Текст книги "Любовь на поражение (СИ)"

Автор книги: Анна Ковалева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Глава 25 Во все тяжкие

Не знаю, кого ждала Вика, но явно не меня. Потому что при виде моей рожи ее сладкая улыбка тут же увяла, а на миловидном личике появилось недовольно-настороженное выражение.

И этот недоверчиво-неприязненный взгляд поджег шнур на динамитной шашке, которая таилась внутри меня.

Взрыв был просто неизбежен.

Я начал нести какую-то хрень, плеваться ядом. Про деньги говорить начал, хотя мне на них было начхать.

И да, я точно знал, что Вика не из тех, кто падок на деньги. Продажных шкур успел повидать достаточно.

Просто мне было больно, и я делал больно в ответ. Поэтому нашел то единственное, на что мог надавить. Я чувствовал, что ее гнетет финансовая зависимость, и сознательно бил по больному.

Говорил злые, жестокие, обидные слова, словно это могло мне как-то помочь.

Я тогда реально не видел берегов, тормоза отказали полностью.

И, кажется, довел своими нападками Вику до ручки.

В тот день она впервые дала мне отпор. Раньше она терпела, не развивала конфликт. Проглатывала мои оскорбления, поджимала губы и уходила подальше, чаще всего в свою комнату.

А тут осмелела, набросилась на меня разъярённой фурией. Я даже понял почему. Сдуру ляпнул про завещание, напомнил о том, что она сирота, а Метельская меня обвинила в том, что я желаю смерти родителям.

Скрутил ее, чтобы не царапалась, а она плюнула в лицо. Смачно так, от души в глаз зарядила.

И именно эту некрасивую сцену застали родители.

И, судя по злости, написанной на лице отца, и боли в глазах матери, они услышали про завещание.

А я, вместо того, чтобы как-то объясниться, попросить прощения и сказать, что нес полную херобору, лишь продолжил себя закапывать.

Зачем-то обвинил Вику в возможном воровстве и получил от отца пощечину. Хорошую оплеуху батя зарядил. Так, что губа треснула.

А потом он просто схватил меня за шкирняк и выволок из квартиры. В машину тоже буквально силой запихнул под ошарашенными взглядами Веры и Олега.

И если сестра ничего не понимала, то брат тут же насупился.

– Этот придурок опять обидел Вику?

– Олег, ты хоть помолчи. Не накаляй обстановку. – оборвал его отец.

До Графьино мы ехали вчетвером, в атмосфере гробового молчания. Разошелся отец только дома, отправив брата с сестрой наверх, а меня затащив в кабинет.

Ох, как же он орал. Никогда таким его не видел. Даже после случая со змеей батя вел себя спокойнее.

– Умный такой, да? – рычал, расхаживая по комнате. – Деньги считаешь, про завещание смеешь что-то вякать. Обзываешь как попало осиротевшую девчонку. А сам-то ты кто? На чьи деньги живешь, не забыл? Ты хоть копейку сам заработал, Дима? Квартира, машина достались тебе в подарок. Содержим мы тебя полностью, и, кажется, ты вконец обнаглел.

В таком духе отец и распинался. А я вынужден был слушать, потому что объясняться не было смысла.

Да я тогда и сам себе ничего бы объяснить не смог.

В общем, разругались мы с отцом конкретно. В конце я не выдержал и тупо сбежал из кабинета, хлопнув дверью. И закрылся у себя в комнате.

Утро тоже не принесло ничего хорошего. Скандал начался с новой силой и не знаю, к чему бы он привел, если бы мама не свалилась в обморок.

Как сказал приехавший врач – сильно подскочило давление.

– Доволен, щенок? – отец схватил меня за грудки и потряс, как манекен. – Хочешь мать угробить? Она из-за твоих выкрутасов слегла.

– Нет, пап, я этого не хотел. Прости.

Только страх за маму прочистил мне мозги. Сразу как-то отпустило все. Я действительно очень испугался и в следующие дни от мамы не отходил.

Ей нужен был покой, и мы все его старательно создавали.

