Текст книги "Огонь Менестреля"
Автор книги: Анна (Энн) Харрелл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)
Глава 10
Мэтью вернулся в Вашингтон самолетом и прямо из аэропорта направился в «Газетт». Он не впервые занимался делами в неурочное время, но его сослуживцам из отдела новостей это было в диковинку. Не обращая внимания на их любопытные взгляды, он прошел к столу Аарона Зиглера.
– Приходится работать по ночам, Зиглер?
Молодой репортер поднял глаза на Старка и кивнул. На нем большими буквами было написано, насколько он обеспокоен и встревожен.
– Я получил ваше сообщение. Я ничего не сказал Фелди, но она пронюхала, что вы поручили мне заняться расследованием.
– Она здесь?
– Нет.
– Хорошо. Выкладывай, что у тебя есть?
– Я пока еще ничего не написал.
– Это не страшно. Рассказывай.
Зиглер ослабил репсовый галстук, взял со стола, сияющего ослепительной чистотой, свой блокнот и просмотрел записи. Старк остался стоять. Он не мог придумать, что бы такое предпринять, чтобы этот мальчишка не трясся так сильно, и поэтому решил подождать.
– Самых крупных алмазов в мире существовало несколько. И это понятно, потому что ни один из них в свое время не избежал обработки. Другое дело – Камень Менестреля, если вы имеете в виду именно его.
Он вопросительно посмотрел на Мэтью.
– Я не знаю, что имею в виду. Расскажи все, что узнал, – сказал Мэтью.
– Но это звучит совершенно нелепо.
– Не беспокойся. Если это не то, что мне нужно, я буду копать дальше.
– Хорошо. Есть мнение, что самый крупный и таинственный алмаз в мире – это Камень Менестреля.
– Есть мнение?
– Именно так. Никто никогда не решался утверждать, что он существует на самом деле. О нем говорят вот уже четыре или пять столетий, и есть ряд неподтвержденных описаний камня. Но существует он или нет – сказать об этом со всей определенностью невозможно, и, насколько я понял, так и должно быть. Его загадка – это часть легенды, а в легенде говорится, что существование Менестреля доказать нельзя. То есть, каким бы большим ни был алмаз, который на сегодняшний день признают самым крупным, люди все равно будут задумываться о том, нет ли другого, еще крупней.
– И это Менестрель.
– Точно.
– Все это звучит как бред сумасшедшего, Зиглер.
– Знаю. Но Менестрель, благодаря своей тайне, становится символом. Говорят, что хранители Менестреля никогда не обработают его – в память о тех, кто подвергался гонениям и испытал на себе людскую ненависть. Другими словами, он служит напоминанием о том, что нет ничего более ценного, чем человеческая жизнь, и я задумался, что он может из себя представлять после обработки, какие бриллианты могут из него получиться. Утверждают, что он ценен не только размерами, но и прозрачностью – прозрачностью льда.
– Что это такое?
– Это самая высокая оценка для алмаза; так характеризуют алмазы, чистота и прозрачность которых приближается к абсолютным. Если Менестрель действительно существует и если его когда-нибудь найдут и обработают, то он будет стоить миллионы. Несколько столетий предпринимались бесчисленные попытки напасть на след этого камня, но Менестреля как не было, так нет и поныне. А те материалы, которые я прочел о нем, однозначно говорят о нем как о легенде.
Но Старк уже лихорадочно думал о другом. Интересно, от кого Сэм Райдер собирался откупиться за эти миллионы? Ведь Сэм изрядный болван, и с него станется начать охоту за мифическим алмазом. Конечно, Проныра был тогда прав.
– Черт, – буркнул он и вздохнул. – Ладно, Зиглер, спасибо. Что-нибудь выяснил по второму вопросу?
