Текст книги "Нежеланная невеста. Попала в тело толстушки (СИ)"

Автор книги: Анна Кривенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

А что, если помочь ей стать известной? Тогда родители точно не будут против. Они довольно-таки тщеславны и амбициозны. Захотели бы иметь в невестках знаменитую личность.

Приняв подобное решение, Виталий расплылся в улыбке.

– Дорогая Ирина, хорошо. Я обязательно приду к вам на кофе в ближайшее время. Но приду с небольшим сюрпризом. Думаю, вам он понравится…

Она вопросительно изогнула бровь – и делала это так изящно, что по телу Виталия пробежала дрожь предвкушения. Даже брови у неё привлекательные! А эта молочная кожа… а эти аккуратные ушки и слегка полные губы, которые сейчас поблёскивают на свету…

Да кто она вообще такая?

Будто колдунья, которая использует свои чары, завлекая в свои сети.

Взбудораженной буйной фантазией, Виталий встал, поклонился – и поспешно покинул поместье своего глупого друга…

Глава 22. Приглашение…

Утро выдалось на редкость бодрым. Во-первых, я наконец-то выспалась. Во-вторых, не чувствовала себя уставшей мешковиной, набитой ватой, как было в первые дни моего попадания в это тело. А в-третьих… Кажется, я действительно похудела. Не то чтобы резко – не минус сорок килограмм за ночь, но двигаться стало легче. И это ощущение невесомости буквально окрыляло.

Я даже провела мини-проверку: спустилась по лестнице с такой грацией, будто всю жизнь ходила на каблуках по мрамору. Ни тебе покачиваний, ни одышки. Да и корсет теперь не ощущался как орудие пытки. Возможно, я и вправду стала аккуратнее, изящнее. Талия чуть тоньше, подбородок один, вместо полутора. Ну что ж, это уже победа.

Завтрак прошёл спокойно. Служанка принесла овсяную кашу (да, опять! Но я на неё уже почти не рычала). Не торопясь, съела её с достоинством светской дамы, жующей ложечку счастья. И вот, стоило только насладиться этой иллюзией мирного утра, как раздался стук в дверь, и служанка взволнованно сообщила:

– Вас ожидает барон Эраст Дмитриевич Левандовский. Он прибыл вместе с господином Виталием.

Я зависла. Левандовский? Кто это вообще? Почему с Виталием? Попить кофе решил с другом?

Ответ оказался проще. В гостиной, где я появилась спустя пару минут, сидел мужчина лет сорока в зеленом сюртуке, с бакенбардами, усыпанными пудрой, и цепочкой на жилете, больше напоминавшей украшение для шторы. Выглядел он как нечто среднее между фриком и звездой эстрады.

– Ах, сударыня! – воскликнул он, вскакивая с места и хватая меня за руку так, будто мы были старыми знакомыми. – Вы – муза! Истинная муза великого художника! Примите моё восхищение!

Я опешила. Опять вагон лести? Но нет, мужчина выглядел невероятно искренним…

– Сударыня, – продолжал он с пылом, – вы будто сошли с полотен Франсуа Буше… Да-да, точно! Вы его идеал – сочная, мягкая, прекрасная женщина, в которой живёт огонь страсти и океан красоты!

Толстушка с полотен? Сразу же вспомнился земной Рубенс, любивший создавать картины с изображением пышнотелых красавиц. Неужели я похожа на одну из них? А это льстит…

Некогда читала историю, как какая-то худая дамочка на выставке скривилась у картины, изображающей девицу килограмм под сто двадцать, и пробормотала: «Фу, ужас». Один парень, случайно услышавший ее и бывший, наверное, ценителем пышных форм, поспешил ответить: «Если бы вас рисовал Рубенс, он бы плакал от горя». Я тогда долго ржала. А здорово он ее на место поставил! Еще бы, зачем обесценивать чужие вкусы?

– М-м-м… благодарю вас, – выдавила из себя, изображая смущение. – Но не уверена, что мое пение способно вдохновить кого-то поистине великого…

Да, скромность ложная, но нынче необходимая…

– Ваше пение, дорогая, – поднял к потолку глаза Левандовский, – это огонь, это буря, это катарсис! Виталий воспевал ваш голос так, что мне оставалось лишь прибежать к вам, бросив даже завтрак.