С отцом мы поговорили снова, уже когда оба остыли. Я пообещал вести себя нормально, заняться учебой, не трепать нервы матери и не подходить к Вике.

– Оставь девочку в покое, в последний раз предупреждаю. Займись собой и учебой своей. Узнаю, что ты опять ее достаешь – голову откручу.

– Я тебя услышал, пап.

Я и правда решил взять себя в руки. Ходил на пары, таскался с приятелями по клубам, менял телок как перчатки.

Напиться – потрахаться – забыться. Под таким девизом я жил.

В дом к родителям приезжал раз в две недели и только предварительно узнав, что Метельской там не будет.

В принципе, до Нового года я продержался. Даже стало казаться, что выздоровел от ядовитой отравы по имени Виктория Метельская.

Но в особняке снова напоролся на нее и… кукуха начала свистеть с удвоенной силой.

Она спускалась по лестнице, как гребаная принцесса, в шикарном платье, наверняка подобранном моей матерью, но замерла статуей, едва завидев меня. Замерла, побледнела и шарахнулась, как от прокаженного.

И это полоснуло по моим нервам как ножом. Захотелось уйти куда-нибудь и побиться головой.

Кое-как я пережил эти праздники. А потом – потом всё понеслось кувырком.

Мне перестали помогать выпивка и одноразовые девки, а по ночам начала сниться сероглазая заноза.

Как я ни пытался бороться с этой нездоровой зависимостью – она не отпускала. Я так хотел избавиться от общества Вики, но в ее отсутствие меня начало корежить, ломать, штырить.

Я забил на учебу, начал участвовать в уличных гонках, вливать в себя всё больше алкоголя.

Во мне становилось всё больше агрессии, которая начала выливаться в драки.

Наплевав на всё и всех, я пустился во все тяжкие. Всё больше катясь по наклонной. Решив, что все равно для всех плохой, то буду двигаться в этом направлении до конца.

Несколько раз меня отправляли в камеру менты, а отцу приходилось вытаскивать под залог.

Он снова и снова полоскал мне мозги, но я пропускал нотации мимо ушей. Кивал, обещал взяться за ум, а потом уезжал к себе и продолжал творить дичь.

Очередная драка могла бы закончиться плачевно, если бы я не успел выбить нож из руки того урода.

Он лишь слегка успел чиркнуть меня по руке и правому боку. А потом я заломил ему руку, выбил нож и хорошенько отделал придурка.

Только его потом забрали в больничку, а меня в камеру. Уродец накатал на меня заявление об избиении.

И на этот раз батя вытаскивать меня не спешил. Проучить, похоже, решил. Только через три дня дверь камеры открылась, и охранник рявкнул:

– Орлов, с вещами на выход!

Я устало потер лицо, сморщился от вони, которой успел пропитаться и поспешил выйти в коридор.

Отец разозлился всерьез на этот раз и даже не приехал. У дверей дежурной части меня ждал донельзя хмурый дядя Андрей.

– Ну привет, что ли, племянничек, – скривился от моего вида. – Живой?

– Как видишь.

– Ну, пошли тогда, нечего тут околачиваться.

– Отец где? – спросил я, когда джип дяди Андрея выехал со стоянки.

– Дома. Решает, что с тобой делать.

– Выпороть решил? – усмехнулся я. —Так поздно уже, пороть-то.

– В том-то и дело, что поздно, Дима. Ты уже не пятилетний мальчик, и отвечать будешь по-взрослому. Ты хоть понимаешь, что творишь? Какая муха тебя укусила, что такое вытворять начал?

Я лишь пожал плечами и уставился в окно. Сказать мне было нечего. Настроение было паршивым, всё тело болело после драки и трех ночей в камере. Хотелось побыстрее вернуться в квартиру, надраться в хлам и проспать несколько дней.

Но мне этого, конечно же, никто не дал.

– Слушай, Дим, – дядя вздохнул. – Я помню себя в твоем возрасте. Мы с твоим отцом далеко не святые, тоже немало покуролесили. Один раз такого наворотили, что еле разгребли. Отцы нас потом гоняли в хвост и гриву, чтобы мы за ум взялись. Но ты своим поведением даже нас переплюнул. И должен понимать, что на этот раз сухим из воды выйти не получится.