– Это было значительно проще, – сказал Зиглер. Он если и не успокоился, то явно немного расслабился. – Рахель Штайн приехала из Амстердама. Она происходила из старинного рода алмазных огранщиков. Ее семья была уничтожена во время фашистского геноцида. Выжили только она и ее брат Абрахам. Довольно страшные данные. Я собрал много сведений о ее жизни в Штатах, но вас особенно интересовали ее нидерландские связи, да? Об этом у меня не так уж много. Большую часть войны их укрывала у себя одна голландская семья, но в последние месяцы войны их обнаружили и отправили в концлагерь. Как я и говорил, подробностей тут немного. Что касается Джулианы Фолл, в библиотеке есть толстая папка с материалами о ней.
– Ну, еще бы, – заметил Старк.
– Вы мне сказали, что она голландка по линии матери, а девичья фамилия матери Пеперкэмп. Она выросла в Амстердаме. О ней была только одна заметка, в которой сообщалось о ее кондитерской. Я пошел дальше и проверил всех Пеперкэмпов. Вы не поверите, но есть огранщик алмазов по фамилии Пеперкэмп.
Здесь Пеперкэмп, там Пеперкэмп.
– Продолжай.
– Сведений о последних годах его жизни почти нет. Он начинал в Амстердаме, после Второй мировой войны переехал в Антверпен. Из его рук вышло несколько знаменитых крупных бриллиантов, в том числе «Дыхание ангела», который сейчас находится в Смитсоне. Он – последний огранщик из рода Пеперкэмпов, которые занялись этим ремеслом, по всей видимости, в шестнадцатом веке, когда в Антверпен и Лиссабон, спасаясь от Инквизиции, хлынули еврейские торговцы алмазами. Эти города раньше держали первенство в производстве бриллиантов.
– А Катарина или Джулиана Фолл там не упоминаются?
– Нет, но это не удивительно. Большинство материалов были опубликованы, когда Джулиана была совсем ребенком.
– А Хендрик де Гир?
– Нет. О нем я не смог ничего найти.
– Есть какая-нибудь связь между этим Джоханнесом Пеперкэмпом и Джулианой, или Катариной Фолл, или Рахель Штайн?
– Может и есть, но я ничего не обнаружил.
– О'кей. Спасибо, Аарон. Я тебе очень благодарен.
Зиглер просиял.
– Фелди по-прежнему ничего не говорить?
– Ни в коем случае.
Мэтью отправился пить кофе – дрянной, но горячий – и просидел в кафетерии час, болтая с репортерами о последнем хоккейном матче, когда «Кэпс» играли с «Брюйнз» у себя дома и проиграли в третьем периоде. Он вдруг спросил себя, ходила ли Джулиана Фолл хотя бы раз на хоккей? Они могли бы сходить вместе, и ей представилась бы возможность сыграть на органе национальный гимн. Да уж, тут ее репутации точно пришел бы конец. Что такое Д. Д. Пеппер по сравнению с этим? Интересно, она хоть представляет себе, как выглядит хоккейная площадка? Вряд ли. Ей хоть раз довелось попробовать хотдог из ларька? И вообще, ела она когда-нибудь хотдоги? Наверное, называет их «сосисками».
Он лениво прошел за добавкой, еще раз наполнил свою чашку и направился обратно в отдел.
На его столе звонил телефон. Он снял трубку.
– Да.
– О, я вас застала.
Он сразу узнал этот плавный голос и плюхнулся в кресло.
– Мне называть вас Джулианой или Д. Д.?
– Обычно меня называют мисс Фолл.
– Все еще сердимся, а?
– Это не относится к делу. Почему вы не сказали мне, что Рахель Штайн погибла?
– Потому что вы спросили бы меня: «Какая Рахель?». Я вам описал ее, если помните, а вы сказали, что не знаете. И я не думал, что есть смысл рассказывать вам о ее гибели.
– Вы пытались поймать меня на удочку, – сказала Джулиана. – Кроме того, вы все равно не поверили мне.
– Не поверил.
– Возможно, я сказала бы вам больше, если бы вы были откровенны со мной.
Он усмехнулся.
– Я мог бы адресовать вам ваши же слова. Хотите поговорить сейчас?
– Мне нечего сказать.