Я покосилась на Виталия. Тот сиял, как начищенная монетка.

– И в чем же цель вашего визита? – поинтересовалась с прищуром.

– Дорогая Ирина, – барон принял позу дирижёра, – у меня идея. Великая идея! Музыкальный вечер. У меня. Устроим ангельское пение. Только для избранных. Только вы и фортепиано. Что скажете?

Я на секунду задумалась. А что, неплохо звучит. Настоящий концерт. Зрители. Аплодисменты. А главное – перспектива для популярности. Впоследствии деньги и полная свобода.

– Я скажу, что мне нужно подумать, – ответила я деловито. – Но в целом, идея интересная.

– Превосходно! – воскликнул барон. – Я уже вижу ошеломление на лицах зрителей!

Он был так восторжен, что я подумала: может, он меня прямо на работу наймет, а?

– Ну что ж, концерт так концерт, – рассмеялась я.

Барон просиял.

Я перевела взгляд на Виталия. Он всё ещё улыбался, чуть менее нагло, чем обычно. Видно было, что доволен.

А я была ещё более довольна. Не прошло и пары недель, как я попала в этот мир, а передо мной уже открываются двери перспектив. Возможно, в этом теле действительно можно жить. Не просто выживать, а именно жить. И неважно, как я выгляжу. Главное – как я подаю себя.

И на душе стало легко и даже весело. Пожалуй, этот барон стал моим первым официальным фанатом. А фанаты – это, знаете ли, уже почти валюта…

Вдруг дверь распахнулась с таким грохотом, что фарфоровая вазочка на ближайшей полке жалобно дрогнула. В проёме нарисовался он – Алексей Батькович. Наш герой, рыцарь с кислой миной, будто ему только что показали счёт из ювелирного.

Глаза сверкают, шаг резкий, в руке – перчатка. Хорошо, хоть не пистолет.

– Что здесь происходит?! – рявкнул он, устремляя на меня взор, полный неодобрения.

– Мы тут чай пьём, дорогой, – сладко улыбнулась я. – Обсуждаем высокое искусство. Культурно просвещаемся.

– Надеюсь, ты не против? – добавил Виталий с невинным видом, приглаживая волосы.

Алексей проигнорировал его и подошёл ко мне.

– Что за… сборище? Кто вообще этот человек?

– Барон Левандовский, – вставил сам барон, вставая и раскланиваясь. – Импресарио, меценат, любитель таланта и истинной красоты. Не беспокойтесь, сударь, я человек порядочный. Возможно, не вежливо было являться без приглашения, но я просто не смог иначе…

– Да, это невежливо, – Алексей оказался сильно не в духе. – Являться к незамужней девице это не очень прилично…

Я хмыкнула.

– Алексей Батькович, вы так кричите, будто я объявила, что выхожу замуж за циркового медведя. Меня пригласили дать концерт в частном доме!

– Тебе мало внимания?! – процедил он. – Мало этих… ухажёров, сладкоголосых идиотов, которые вьются вокруг тебя, как пчёлы над вареньем?

– Простите, – вмешался барон с поднятым пальцем, – но я не вьюсь. Я нанимаю.

– Тебе не кажется, – продолжал Алексей, игнорируя реплику, – что ты перегибаешь? Ты моя невеста и должна сперва спросить у меня разрешения!

– Всё это время ты вёл себя так, будто я ярмо на твоей шее. А теперь вдруг вспомнил о нашей помолвке?

– Это вопрос достоинства! – Алексей сжал кулаки. – Твоё пение… твои вечера… ты выставляешь себя напоказ!

– То есть, когда сижу дома и молчу, я тебе не нужна. А как только мной начинают восхищаться – ты вспоминаешь, что мы, вообще-то, помолвлены? Интересная логика.

Алексей вспыхнул. Левандовский отступил к камину, тихо потягивая чай, Виталий сел обратно в кресло с видом зрителя на премьере драмы.

– Ты не понимаешь! – воскликнул Алексей, уже почти сорванным голосом. – Ты становишься… объектом. Все смотрят на тебя, а я… я…

– Ты? – переспросила я, поднимая бровь.

Он вдруг замолчал, уставился куда-то в стену, будто там была инструкция "что делать, если вас разоблачили". Неловкое молчание повисло между нами, как мокрая простыня.