– И что дальше? Вернете меня обратно в камеру?

– Нет, не в камеру. А отправим туда, где тебе вправят мозги. Потому что мы все, очевидно, не справились с твоим воспитанием. Проебались, грубо говоря.

– Я не понимаю.

– Ничего, скоро узнаешь. Тебе доходчиво все объяснят.

Глава 26 Срочная служба как метод перевоспитания

Забрали куда-то

Прямо из военкомата

Увезли в дали

Автомат в руки дали

Ты прости, мама

Что я был такой упрямый

Теперь служить должен,

Так же, как все…

Паровоз умчится

Прямо на границу

Так что аты-баты

Мы теперь солдаты

Л. Агутин и группа Отпетые мошенники

Отец не просто сидел дома, он, оказывается, подключал тяжелую артиллерию. Даже дядю Макса от службы оторвал. Он спешно приехал из гарнизона.

Мне дали помыться, переодеться и нормально поесть, а потом загнали в кабинет.

– На, полюбуйся, – отец буквально кинул мне в лицо кипу бумаг.

Да, полюбоваться там было чем, в самом плохом смысле этого слова.

Чего стоили только свидетельство об отчислении из вуза, заявление об избиении от гражданина Чернецова Ю.И, и заключение медэкспертизы о нанесении вреда здоровья средней степени тяжести этому самому Чернецову.

Вот же урод.

– Он на меня с ножом напал, пап. – я рывком сдернул с себя футболку. – Вон, тоже можете полюбоваться.

Отец смачно выругался, а дядя Макс осмотрел мою руку и бок.

– Ерунда, сущие царапины. Через пару дней заживет. А вот у этого типа – сотряс, перелом носа, перелом ребер, три сломанных пальца, ушибы внутренних органов. Это не шутки, Дмитрий.

– Я защищался.

– Ты слишком сильно его отметелил для того, кто просто защищался. – сурово заявил дядя. – И это при том, что ты сам развязал драку. Это четко видно по камерам. Ты вел себя агрессивно, откровенно нарывался, задирал. И первый удар нанес ты. Нож этот тип вытащил спустя семь минут после начала потасовки.

– Я не…

– Не ври! У меня стаж службы больше, чем ты на этом свете прожил. И всякого успел навидаться. Оценить ситуацию могу. И в суде тоже оценят, не сомневайся.

– Суд? – впервые мне стало не по себе. – Суд будет?

– Мог бы быть, если бы Чернецов не оказался мразью. За ним тянется хороший шлейф: драки и дебоши, хулиганство и заявления от девушек за преследование и домогательства. Так что нашлось чем прижать. Немного давления, немного внушения – и заявление отозвано. Но тебя это никак не красит! Ты понимаешь, что себе на уголовку заработал? Статья 112 УК плюс явная хулиганка. Превышение пределов самообороны, конечно, могли бы тебе пропихнуть по договоренности с судьей. Но по факту это не самооборона, Дима!

– Думаю, он вряд ли понимает, – рявкнул отец. – Думает, его всю жизнь отмазывать будут.

– Я…

– Дима, – дядя поставил стул перед диваном и сел сверху, лицом к спинке. – Ты перешел все границы. Это твой третий привод за полгода, и он мог закончиться плачевно. Хотя и предыдущие были не сильно лучше. Ты чего добиваешься? Хочешь попасть в тюрягу, или на кладбище, быть может, хочешь? В следующий раз на кого-то более агрессивного нарвешься и получишь нож в спину.

– Нет, не хочу. Оба места меня не прельщают.

– Но с таким поведением ты очень скоро можешь загреметь в одно из них. И чтобы этого не случилось, будет тебе третий вариант. Пойдешь служить. Голову тебе прочистят, заодно выдержке и дисциплине научат.

– Ты шутишь? – ошарашенно посмотрел на Макса, потом на дядю Андрея и отца. Но все трое были предельно серьезны.