– Тогда зачем вы позвонили?
– Я лишь раз встретилась с Рахель Штайн, но я… Ну, я хочу узнать побольше об этом деле, вокруг которого вы ходите.
– Зачем?
Он слышал, как она глубоко вдохнула, сдерживая себя.
Да, он здорово раздражает ее.
– Из любопытства, полагаю, – холодно ответила она.
– Это интереснее, чем красить волосы в фиолетовый цвет, надевать странные наряды и играть джаз? Джулиана Фолл, я понимаю, вам скучно, но мне-то есть чем заняться, и я не собираюсь развлекать вас. И потом…
Он подумал и не стал договаривать.
– Вам известно что-нибудь о том, почему в субботу Рахель Штайн была с сенатором Райдером? – спросила она. Ее голос был ледяным, надменным и очень подозрительным.
– Мне нет, а вам?
– Разумеется, нет. Вы знакомы с сенатором Райдером, не так ли? Зачем вы приходили на концерт?
– Я люблю музыку, – признался Старк. Эта женщина играет с ним в кошки-мышки. Но играть это одно, а думать, что он выложит ей все, – совершенно другое. Он разозлился. – Позвольте и мне кое о чем спросить вас, мисс Фолл. Вы имеете какое-нибудь отношение к огранщику алмазов по имени Джоханнес Пеперкэмп?
На другом конце провода повисло молчание. Мэтью откинулся в кресле, прислушиваясь. Наконец она сказала – еще более холодно, надменно и подозрительно:
– Почему вы спрашиваете?
– Из любопытства, наверное, – передразнив ее, ответил он.
Он зашел слишком далеко. Джулиана обозвала его мерзавцем и бросила трубку. Он запомнил ее номер, когда был у нее дома, и потянулся к телефону, чтобы перезвонить. Но остановился. Чем это ты занимаешься? Джулиана Фолл не может иметь отношения к делу, в которое вовлечены Отис Рэймонд и Сэм Райдер. Она пианистка. Пусть развлекается, пряча Д. Д. Пеппер от Шаджи и Джулиану Фолл от Лэна Везеролла.
Он надел куртку и пошел домой.
Вильгельмина Пеперкэмп собрала множество глиняных горшков и чистила их в своей крохотной кухоньке, не замечая ослепительного света утреннего зимнего солнца, лившегося в окно. Квартира располагалась на первом этаже реконструированного дома семнадцатого века в Дельфшейвене; здесь она и прожила последние сорок лет. Этот район оправдывал свое название Дельфской Гавани: самый тихий и живописный уголок Роттердама, из немногочисленных местечек, не пострадавших от немецких бомбардировок 1940 года. Новостройки Роттердама были также неплохи – красивые, оживленные и удобные. Но Вильгельмина всегда любила именно булыжные мостовые и старинные, многовековые дома Дельфшейвена.
Когда зазвонил телефон, ее руки были мокрыми по локоть. Она только-только начала справляться с плесенью, въевшейся в стенки одного из горшков, и подумала было не подходить к телефону, но ей звонили так редко, что она решила все же подойти. Ворча под нос, она положила жесткую проволочную щетку, вытерла руки о фартук и сняла трубку.
– Да?
– Вилли…
Она сразу узнала этот мягкий, жалобный голос.
– Катарина, что случилось? Чем ты расстроена?
– Извини, Вилли, я совсем не хотела, чтобы ты это почувствовала…
– Ничего, – прервав ее, ответила Вильгельмина. Она говорила на голландском, а Катарина привычно отвечала по-английски, словно ей не приходилось разговаривать на своем родном языке. Обычно Вильгельмина не упускала возможности уколоть сестру за то, что та окончательно превратилась в американку. Но сейчас она сдержалась. Катарина звонила редко и практически никогда не делилась своими тревогами, и Вильгельмина тоже заговорила на превосходном английском.
– В чем дело, Катарина?
– Рахель… Вилли, погибла Рахель Штайн. Наши газеты сообщили об этом.