– Алексей, – сказала я мягко, – я благодарна тебе за заботу. Правда. Но если ты считаешь, что твоё достоинство можно запятнать моим пением, то, боюсь, ты просто не знаком со словом «доверие».

Он скривился, но больше ничего не сказал. Развернулся на каблуках и вышел. Даже дверью не хлопнул. Вот уж удивил.

Виталий не выдержал первым.

– Ну… теперь точно можно сказать, что у нас пошёл третий акт?

– Пожалуй, – ответила я, поднося чашку к губам. – Главное – чтоб не в стиле трагедии.

– Ну, если он будет продолжать в таком духе, то это будет скорее фарс.

– Или опера-буффа, – добавил Левандовский. – С бархатными костюмами, глубокими декольте и непременным скандалом в финале.

Мы рассмеялись.

Но я задумалась. Алексей бесился не из-за приличий, не из-за репутации. Он бесился… потому что внимание других ко мне его задевало. И это, признаться, делало его гораздо менее раздражающим.

Хотя я всё равно не собиралась отменять встречу с бароном. Всё-таки, как бы там ни было – петь приятнее, чем выяснять, кто из нас сильнее хлопнет дверью.

Глава 23. Музыкальный вечер…

Это был обычный светский вечер. Полумрак комнаты обволакивал, прятал несовершенство обстановки и приглушал звуки вечернего бала, гремящего где-то за дверью.

Именно сюда Анастасия привела Егора, молодого аристократа двадцати семи лет, скрывая раздражение за учтивой улыбкой.

Он сел на софу около нее и томно вздохнул. Его неуклюжее тело с острыми плечами и длинными руками, как будто плохо собранное, все время пыталось приблизиться к ней, намного ближе, чем позволяли приличия. Взгляд горел неукротимой страстью, глупой и самоуверенной. Анастасия не могла не видеть того, насколько он жаждал прикоснуться к ней.

– Моя милая Анастасия, – прошептал молодой человек, осторожно притронувшись к ее руке. Его голос дрожал, словно ему не хватало сил сдерживать чувства. – Я не могу больше ничего таить в себе. Когда вы позволили мне прикоснуться к вам, я понял, что вы, наконец, почувствовали то же, что и я.

Он приблизился и поцеловал ее с неопытной поспешностью. Его губы обожгли ее кожу, и внутри Анастасии всё сжалось от отвращения. Она терпела, как терпят неприятный запах или прикосновение к грязной, мокрой тряпке.

– Дорогой, – мягко проговорила она, чуть отстраняясь, – не стоит слишком спешить, дверь не заперта, кто-нибудь может войти.

Егор, кажется, не услышал, его глаза метались по ее лицу, он едва дышал от восторга.

– Вы даже не представляете, как я счастлив, – прошептал он почти благоговейно. – Вы первая, кто не оттолкнул меня, первая, кто понял.

Он был глуп, безнадежно безысходно глуп, слишком самоуверен, чтобы видеть плохую игру Анастасии, слишком ослеплен, чтобы понять, насколько его хотят использовать.

Девушка чуть склонила голову, игриво улыбнулась, будто застенчивая девица, и проговорила:

– Думаю, мы займемся чем-то подобным позже.

Она поправила волосы, лукаво посмотрела на него и добавила:

– Когда будем в более подходящем месте.

Егор сглотнул. Его высокий худощавый силуэт в неуклюжем костюме напомнил мальчишку, переодетого в наряд взрослого. В его взгляде сияла трепетная преданность, как у дворового пса.

Анастасия подалась вперед, ее голос стал мягче.

– А пока не могли бы вы мне помочь?

– Всё, что угодно! – воскликнул он с пылкой готовностью. – Ради вас абсолютно всё!

Она кивнула и, тщательно подобрав слова, проговорила:

– Сегодня на вечере будет одна дама. Ее трудно не заметить. Она очень объемная, пышнотелая и совершенно безобразная.

Егор нахмурился, и уголки его тонких губ опустились из-за брезгливости.

– Фу, какая мерзость! Такие вообще не должны показываться в приличном обществе. Я уверен, Эраст Дмитриевич не допустит подобного позора, он ведь очень высоко ценит гармонию и эстетику.