– Шутки давно закончились, Дима. Ты вылетел из вуза, чуть не загремел под статью. Это не дело. Пора вправлять тебе мозги, парень. Чтобы совсем не скатился на дно.

– А если я не хочу? Пап?

– А это не тебе решать, сынок. Ты свои права исчерпал. Хватит с нас этой нервотрепки. Помаршируешь год по плацу, повыпускаешь пар в рукопашке – может, хоть человеком станешь.

– Всё решено, Дим, – подтвердил дядя. – Через три недели уедешь с очередным набором весеннего призыва. И не советую рыпаться и пытаться увиливать. Эти три недели ты под домашним арестом. И я не шучу. За пределы дома тебя не выпустит охрана. И торговаться не вздумай, не поможет.

Вот так я и попал в крутой оборот.

Психанул сначала, выскочил из кабинета как ошпаренный, заперся в своей комнате. Больше суток так просидел, отказываясь идти на контакт и не спускаясь к ужину и завтраку.

Но когда понял, что родные не просто припугнуть меня хотят, то как-то сразу сдался.

Батя постарался, чтобы у меня было много времени «на подумать». Никаких игр, никакого алкоголя, никаких встреч с приятелями.

И, хорошенько подумав, я понял, что предки правы. Я и сам начал ощущать, что качусь по наклонной и мне захотелось свернуть с пути саморазрушения.

Поэтому больше не вякал, а послушно отправился в военную часть.

***

Вику я до отъезда не видел, но как-то так получилось, что умудрился захватить с собой ее фотографию.

Причем обнаружил это только после того, как прибыл по месту назначения. Вытащил из кармана и охренел, потому что не понимал, откуда этот снимок взялся.

И только чуть позже, задним числом, так сказать, память подкинула мне, как, я достаю из шкафа один из альбомов, в котором мама хранила семейные фотографии, и забираю одну из них.

Объяснить такой провал в памяти я ничем не смог, но фотку сохранил. Бережно согнул и засунул в нагрудный карман.

Этот снимок был сделан во время новогоднего торжества. Вика была в том самом платье принцессы, охренительно красивая и улыбающаяся.

Ну еще бы, меня рядом не было, вот и улыбалась.

На эту фотографию я пялился по утрам и после отбоя, подсвечивая себе под одеялом походным фонариком.

Ни о чем не думал, просто смотрел, пока не начинали слипаться глаза, а потом прятал в подушку и засыпал.

И именно эта привычка сыграла со мной злую шутку. Однажды я был настолько вымотан, что заснул, забыв спрятать снимок.

Во сне он упал на пол и попал в лапы к одному из сослуживцев. Наглому, мерзковатому типу по имени Федор.

И ладно бы он просто смотрел, так начал трепать языком, говоря, что с удовольствием подрочит на секси-крошку.

Ну и да, я кинулся в драку. Не смог стерпеть такого. Не мог дать этому ублюдку пачкать Вику своими грязными словами и руками.

Этот придурок еще и издеваться начал, заметив мою реакцию. Кровь сплёвывал, но выкрикивал, что с радостью поимеет мою телку во все щели.

– Ну а что ты, Митяй, крысишься? Делиться надо с товарищами. Думаешь, она там по членам не прыгает, пока ты тут лямку тянешь? Все они, сучки, это делают, не обольщайся. Так что остынь, можем потом на двоих ее расписать, если ревнивый такой.

– Убью!!!!

После этой нападки бешенство накрыло меня по полной, и я точно бы что-то сломал этой мрази, если бы нас не растащили товарищ сержант и другие парни.

А потом и командир роты прибежал. Ох, как же он на нас орал, обещая всевозможные кары, а потом еще и докапываться начал до причины драки.

– Ну, как и я думал, все проблемы из-за девок, – усмехнулся, когда ему впихнули фотографию, которая осталась целой в этой свалке. Только помялась сильно.

Грозно посмотрел на меня, потом на Федора, затем снова на меня.

