесет через всю свою жизнь, бережно храня, как напоминание о своем детстве, о той земле, на той, что он родился.
Гнев бывает, глуп и нелеп, и человек, будучи не прав,
может быть раздражен.
Но человек никогда не впадает в ярость,
если он, по сути дела,
в том или ином отношении прав.
Виктор Гюго «Отверженные»
Глава вторая.
Прерванная жизнь.
Октябрь – декабрь 1910.
За два месяца проведенных в стенах пансиона, Виктор понял, что хочет уйти и отсюда. Порой он, как неприкаянный ходил по коридорам и комнатам, никого не замечая. Он все больше испытывал одиночество, не смотря на то, что с ним всегда был Артур и Гарольд, Джерад с ними с этого года не учился, и они остались втроем. В последнее время в душе он ощущал опустошенность, наверное, это все из-за Руфуса. Как он видел его лицо, слышал его голос, он испытывал только одно желание – придушить его, но каждый раз Виктор себя отдергивал, понимая, что мысли его сами по себе абсурдны. Но почему там, где Руфус он чувствует себя лишним, хотя он понимал, в чем дело. Во всем виновата его мать, это она внушала ему, что он не достоин, носить фамилию Хомс. Она так и сказала, когда он опять покидал Хомсбери, все, что оставалось Виктору, так это поклясться, что он достоин этого титула и фамилии.
Учителя отчитывали его за то, что он не приглядывал за братом, ни в чем ему не помогал, и самое главное не хотел это исправлять. Он помнил тот октябрьский день, когда с друзьями они пошли в ближайшую деревню, с переходом в новый класс, теперь для него были возможны вылазки хоть в ближайшие деревни, и ему навязали Руфуса, хотя по правилам это было запрещено. Виктора трясло от злости, все, что ему хотелось – чтобы он потерялся и больше не возвращался. Руфус со своими манерами, женственными чертами лица больше смахивал на жеманного юношу, нежели на скромного простого ученика, каким был Виктор. Мальчишки в деревни заметили это, и, конечно, завязалась драка.
– Угости монеткой, – вроде бы дружелюбно начали они, одни из них – белобрысый был немного старше Виктора.
– Нужно работать! – выпалил Руфус, – так всегда говорит мой папа.
– Ба, папа говорит! – воскликнул коротышка, – как мило звучит.
– А, ты, что не знал, что Ллойд Джордж запретил эксплуатировать детей! – сказал рыжий.
– Да, ты из этих эксплуататоров! Берни, бей его! – позвал кто-то из темноты.
– Да, я выше вас! – Виктор, наблюдавший за всем этим, дивился надменность Руфуса, – маленькие оборванцы! – это не давало ему право принижать других и возвышать себя, кем он вообще себя возомнил.
– Эй, пацаны, бросьте его, – Виктор вышел из тени.
– А ты кто такой? – они все обернулись к нему.
– Сколько вам надо? – спросил он, вытаскивая из карманов монеты.
– А ты не простой, – белобрысый приблизился к нему, – не похож на этих богатеньких, – Виктор ухмыльнулся, он как раз и был из таких, – кстати, где ты живешь?
– Я из соседней деревни, – соврал Виктор.
– Я тебя не помню, – возразил темноволосый.
– Я постоянно меняю место, ненавижу свою семью и убегаю от них, – Виктор сделал такую же ухмылку, как и все, чтобы показаться своим
– Ну, что пацаны пошли. Считай – тебе повезло, – это было обращено к Руфусу.
Когда все ушли, Виктор схватил его за руку, и поволок подальше от толпившихся людей на ярмарке. Руфус заметил, как из взгляда старшего брата исчезла сдержанность, он был в гневе, только Руфус не мог понять за что. Виктор повернул его к себе, не позволяя смотреть мимо него. Ему до ужаса хотелось отхлестать этого самонадеянного мальчишку, но он как всегда подавил в себе это желание.
– Прекрати! Прекрати так себе вести, хватит выставлять напоказ свое происхождение и свое положение в обществе, – Виктор больно сжал запястье брата.
– Но я выше их! – выпалил Руфус, – я лорд, а они оборванцы!
– Что!? С каких пор это так важно, сейчас каждый-то был никем, может стать всем, а кто был всем, может стать никем, – Виктор не любил показывать всем своим видом свое место в обществе.
– Не говори мне ни слова из этой марксисткой дури! – сказал Руфус.
– А это не дурь! Это так и есть, и жаль, что ты не понимаешь! – внутри у Виктора все кипело, и уже мало что могло унять эту бури внутри него.
– Папа правильно говорит, что ты никогда не станешь лордом, а будешь похож на оборванца! – Руфус поднял на брата глаза, и Виктор еле удерживал себя от необдуманного шага.
– Мне плевать, что говорит отец и мать, так же плевать и на твои слова, знаешь, я больше не хочу вытаскивать тебе из переделок, пусть это делает твой отец, или твое лордовское происхождение, – он резко выпустил руку младшего брата, и пошел, направляясь в сторону ярмарки.