– Она умеет петь, – с досадой добавила Анастасия, – и этим пользуется. Пение – ее щит. Она пробивает себе путь в обществе, потому что наличие голоса позволяет окружающим закрыть глаза на всё остальное.

В ее голосе звучало отвращение – искреннее, неприкрытое. Ей хотелось уничтожить свою соперницу, растоптать и всячески подавить. Анастасия не могла позволить ей завоевать популярность.

– Эта женщина однажды унизила меня. Грубо, без причины. Я этого забыть не могу, и простить тоже. Поэтому я нуждаюсь в вашей помощи.

Егор выпрямился, грудь его раздулась, словно он собрался совершить великий подвиг.

– Вы хотите, чтобы я дал ей понять, где ее место? Я сделаю это ради вас, ради гармонии. Я сам не выношу людей с внешними недостатками. Мы с вами – цвет общества, а такие, как она, его уродуют.

Анастасия едва сдержала усмешку. Каким же он был самодовольным и глупым, этот ничтожный индюк! Его влияние в свете основывалось на количестве отцовских денег, поэтому его терпели, а за глаза называли «уродливой палкой». Он и правда был, как деревянная, высокая, неуклюжая жердь. И он называл себя цветом общества?

Но сейчас Анастасия нуждалась даже в таком ничтожном человеке.

Егор покинул комнату с видом триумфатора. Казалось, он только что получил орден за особые заслуги перед обществом.

Анастасия осталась одна, тихо выдохнула, и губы ее медленно растянулись в холодной расчетливой улыбке.

Да, Ирина великолепно пела, но что толку, если ее можно уничтожить всего одним словом, сказанным в правильный момент? Внешность, как она слышала, ее слабое место. Стоит задеть эту струнку, и девица дрогнет, засомневается, устыдится, а потом и вовсе исчезнет из всех этих вечеров, где царит истинная красота и порядок.

Пусть не смеет соперничать со мной, – подумала Анастасия, – пусть знает свое место.

* * *

Я не особенно готовилась к музыкальному вечеру. Репертуар у меня был вполне приемлемый. Около пятнадцати песен – этого с головой хватало, если учесть, что публика ожидалась не слишком взыскательная. Поэтому я не волновалась никаким образом.

Когда уходила из поместья на это мероприятие, Алексей рвал и метал. Но это не помогло изменить моего решения. Глянул на меня так, будто хотел стереть с лица земли. В том взгляде было всё – от ярости до унижения, от боли до бессильной злобы. Я даже удивилась этому урагану чувств. Но на самом деле мне было всё равно.

На вечере молодежи было немного. Нашлась стайка юных девиц.

Я отметила их присутствие краем глаза. Тонкие, звонкие, нарядные, будто с обложки модного журнала. Мне, конечно, до них было очень далеко. В этом обществе женщины в теле, такие как я, особо и не встречалось. Видимо, тут было принято морить себя голодом до обморочного состояния ради иллюзии утончённости.

Меня это ничуть не смущало. Я знала себе цену. Всё-таки выросла-то я на Земле, а там с этим проще.

К тому же, на мне сегодня было персиковое платье, извлечённое из гардероба Ирины. Оно безумно мне шло. Шёлк струился по коже, как вода. А корсет… Ах, этот корсет! Сдавливал рёбра с такой страстью, будто хотел доказать, что я обязана страдать ради красоты, как все. Именно из-за него я выдержала сутки на фруктах и кефире, чтобы поместиться в амечательное платье.

Поэтому я выдержу этот вечер.

Я спела, кажется, четыре песни. Зал принял тепло, даже кто-то аплодировал. Когда Эраст объявил перерыв, я испытала почти физическое облегчение. Горло болело, спина ломила, а желудок кричал во весь голос.

Я схватила тарелку с фруктами и орехами и поспешила в дальний угол зала, в тихое место, где можно было хотя бы немного отдохнуть.

Но, конечно же, не успела я как следует даже сесть, как рядом появился некто.

– Барышня, – начал странного вида молодой человек, поджав губы так, будто собирался плюнуть мне в лицо.

Нахмурившись, я начала его рассматривать. Высокий, сутулый, как гниловатый тополь, с длинным морщинистым носом, мелкими глазами, прищуренными с подозрением и презрением. Возможно, если бы не выражение лица, он выглядел бы простым, хоть и странноватым парнем. Но вот эта мрачность дико отталкивала.