– Невеста, поди? Ишь как взбесился. Но понимаю, понимаю, рядовой. Уж больно хороша девка. Картинка просто. Не влюбиться нельзя. А ты, – сунул Федору под нос кулак, – не разевай рот на чужое. Мать и невеста – это святое. Ну и да, за неуставные отношения получите оба по полной. Степан, выдай всей роте двойную нагрузку на сегодня. А то, гляжу, сил больно много у наших гавриков. Разболтались совсем. А этих двоих втройне нагрузи. Погоняй так по полосе препятствий, чтобы уползали в казарму на бровях.

В общем, разорялся Иванов еще долго, но мне было плевать и на норматив, и на наказание за неуставные отношения.

Очень уж сильно меня оглушило словами капитана. Любимая? Невеста? Да мля… Неужели в этом причина моего наваждения? Пиздец просто.

Я впал в такой глубокий ахрен, что последующие часы просто выпали из памяти. Чисто на автомате всё делал, а сам глубоко ушел в себя…

Кстати, товарищ сержант постарался с наказанием. Очень щепетильно исполнил приказ ротного. С площадки я уползал еле живым.

Дрожало и болело всё: руки, ноги, живот, спина. И даже посидеть не дали, чтобы дух перевести, сразу в кабинет к командиру дернули.

– Что, пар выпустил, боец? – ухмыльнулся Иванов, рассматривая меня, еле стоящего на ногах.

– Да…

– Не да, а так точно, товарищ капитан! И встань как положено! Не в клубе, чай, находишься! Смирррно!

– Так точно, товарищ капитан! – вытянулся по струнке из последних сил. Иванов еще минут десять меня так подержал, а потом, наконец, разрешил сесть.

– Ну что, рядовой Орлов, – вперился в меня суровым взглядом. – Ты у нас, проблемный, значит?

– Можно сказать, и так.

– Отвечать по уставу, рядовой!

– Так точно, товарищ капитан! Проблемный я. Потому и нахожусь здесь. Семья сплавила.

– За честность уважаю, – усмехнулся, но тут же помрачнел. – В курсе я про твою семью. Позвонили сверху командиру части, а товарищ полковник на меня переложил просьбу. Знаешь, что просили?

– Никак нет, товарищ капитан!

– Просили присмотреть, чтобы нормально всё у тебя было. – барабанит пальцами по столу, рассматривает меня, как бактерию под микроскопом. – Что же ты, рядовой, такую фамилию позоришь?

– Ну, у меня так-то другая фамилия, товарищ капитан. – поморщился, поняв, на что намекает ротный.

– А это лишь формальности, Орлов. Семья-то одна. И ты пятно на репутацию ставишь. Дед дважды Герой, дядя дважды Герой страны, боевой генерал, не кабинетный. В кого же ты такой непутевый уродился?

– Видимо, аист домом ошибся, когда меня приносил.

– Ага. Язык длинный, как посмотрю. Ну ничего, мы и не таким рога обламывали. И тебе обломаем. А если ты решил, что тебе поблажки будут – то ничего подобного. Ты здесь на общих основаниях. И дядя-генерал тебе не поможет, уясни это сразу. Ты не у маменьки под крылышком, чтобы жаловаться бегать. Со всеми на равных служить будешь! Заруби себе на носу, что ты здесь обычный солдат, а не барчук, оправленный прохлаждаться. Повтори!

– Так точно, товарищ капитан! Я обычный солдат.

– Вот и не забывай об этом. И с тебя будет особый спрос за каждый лишний чих, уж больно ты наглый. Приехать не успел, а уже в драку влез. И мне плевать, что Толмачев провоцировал. Надо уметь себя в руках держать. Он свое получит, а ты получишь в три раза больше. Неделю будешь драить сортиры.

– Чего?

– Две недели, рядовой! А будешь возникать – языком их вылизывать заставлю. Все, свободен. Встал – развернулся – шагом марш….

Глава 27 Срочная служба как метод перевоспитания Часть 2

Товарищ капитан не соврал. С меня действительно спрашивали в тройном размере за любой косяк. Видимо, чтобы пыл охладить.

Так что первые месяцы стали для меня сущим кошмаром. Бесконечные наряды, мытье полов, туалетов, рытье траншей.