Строгие мистрис просили его смотреть за его юным братом, объясняя это его нежной душой и ранимым сердцем, но только он знал, насколько двуличен его брат. Он мог смотреть предано в глаза своих воспитателей и путано, артистично краснея при этом, объяснять всем, что он не знал и больше так делать не будет, и здесь же за спинами у всех делает очередную пакость Виктору. Отец слал гневный письма, мать намеревалась приехать и во всем разобраться, но Виктор знал исход для себя заранее, он как всегда окажется не правым. Похоже, их спор уже не закончиться никогда.
Но все же у Виктора была отрада, у них появился совсем молодой преподаватель по биологии. Мистеру Кнолиссу было чуть больше двадцать, шотландец, что по случаю жизни оказался в Ирландии. Он был прекрасно образован, и самое главное с ним было о чем поговорить. Зная о пристрастиях Виктора, он давал читать ему статьи в различных журналах, чему юноша был не сказано рад.
– Я рад, что ты решил стать врачом, – они пили часто чай по вечерам в маленьком кабинете мистера Кнолисса, – это похвально.
– Мой отец не в восторге, но я точно это знаю, – Виктор поставил чашку чая на стол.
– Это и понятно, он хочет кому-то передать свой бизнес, а ты старший, и ты умеешь общаться с людьми, и самое главное ты хорошо считаешь, – подметил мистер Кнолисс, он отложил в стопку книги, – я тоже пошел против отца. У нас в Шотландии небольшая типография, но я не хотел этим всем заниматься, и теперь, когда он умер, мама ведет кое-как дела, но мне все равно.
Виктор был удивлен этим признанием, и ему еще сильнее захотелось осуществить все свои дерзкие мечты, чтобы потом дети смогли бы им гордиться.
– Я хочу когда-нибудь покинуть Хомсбери, все забыть даже свой титул…
– Но, это ты погорячился, – перебил его учитель, – дам тебе совет. Когда решишься порвать с прошлым, то не забывай его, кто знает, может тебе пригодиться твой титул и твои деяния может, и не будут нисколько ассоциироваться с ним.
– Вы так думаете? – это был совсем глупый вопрос, как понял потом Виктор, но нужный для него, ему нужно было укрепиться в своей мысли – возможно, не нужно забывать все, что было когда-то.
– Да, я так думаю. Никогда не знаешь, что ждет тебя потом. Ведь так? – его серо-зеленые глаза загадочно горели, он откинул назад прядь черных волос.
– Да, вы правы…
– Жизнь соткана из противоречий, она настолько сложна, что может быть, следующий поворот приведет нас к еще более большему счастью, а может и несчастью, там уж как карты лягут, но все же мы сами куем свое счастье, – Виктор посмотрел на часы, ему было уже пора идти к себе.
Когда он лег спать, его долго не покидала мысль, что нет ничего плохого в знатности, но все же он презирал самонадеянность и тщеславие.
₪
В октябре к ней прислали Анну, и тихое уединение Марии закончилось. Они с Нэнси до этого проводили время только вдвоем, за мечтами и делами, и теперь появилась ноющая младшая сестра. Конечно, она была как куколка, и многие девчонки заметили ее красоту, только единицы кто замечал насколько сестры разные. Анна – куколка, а Мария – речная фея, с молочной кожей, ярко-голубыми глазами и светло-рыжими длинными волнистыми волосами, которые струились по стройной спине и округлым плечам. Ее внешность соответствовала каноном красоты того времени – мечтательная, призрачная, словно ветер подует и она улетит, нет она не была похожа на фарфоровую статуэтку.
Мария помнила письмо от отца, то, что пришло накануне, оно привело ее в ярость, слезы душили ее, но почему ей и Виктору нельзя жить спокойно?
Мария,
Скоро к тебе приедет Анна. Мы с твоей матушкой пришли к выводу, что ей будет лучше с тобой, нежели с нами. Ей нужно получать и образование и воспитание, и потом она сильно скучает здесь в Хомсбери. Пригляди за ней, и самое главное, гляди, чтобы она не болела, у нее слабые легкие.
Твои родители.
Она скомкала письмо, но все же через неделю она ждала в приемной Анну, она приехала, так, словно хотела показать всем, что она принцесса, что Марию вывело из себя. На Анне было одета в голубое бархатное платье, отделанное кружевами расшитое блестящими бусинами, Мария оглядела свое простое коричневое платье, которое многих девушек совсем не красило, а наоборот портило. Анна вышла из машины, отец отправил ее на машине, да и еще с сопровождающими. Здесь явно был виден почерк их матери.
Мария холодно приняла сестру, ее поселили в ее комнату, где вечерами она доставала ее расспросами, но Мария просто поворачивалась к стене и старалась уснуть, но чаще всего она проводила бессонные ночи. Анна, да и строгие мистрис хотели, чтобы она помогала сестре во всем. Только Мария не хотела этого делать, ее часто отводили в кабинет, где читали одну нотацию за одной нотацией, которые она пропускала мимо ушей.