– Вам не кажется, – продолжил он гнусавым голосом, – что перед тем, как являться в приличное общество, вам следовало бы похудеть?

Я едва не подавилась куском яблока, который еще не успела прожевать. Пыталась понять – он что, шутит? Но в голосе этого петуха не было ни грамма веселья, только море презрения.

– Простите, что вы сказали? – переспросила я хмуро.

Он вскинул острый подбородок повыше, словно возгордился тем, что собирался сказать.

– Я имел в виду, что людям… хм… некрасивым, отталкивающим и откровенно уродливым не место в нашем обществе. Вам, сударыня, следовало бы заняться собой. Вы, видимо, едите, как экзотическое животное. Слон, например. Иначе как объяснить такую необъятность?

Я замерла. Внутри меня всё сжалось до крошечной точки от невероятного ощущения унижения. А потом тут же раздулось и разгорелось, как пламя. Я даже ущипнула себя за руку. Может, это сон?

Нет, не сон. Этот мерзавец стоял передо мной и извергал свои мерзости, совершенно не стесняясь. И что самое дикое – он был абсолютно уверен в своей правоте.

Я медленно поднялась на ноги, тарелку оставила на столике. В душе дико клокотал гнев. Я не могла позволить этому хаму унижать меня.

Сделала шаг вперёд, готовая сказать всё, что думаю, и вдруг за моей спиной раздался странный шум…

Глава 24. Подруга по несчастью…

Вдруг за моей спиной раздался возмущенный девичий голос:

– Ты что себе позволяешь, хам окаянный?!

Я вздрогнула и обернулась. На моего хамоватого обидчика с гневом смотрела молодая женщина – пышнотелая и яркая. Безобразно украшенное рюшами платье розового цвета сидело на ней до смешного нелепо. Однозначно полненьким рюши в таком количестве безусловно противопоказаны, даже если они шибко модные!!!

Фигура у девицы была весьма печального типа – весь лишний вес скапливался на руках и шее, отчего создавалось впечатление грушевидного облака на ножках. Но выражение лица и осанка говорили: ей всё равно. Совсем всё равно, что о ней думают.

Глаза сияли так ярко, что я собралась восхититься…

Музыка оборвалась (в перерывах между моими выступлениями в углу поигрывал небольшой оркестр). Люди стали оглядываться, а кто-то рядом прошептал:

– Это же Серафима! Племянница князя Яромира!

Я посмотрела на толстушку новыми глазами. Значит, очередное исключение из правил? Выходит, глубоко сейчас унижена была не только я? А этот носатый, похоже, попал по полной программе.

– Как ты смеешь! – гремела Серафима, уперев руки в пышные бока. – Ты, худосочное недоразумение, считаешь себя вправе учить женщин, как им выглядеть?! С какой стати ты решил, что имеешь моральное право судить о чьей-либо внешности?

Носатый парень попытался что-то сказать, но Серафима не дала ему и рта раскрыть:

– Ты выглядишь так, будто родился в погребе среди крыс и жаб! У тебя нос, как у журавля, а спина кривая, будто тебя воспитала старая кочерга! И ты мне – ты! – смеешь говорить про красоту?! Да я тебя за один этот взгляд в болото бы макнула, чтоб проветрился!

– Серафима, прошу, успокойтесь… – поспешил к ней Эраст Дмитриевич, от волнения забыв о своей всегдашней благодушной улыбке. Попытался схватить ее пальцы, собираясь то ли поцеловать, то ли пожать.

Но она вырвала руку:

– Этот человек сказал, что таким, как я, не место на подобных вечерах. И вы это стерпите?! Я требую немедленно изгнать этого нахала!

– Да, да, позор! – загудели со всех сторон. – Вон его! Как он смел!

Носатый побледнел как полотно, что-то лепетал в свое оправдание, но Серафима была неудержима. Я едва сдерживала смех – никогда ещё не доводилось видеть, как бумеранг судьбы возвращается настолько быстро и метко!

Под конец нахал пошатнулся, у него затряслись губы. Прежде чем он свалился в притворный или даже настоящий обморок, его увели слуги с глаз долой.

Серафима же резко обернулась ко мне. На её лице уже не было ярости – только сочувствие, почти сестринское и очень трепетное.