Бег с препятствиями и без, нормативы по рукопашке и стрельбе, марш-броски в полной нагрузке.

А в качестве очередного наказания меня заставили тащить ящик с патронами, и я чуть не сдох к концу седьмого километра.

– А чего ты хотел, Орлов, – ухмыльнулся сержант Степанов, – привыкай. Вдруг завтра война, а отряду нужны патроны? Они из воздуха не берутся. Так что подотри сопли и тащи свою задницу вперед.

Помогало мне только то, что дядя Макс занимался со мной и братом, так что стрелял я хорошо, да и прочие нормативы сдавал нормально.

Но от нагрузок всё равно было хреново. Тело в первые дни болело так, словно его пинали десять человек целую неделю без перерыва.

А еще постоянно хотелось жрать. Просто зверски. Того, что мне давали в столовке, не хватало. Все калории уходили на стадионе и площадке.

Зато на дурь времени не оставалось, да. И агрессии поубавилось. Успокоился я, мозги остыли. Постепенно наладились отношения с парнями.

Ну, со всеми, кроме Толмачева. Он продолжал смотреть на меня с неприязнью, но больше не лез. И рот свой не разевал. Наказаний и ему хватило с лихвой.

А еще мне очень близко пришлось познакомиться с утюгом, нитками и иглой. Форму приходилось подшивать и гладить самому, да.

Исколол все пальцы в кровь, пока сносно научился стежки делать. Трындец. Сразу по дому взгрустнулось, где этим всем занималась мама или прислуга.

А тут самому пришлось руками работать. Но и к этому пришлось привыкнуть.

Что же до Вики, то я по-прежнему вспоминал о ней, рассматривал фотографию, много думал.

Она мне ночами снилась, покоя не давала.

И я действительно понял, что влюбился. По уши. Потому и вел себя как гондон.

На этом фоне сдружился с одним парнем, Мишкой Ионовым. Сидели, болтали как-то перед отбоем.

Он рассказал мне о своей невесте, которая осталась дома. Поделился опасениями о том, что не дождется его из армии.

– Ну и зачем тебя тогда такая девка, которая ноги сдвинутыми год подержать не сможет? На кой хрен тебе жена, слабая на передок?

– Да не гулящая моя Снежка, – скривился Миха. – Хорошая она, верная.

– А чего переживаешь тогда?

– Люблю ее очень, сил нет. Скучаю безумно, вот и лезет в голову всякая чушь. Тревожно.

– Совсем кукуха засвистела от любви и тоски? – подъебнул его со смешком.

– Уж чья бы корова мычала, Мить. Сам-то сохнешь по своей Виктории. Что делать-то будешь?

– Да хрен его знает, – пожал плечами. – Сложно всё, она меня не то что, не ждет, но и вообще видеть не желает. Остается надеяться, что за год остынет и выслушает. Что поймет и примет несмотря на все мои косяки.

– Значит, серьезно настроен?

– Более чем, Мих. Более чем.

Как только мысли разложились по полочкам, стало легче. Я ведь творил херню от непонимания, превратившееся в раздражение, неудовлетворенности и безысходности.

А теперь понял и принял свои чувства как данность.

Крепко Вика меня зацепила, глубоко в душу запала. Поэтому так корежило, плющило и таращило. Как наркомана в ломке.

И к концу армейского года я окончательно понял, что не отпустит уже меня. Мое наваждение оказалось любовью.

Странной, дикой, одержимой, но любовью.

На что надеялся? Ну, хотя бы на то, что Вика успокоилась за год, что мои выходки хоть чуть-чуть стерлись из памяти, на то, что мы сможем спокойно сесть и поговорить.

Но всё рано с приближением дембеля начинал нервничать всё сильнее. Поэтому и поехал с Мишкой в Иркутск. Чтобы чуть-чуть с мыслями собраться перед возвращением в Москву.

Кстати, Снежана его дождалась. Она ждала на перроне с букетом цветов и тут же кинулась к любимому в объятия.