Рахель. Даже через столько лет, подумала Вильгельмина, я все еще вижу ее веселое крохотное личико. У нее были такие выразительные глаза, но они совсем не тронули того полицейского. Ублюдок, все они ублюдки. Нацисты, голландские нацисты. В них было столько ненависти. Тот офицер избивал Рахель ногами, как собаку, а потом уволок. Забрал и ее, Вильгельмину, но это неважно. Главное, что ей не удалось уберечь Рахель.
Сейчас она мертва.
Вильгельмина потянулась за льняным полотенцем и, прижав телефонную трубку плечом к уху, вытерла мокрые по локоть руки. Она посмотрела на них – они покраснели и огрубели от работы и старости. Они никогда не были красивыми, и сама она никогда не блистала красотой. Но это не беспокоило ее, она знала, что у нее есть другие достоинства.
– Вилли!
– Я слушаю.
Ее глаза оставались сухими. Она не плакала много, очень много лет, хотя и потеряла множество друзей. Это худшее, что несла с собой старость. Она медленно опустилась на стул рядом со столом, на котором выстроилось полдюжины уже вычищенных глиняных горшков.
– Мне очень жаль, что пришлось сообщить тебе так неожиданно, – сказала Катарина. – Ты, должно быть, потрясена.
– Как она погибла?
– Она поскользнулась на льду. Утверждают, что это несчастный случай.
Вильгельмина мгновенно насторожилась.
– У тебя есть какие-то сомнения?
– Не знаю. Я не знаю, что и подумать.
– Расскажи мне все, Катарина.
Катарина сбивчиво рассказала обо всем с того самого момента, как они с Рахель пили чай в ее кондитерской и та попросила подтвердить ее рассказ сенатору Райдеру. Лицо Вильгельмины оставалось невозмутимо-спокойным, она не давала воли своим чувствам, хотя ее сейчас никто не видел. С той самой зимы 1944 года, которую они запомнили как Hongerwinter – Голодную зиму, они с Катариной ни разу не говорили о Хендрике де Гире и даже не упоминали его имени. В этом не было необходимости. Никто из них не сможет забыть этого человека, хотя Вильгельмина, например, старалась.
– Может быть, я зря тревожусь, – продолжала Катарина. – Но ничего не могу с собой поделать. У нас уже поздно, а мне никак не заснуть. Сегодня вечером ко мне в магазин приходила Джулиана. Она задавала так много вопросов. Спрашивала о Хендрике. Я не стала разговаривать с ней, мне… Вилли, ну разве я могу рассказать ей об этом? Ее это не касается! Я не могу допустить, чтобы это затронуло еще и ее!
– Ты никогда не рассказывала ей об Амстердаме? – спросила Вильгельмина. Она не хотела, чтобы ее слова прозвучали как обвинение, но сама почувствовала скрывавшийся в них укор. И Катарина, разумеется, услышит его.
– Нет, не рассказывала. Вилли, не тебе решать, что мне говорить моей дочери, а чего не говорить. Это касается только нас двоих.
– Ты сама позвонила мне, – спокойно напомнила Вильгельмина, не обращая внимания на возмущение сестры.
– Да, сама! Я подумала… Сейчас уже не помню, что я подумала. Наверное, решила, что должна сообщить тебе о Рахель. А может, надеялась, что ты сумеешь помочь. – Катарина помолчала и горько засмеялась. – Все как всегда, правда? Ничего не изменилось. Ох, Вилли, я не в упрек тебе. Знаешь, ведь я тоже ничуть не изменилась. Когда что-то неладно, то кому мне позвонить? Конечно, своей старшей сестре. Мне нужно, чтобы ты была сильной, Вилли, я жду от тебя именно этого, так же как ты ждешь, что я как обычно испугаюсь и сделаю все по-твоему.
– Да ладно тебе, – сказала Вильгельмина, вдруг почувствовав усталость. У Катарины есть Адриан, у Джулианы – музыка, у Джоханнеса – алмазы. А что есть у нее? Только горшки с цветами. Ну и ладно, она не станет плакать. С нее хватит и цветов.