Только два человека ее понимали здесь, это был молодой преподаватель по математики. Она влюбилась в него, отбросив всякое чувство стыдливости, только он не отвечал на ее чувствах, да и она умело их прятала. У нее сердце замирало, когда он что-то спрашивал у нее. А когда он заметил ее вяжущей и коснулся ее ладоней пальцами, она была готова плакать от радости, он посмотрел в ее глаза, она смело заглянула в его карие очи, от взгляда которых она была готова кинуться к нему на шею. Он присел перед ней на корточки.
– Кому вяжешь? – спросил мистер Хонкис.
– Брату, – ответила она, – на день рожденье.
На следующий день он принес ей целый мешок цветных мотков шерсти, она поблагодарила его, он наклонился к ней, и его теплое дыхание опалило ей щеку, она хотела коснуться его шелковистых пшеничных упругих кудрей, но чувство стыда ей не позволила это сделать. Он стал часто с ней беседовать, и она мало по малу открывала ему себя. В его тесном кабинете, она бывала очень редко, в основном, когда она приносила ему контрольные работы, и он при ней их проверял. Мария тихо заходила, и совсем не слушала то, что он ей говорил, не замечая его замечаний. В тот вечер он как-то странно смотрел на нее, он резко обнял ее за талию, сажая на стол, и целуя в губы. Его губы мягко скользили по ее плотно сжатому рту, его язык коснулся ее, и она совсем растерялась, не зная, что и делать. Губы двинулись в дальнейшее путешествие, расстегивая пуговки на вороте строго платья. Потом все это прекратилось, и Мария ощутила смущение. Что она творит? Кожа пылала, а глаза затуманились, ноги дрожали, а голова отказывалась думать. Что это с ней происходит?
После этого вечера, он часто ее целовал, и каждый раз его пальцы все больше обнажали ее кожу. Она никогда не говорила с матерью на тему взросления девочки о том, что происходит между мужчиной и женщиной, только книги могли ей рассказать обо всем этом. В Хомсбери на самых высоких полках она обнаруживала фривольные романы с описанием постельных сцен, или странных эротических обрядов других народов, и зачитывалась. Интересно кто собирал эти книги, неужели в их-то консервативной семье такое возможно? Мария сходила с ума, вернее, он сводил ее с ума. К чему бы все это привело, если бы не заболела ее сестра.
Через месяц, когда задули ветра, Мария, заметила, как Анна специально стала выходить на улицу без плаща. Мария понимала, что таким способом Анна пытается добиться, чтобы ее больше жалели, и меньше заставляли учиться. Она не стала ничего говорить, посчитав, что младшей сестре пора повзрослеть и перестать вести себя как надменная леди. Она начала кашлять, и Мария могла бы написать Виктору, чтобы он прислал немного трав от кашля, но и здесь она не стала ничего делать.
Приступ совести начал душить ее, когда Анна начала кашлять с кровью ночью. Мария спрыгнула с кровати, накидывая на плечи тонкий халат, выбегая из спальни. Она унимала бьющиеся сердце всю дорогу к мисс Равен, с которой у нее были хорошие отношения. Она постучалась в дверь. Никто ей не открывал. Мария вновь постучала, дверь была заперта на замок, она нашла шпильку в кармане, взламывая замок, как это они делали с братом в Хомсбери. Войдя, она замерла, мистер Хонкис был на мисс Равен, она зажала рот рукой, но не смогла сдержать крик ужаса и отвращения. Он постанывал, а она билась, как рыба об лед в его объятьях, прося пощады и «еще более глубокого проникновения в ее естество».
– Я ненавижу вас! – крикнула она.
– Мария, подожди, – он успел одеться наспех, схватив ее за запястье.
– Нет! Нет! – она разжала его пальцы, – нет, я вас презираю! И себя тоже, что была так глупа.
– Что здесь происходит? – к ним вышла миссис Пекинс.
– Эта девица пришла ко мне и пыталась соблазнить меня, – ответил мистер Хонкис.
– Что? Да, он был только что на мисс Равен! – выпалила она.
– Да, она просто завидует моей красоте, – спокойно сказала мисс Равен, – грубиянка.
– Что? Между прочим, моя сестра кашляет кровью, и я пошла, кого-нибудь искать, – оправдалась Мария.
– Ну, да, а между делом пошла ко мне, – она никак этого не ожидала. Этот человек распалял ее в течение двух месяцев, а теперь говорил, что она шлюха. Чтобы не потерять остатки гордости и достоинства, она бросилась наверх к сестре.
Отец приехал вместе с матерью, чтобы забрать Анну домой, а Марию посадили под жесткий арест в комнате для наказаний, заставив ее переписывать Библию. Ее почти не кормили, только водой и черствым хлебом. Все эти ночи ее преследовал взгляд отца – холодный, уничтожающий, словно он мечтал ее придушить. Ее душа звала о помощи, и она прислала письмо брату.
Виктор,
Я не знаю с чего начать. Анна заболела. Но это не самое страшное, я… мне показалось, что я влюбилась в преподавателя, он соблазнял меня методично, а сам развлекался с другой. Я… все получилось, что я виновата. Я уже три недели сижу под арестом. Я… Боже, что мне делать. Я просто теряюсь, словно пропасть передо мной. Я готова наложить на себя руки от позора, только факт того, что самоубийц не хоронят, как всех, держит меня… Я…