Я даже позавидовал немного. Хотя вру, сильно позавидовал. Мне такой горячей встречи ожидать не приходилось.

Батя у Михи был кадровым военным, всего пару лет назад в отставку вышел. Заметив мое смурное настроение, усадил вечером на кухне, достал бутылку и сказал:

– Ну что, солдат, чего нос повесил? Рассказывай. Что, невеста не дождалась?

Ну и я рассказал, как дело было. Почему-то Петру Сергеевичу признаться было легче, чем кому-то из родных.

Или мне просто надоело держать всё в себе и вовремя попался человек, желающий выслушать.

– Ой дурак, – покачал головой товарищ майор, выслушав меня. – Совсем молодо-зелено. Ну что я могу сказать – извиняться тебе долго придется. Так что суши сухари и затягивай ремень. Попотеть сильно придется, поухаживать за дамой сердца.

В общем, хорошо с ним поговорили, душевно.

А утро началось с побудки в шесть утра и быстрого завтрака. А потом нам с Михой всучили две лопаты, вывели на огород и сказали: копать отсюда и до обеда…

В общем, нас заняли интенсивным физическим трудом на всю неделю. Землю надо было перекопать, грядки полить, крышу на парниках перетянуть, навоз из свинарника и конюшни вывезти, живность покормить.

А живности у Евсеевых было много: и гуси, и свиньи, и козы, и лошади, и куры с индюками.

Миха ржал, когда я шарахался то от свиньи, трущейся о ноги, то от гуся, так и норовящего цапнуть за штанину.

– Ну чего ты, Мить, – стебался он, – погладь Машку, видишь, она в тебе души не чает. А Васька соперника видит, думает, что ты заглядываешься на его гусынь. Вот и норов показывает.

– Да блять, – ругался я. – Кто дает скотине человеческие имена? Машка, Васька, Гошка… Чокнуться же можно.

В ответ друг лишь ржал как конь. Ну ему-то что, он с детства к такой жизни привык. А я всю эту живность живой только в мультиках видел. Для меня это всё было дико.

Как будто жизнь в параллельной вселенной.

Отдельный прикол был, когда нас послали яйца собирать.

– Слушай, – я поморщился, вытащил два еще теплых яйца и положил в корзинку, – А это обязательно руками делать?

– А ты думал, несушки сами свои яйца собирают и к столу приносят? – Миха хохотнул, посмотрев на меня, как на идиота.

– Я думал, это автоматически происходит.

– Так-то ж на птицефабриках, Мить. Там да, транспортеры, яйцесборы, автоматические сортировщики. А в домашнем хозяйстве всё самим делать нужно. Кстати, если вздумаешь посетить птицефабрику, захвати с собой противогаз. А то загнешься от вони с непривычки.

– Спасибо, воздержусь. Такой экстрим не для меня.

– Ахах, мамина ты неженка… Некомфортно без золотой колыбели, да?

– Ща в глаз как дам, – проворчал я беззлобно. Мишка был классным парнем, и драться я бы с ним не стал. Поэтому так, лишь огрызался слегка, когда он сильно борзел.

В общем, наработался и перепачкался я будь здоров. Весь в навозе и птичьем дерьме изгваздался.

Хорошо хоть банька была домашняя. Не парилка, как у нас в особняке, а именно деревенская баня. И мне она даже больше понравилась.

Отмылись мы, отпарились, как будто заново родились. Отходил нас Мишин батя веником по полной. Кайф…

В Москву меня отправили на поезде. Плацкартом. Товарищ майор заявил, что это полезное дело. Если я хочу из мажора стать человеком.

Ну я и не стал возникать. Трястись пришлось долго, было пиздец как неудобно и странно, зато было время подумать над тем, что сказать Метельской при встрече.

В деталях представлял, как увижу ее, что скажу. Диалоги сочинял, репетировал свою речь, красивые слова подбирал.

Только всё полетело к херам, стоило мне сойти на перрон. Мозги переклинило, и сам не понял, как оказался у дома Вики.

Только когда вышел из такси, сообразил, куда приехал.