– Дорогая незнакомка, – подошла ближе и вдруг обняла, – мне так жаль! Такие слова ранят до глубины сердца, уж я-то знаю! Будьте же выше всего этого, слышите?

И, не дожидаясь моего ответа, крепко взяла меня за руку и потащила прочь из зала, игнорируя протестующее:

– Серафима Андреевна, прошу вас… – от растерянного Эраста Дмитриевича.

Но пылкую девицу было не остановить…

* * *

Серафима втащила меня в небольшую, но изумительно уютную комнату, утопающую в мягком свете. Шторы цвета топлёного молока рассеивали свет, отовсюду тянуло теплом и чем-то вкусным. Уют создавали подушки, пушистый ковёр, кресла с меховыми пледами и даже небольшая тахта у камина, в котором потрескивали поленья. Комната казалась изумительной и очень располагала к расслаблению…

– Присаживайтесь, дорогая, – пропела Серафима и хлопнула в ладоши.

Сразу же зашуршали юбки, и в комнату заскользили две проворные служанки с серебряными подносами. На одном стоял фарфоровый чайник, дымящийся молочный чай, тонкие чашки с позолотой и блюдце с лимоном. На втором – целая армия пирожных: с розовым кремом, шоколадной глазурью, воздушные эклеры и печенье с вареньем. У меня глаза загорелись сами собой – такой соблазн!

Тем временем Серафима с восхитительной невозмутимостью уже откусила эклер и зажмурилась от удовольствия. Потом схватила пирожное с клубничной прослойкой и закинула его в рот, словно вовсе не замечая моего напряжения.

Я медленно села на краешек тахты, аккуратно сложила руки на коленях и, преодолевая дикое искушение, сдержанно обратилась к служанке:

– Можно мне, пожалуйста, немного чаю с молоком и… кусочек сухого хлеба?

В комнате повисла тишина.

Серафима с недожёванным пирожным в руке вытаращилась на меня:

– Что вы сейчас сказали?

– Я на диете, – с улыбкой пояснила я. – Худею.

Она уронила пирожное обратно на блюдо и, не веря своим ушам, уставилась мне прямо в глаза:

– И что… это помогает? Правда помогает?! Вы… вы хотите сказать, что можно от этого избавиться? – они пощупала свои бока. – Что всё это – не пожизненно? Не миф, не легенда, не утешения от жалостливых матушек?

Я улыбнулась шире и чуть наклонилась вперёд:

– Да. Безусловно. Если хотите… я могу вас научить.

Серафима застыла с открытым ртом, как будто я только что предложила ей волшебный ключ от потаённой двери, а потом схватила меня за руку и воскликнула:

– Научите. Я… я сделаю всё, что скажете!

Я кивнула на царство пирожных.

– В первую очередь придется избавиться от этого…

Серафима побледнела и сделалась безумно несчастной…

Я едва коснулась её ладони в ответ – мягкой, тёплой, чуть дрожащей – и увидела, как за яркой бравадой и громким голосом скрывается тонкая, ранимая душа. Та, что слишком долго пряталась за оборками, пирожными и громким смехом, чтобы не показать свою боль.

– Начнём с простого, – мягко произнесла я, не отпуская её руки. – Вам не нужно голодать или истязать себя. Главное – понять, для чего всё это. Не ради бала. Не ради платьев и чужого одобрения. Ради себя. Ради своего здоровья.

Серафима опустила глаза, всматриваясь в чай, словно ища в нём ответ. И вдруг заговорила, на удивление тихо, почти шёпотом:

– Всю жизнь я играла роль. Все вокруг привыкли, что я весёлая, шумная, никого не боюсь, ем, что хочу, и смеюсь громче всех. А внутри… пусто. Бывает, просыпаюсь и думаю: а вдруг можно очнуться в другом теле? Где руки – не как тесто, и шея не похожа на подушку…

Я слушала молча. Иногда – это лучшее, что можно сделать.

– Я пыталась худеть, – продолжила она с кривой усмешкой. – Один день держусь, а потом служанка приносит булки с ванилью, и я будто забываю, чего хотела. Потому что князь-батюшка меня угостил, например.

А сдерживаться я не могу. Потому что… зачем? Всё равно не получится. Люди смеются. Или – что хуже – начинают жалеть. Так жалеть, что хочется исчезнуть.