И так захотелось ее увидеть, просто до безумия, что наплевал на весь придуманный в голове план и рванул наверх.

– Дима??? – Вика явно охренела, увидев меня. А я этим воспользовался, нагло протиснувшись в квартиру. Развил эффект неожиданности, так сказать.

Пошел в стратегически важное наступление.

Моя колючка не особо обрадовалась, но тем не менее мне удалось отвоевать позиции и окопаться в них на ночь.

И накормила меня моя зайка, и напоила, и постельное выдала. Я же любовался ей, как дурной, глаз оторвать не мог.

Потому что за этот год Вика еще сильнее расцвести успела. Даже не думал, что такое возможно.

Пришлось в душе рукоблудить, пар спускать. Настолько завелся.

Хорошо, что Вика не могла прочесть мои мысли, и узнать, что я представлял ее голую в кабинке рядом со мной. Мокрую, разгоряченную, стонущую, насаженную на мой член…

Я еще никогда так не кончал, как в те минуты. Думал, реально разорвет от возбуждения.

Но и эта бешеная разрядка не помогла. Как вышел и увидел Вику, стоящую у окна с распущенными волосами – сорвался.

Ладно бы просто косу заплел, так я ее на кулак намотал. Представил, как Вика стоит на коленях и принимает меня в свой ротик. А в реале чуть по мордасам не огреб за такое.

Дурак? Да, признаюсь в этом, положа руку на сердце. Рядом с Викой дурею моментально.

Утром тоже облажался. Наверное, прав Олег. Не с того я начал, не так объяснил Вике свои чувства.

Потому что она расхохоталась на мои признания, а потом и вовсе разозлилась и из дома выгнала. Решила, что я так издеваться над ней решил.

Сам виноват, конечно, некого винить. Не думал, что настолько сильны в Вике обида и злость на меня.

Потому и свалил от греха подальше. Мечтая, чтобы побыстрее настала суббота.

Но встретились мы уже следующей ночью. В клубе, да. Собрался, называется, с приятелями возвращение отметить.

А вместо этого пришлось сторожить Вику и ее подружек и выпроваживать их из клуба.

Вику таксисту не доверил, сам повез. Только зря гнать начал, не оценила мой зайчонок такого выверта.

Конечно, понимал, что она права, завязывать надо с гонками. И правда ведь кто-то пострадать может. Но в тот момент адреналин так бурлил в крови, что только так я мог его выплеснуть.

И выплеснул. В быстрой езде, словесной перепалке и горячем поцелуе.

И это был атас. Стоило коснуться Викиных губ – и я пропал. Полностью и безнадежно.

Поплыл так, что отрезвил только укус. Вика не оценила того, что я ее поцеловал. Цапнула от души, прокусив губу до крови, и сбежала.

И даже такой дурень, как я, понял, что лучше за ней не идти.

Надеялся на субботу. Что хорошо проведем время, а потом еще раз поговорим.

И вот чем всё закончилось.

Блять!

Вскакиваю с шезлонга и со всей дури вгоняю в стену кулак. Не соврал ведь брату. Я не собирался брать Вику насильно.

Реально в башке что-то перемкнуло. Одурел вконец от ее красоты, запаха и недоступности. Стоило дотронуться до тонкой шеи и все, как будто взрывом контузило.

В голове закрутились строчки песни, древней как дерьмо мамонта, вгоняя в своеобразный транс:

Люби меня, люби жарким огнём

Ночью и днём, сердце сжигая

Люби меня, люби, не улетай

Не исчезай, я умоляю

Люби меня, люби

Люби меня, люби

Люби меня, люби

Люби меня, люби

И в результате я совсем потерял связь с реальностью и сотворил армагеддец. Напугал Вику, посрался с братом, узнал шок-контент о мамином прошлом, который еще долго переваривать буду.

И как теперь вообще к моей занозе подходить? Если она меня боится?

Тяжко вздохнув, развернулся к бассейну и тоскливо посмотрел на воду. Отхлебнул еще пару глотков вискаря. Снова посмотрел на воду.

Почему-то очень сильно захотелось утопиться.