– У вас получится, – твёрдо сказала я. – Потому что вы уже хотите. А если хотите – значит, сможете. Главное – не быть к себе жестокой. Всё, что было – позади. Завтрашнее утро – наш новый отсчёт.

Серафима подняла на меня глаза. В них светились одновременно недоверие и надежда. Надежда побеждала.

– Что же мне делать?

– Начнём с режима. Регулярное питание. Простое, без крайностей. Добавим движения – прогулки, лёгкую гимнастику. И самое главное: не вините себя. Это путь не к наказанию, а к свободе. Цель – не размер платья. Цель – здоровье, лёгкость, жизнь.

Она кивала, как ученица, впитывая каждое слово. А потом – чуть задержалась взглядом.

– А вам… удалось стать стройнее?

Я кивнула спокойно.

– Удалось. Но главное – я стала здоровее. Слышите? Пусть нашей целью будет, в первую очередь, здоровье!

– Боже… вы чудо! – всхлипнула Серафима, утирая уголок глаза. – Я вам верю! Хоть и знакомы мы всего ничего, но верю каждому вашему слову. Прошу вас… поживите у меня немного. Мне так давно хотелось поговорить с кем-то по душам…

Я задумалась. А что? Я девушка свободная. Думаю, Алексеюшка только облегчённо выдохнет…

Глава 25. Птичка упорхнула…

Карета покатила по мостовой. Мы сидели молча уже несколько минут. Мы – это я и настырный Виталий, черт бы его побрал. Отвязаться от него не вышло. Молодой человек с приклеенным благодушием на лице лениво рассматривал меня из-под полуопущенных ресниц, будто смакуя каждый момент.

Он настоял сопровождать меня до дома – и я согласилась только потому, что это была его карета.

– Вы сегодня были… удивительны, – наконец произнёс он с мягкой улыбкой. – Не могу решить, что меня поразило больше: ваша выдержка или ваша решимость.

Я чуть повернула голову, не отвечая, но он продолжал:

– И, признаться, я не ожидал, что вы так крепко подружитесь с Серафимой. Обычно княжья племянница держит дистанцию… особенно с теми, кого считает слишком красивыми. – Его голос стал ниже. – Видимо, вы – исключение.

Я сдержанно усмехнулась и отвела взгляд к окну. Льстец!

– Удивительно, что вы при этом продолжаете думать, будто знаете людей, – бросила насмешливо, чтобы немного подрезать ему крылья самоуверенности.

Виталий рассмеялся, не обижаясь.

– А вы – удивительно колкая и остроумная, когда захотите. Хотя, признаться, это даже… волнительно.

Он слегка придвинулся ближе. Воздух между нами стал плотнее. Пальцы Виталия коснулись моего плеча – обнажённого, чуть тронутого прохладой ночи. Я вздрогнула и тут же отстранилась. Не резко – но достаточно, чтобы дать понять: мне это неприятно.

– Простите, – сказал он, совсем не спеша убирать руку. – Я, конечно, не имел ничего…

Я повела плечом, сбрасывая наглую конечность.

Какие хитрые глаза, мягкая речь. Очарование… с примесью хищности. Легко представить, как он шепчет льстивые слова другим. А может он вообще с кем-то поспорил на бокал вина, что сможет "соблазнить невесту Алексея". Да, ему ничего не стоит сыграть любую роль. А я не терплю, когда со мной играют…

– Не трудитесь, Виталий, – произнесла я спокойно, почти сдержанно. – Я умею отличать флирт от настоящего интереса. И у вас настоящего не наблюдается…

Он не смутился – лишь усмехнулся уголком губ и чуть склонил голову.

– А если это и есть настоящий интерес?

– Значит… он довольно странно выражается, – ответила я холодно.

Вместо раздражения он вдруг чуть качнулся ко мне, и глаза молодого человека вспыхнули.

– А я, знаете ли, думаю о вас днём и ночью. Слишком часто, чтобы это можно было игнорировать. Вы заполнили мои мысли, Ирина, и это заставляет меня… чувствовать азарт и нетерпение…

Голос его стал хриплым, манящим, от которого у любой девицы закружилась бы голова. Но я – не любая. Я опытная и трезво мыслящая. Никогда не верила такому типу мужчин.

Молчала. А он будто и не ждал ответа. Когда карета затормозила у дома Алексея, Виталий первым выбрался наружу, галантно подал мне руку. Я приняла её без особого выражения.

– Спокойной ночи, – сказала холодно

– Пожелайте мне ночь любви… – шепнул он вдруг мне на ухо. – И приснитесь мне сегодня, пожалуйста…

А это уже было весьма фривольно. Я не отреагировала на его слова… обычным способом, а лишь «совершенно случайно» наступила на широкую мужскую ногу каблуком.

Мужчина вздрогнул, побледнел, лицо исказилось, а я, как ни в чем не бывало, поспешила дальше, тихо посмеиваясь про себя.

Интересно, «любви» в нем поубавилось, или следует еще что-нибудь оттоптать?

* * *

Шаги по гравию, прохладный воздух, лёгкий звон в голове от усталости и впечатлений… Я вошла в дом, не особо оглядываясь. Мысли всё ещё вертелись вокруг произошедшего этим вечером, как вдруг я заметила его – Алексея.

Он стоял посреди холла. Ровно. Молча. Скрестив руки на груди.

И смотрел на меня весьма хмурым, даже жестким взглядом.

– Что это было? – голос Алексея прозвучал глухо, но гнев очевидно клокотал.

– Не понимаю, о чём вы, – ответила я, хотя прекрасно всё понимала.

– О вашем возвращении в карете с этим щёголем, – процедил он. – Вы уверены, что достойно себя ведёте? Если уж решили стать моей женой, извольте вести себя соответствующе!

Я приподняла брови. Решил снова поиграть в ревнивца и поборника морали?

– Позвольте, но с каких это пор вы считаете возможным указывать мне, с кем и как я могу ехать в карете? Мы не делали ничего дурного. Виталий – ваш друг к тому же – просто решил меня подвести…

Он шагнул ближе. Лицо его покраснело от едва сдерживаемого раздражения.

– С тех пор как вы собираетесь носить мою фамилию! Или вы думали, я позволю вам разгуливать в обществе мужчин, которые смотрят на вас, как на забаву? Или, быть может, вы сами этого хотите?

– Осторожнее, – тихо сказала я. – Вы сейчас пересекаете ту грань, за которой начинаются оскорбления.

Алексей резко вздохнул, как будто только сейчас осознал, что сказал. Но я не дала ему времени загладить вину.

– Не настолько мне нужен этот брак, чтобы терпеть крики, подозрения и ваше презрение.

Он замер. Казалось, слова мои ударили его сильнее, чем пощёчина. Я видела, как жених напрягся, как по его лицу пробежала тень сомнения.

– Вы… серьёзно? – спросил он тихо, глядя в упор.

Я развернулась на каблуках.

– Абсолютно.

И не оглядываясь, поднялась по лестнице. В комнате первым делом достала дорожный сундук. Сердце стучало часто, но я ощущала странную лёгкость. Я укладывала вещи – самые необходимые. Остальное не столь важно. Завтра утром Серафима пришлёт за мной карету, как и обещала.

Пусть Алексей кусает локти. Пусть сам объясняет своему грозному деду, куда подевалась его «невеста».

Я усмехнулась, аккуратно складывая в дорожную сумку перчатки.

Наверное, он подумает, что я уезжаю навсегда.

И знаете что?

Он, может быть, не так уж и ошибётся.

Птичка, которую держали в золотой клетке, уже расправила крылья. Осталось только распахнуть окно…

* * *

Утро выдалось прохладным и ясным. Воробьи щебетали в саду, слуги суетливо бегали по дому, но я уже не была частью этой жизни. Мои вещи были упакованы, дорожный сундук ждал у входа, и вот – за воротами послышался скрип колёс.

Карета Серафимы.

Я накинула плащ, спустилась по лестнице и уже взялась за перчатки, когда в холл влетел Алексей. Он выглядел так, словно не спал всю ночь. Глаза покрасневшие, лицо бледное, но губы по-прежнему сжаты в упрямую линию.

– Куда вы собрались?! – рявкнул он. – Без моего разрешения!

Я даже не удивилась. Только устало взглянула на него.

– Кажется, мне приходится повторятся: я не ваша собственность. Ни сейчас, ни в будущем.