– Наверное, я веду себя глупо, – сказала Катарина. Вильгельмина слышала учащенное, прерывистое дыхание сестры и почувствовала, что Катарина не решается еще что-то сказать ей. Слишком часто она слышала от старшей сестры, что ведет себя глупо. – Когда я увидела Хендрика в Линкольн-центре, я сначала подумала было, что воображение разыгралось.
– А раньше с тобой бывало такое?
– Нет. Ну что ты!
А с Вильгельминой случалось.
– Так странно было снова увидеть его, – продолжала Катарина, немного успокоившись. – Он такой же, как прежде.
Вильгельмина фыркнула.
– А ты что, думала, он станет другим?
– Да нет. Мне… Не хочется верить, что он имеет какое-то отношение к смерти Рахель. Наверное, все-таки это был несчастный случай.
– Может быть.
– Я не боюсь, Вилли. Я не хочу, чтобы ты так подумала. А если даже боюсь, то не за себя.
– За Джулиану?
– Да.
Вильгельмина не смогла сдержать улыбки, подумав о том, что сестра наивна по-прежнему.
– Катарина, перестань. Хендрик никогда и пальцем не тронет Джулиану.
– Ты говоришь об этом с такой уверенностью.
– Да, я уверена. Неужели ты не понимаешь? Джулиана твоя дочь. Ни тебе, ни ей он не причинит вреда.
Катарина едва не вскрикнула от удивления, не веря своим ушам.
– Но мне-то он навредил!
– Ну, он так не считает. Хендрик де Гир уверен, что спасал тебя. А по-другому он не захочет и не сможет думать.
– Вилли…
Руки Вильгельмины дрожали, но она не хотела признаться, что от волнения. Это годы, успокоила она себя.
– Позвони, если узнаешь что-нибудь еще, – сказала она в трубку.
– А что мне делать с Джулианой?
– На твоем месте я бы все ей рассказала.
– Нет.
– Это если бы я была на твоем месте. А тебе… как это у вас говорится? – нужно залечь на дно. Ничего не предпринимай. Джулиана скоро перестанет задавать вопросы. Сейчас, когда Рахель мертва и ему ничего не угрожает, Хендрик должен исчезнуть. Он это умеет.
– Ты действительно считаешь, что он исчезнет?
– А почему бы и нет?
– Потому что в субботу он был в Линкольн-центре. Если бы он собирался исчезнуть, разве появился бы он там?
Нет, подумала Вильгельмина, если это он убил Рахель Штайн. Но Хендрик никогда не будет убивать сам. В этом Катарина права, решила Вильгельмина.
– Катарина, тебе ничего не остается делать, как только забыть о том, что ты видела Хендрика. Если, конечно, ты не захочешь продолжить дело Рахель.
– Но как? Неужели мне нужно начать охоту на него?
– На этот вопрос ты должна ответить сама. Я не смогу решить за тебя.
– Мне пора заканчивать, а то я разбужу Адриана.
– Ты не рассказала ему о случившемся?
– Конечно, нет. До свидания, Вилли.
Вильгельмина была поражена, но сказала «до свидания» и повесила трубку. Она приготовила себе кофе, забыв о цветочных горшках, оставленных в раковине. Хендрик де Гир. Она тешила себя надеждой, что он мертв, хотя никогда до конца не могла в это поверить. Она взяла свой кофе, прошла в гостиную, села в кресло и стала смотреть в окно на живописную узкую улочку. Она совсем забыла про бегонии, что стояли на подоконнике. Теперь они заболеют и погибнут. Может быть, это знак.
– Ну и пусть, – сказала она вслух, привыкнув за многие годы одиночества разговаривать сама с собой. – Они уже старые, им пора умирать.
Джоханнес Пеперкэмп стоял на палубе старого траулера и всматривался в деловитое оживление амстердамской гавани. Было раннее утро, свежее и очень прохладное. Дряхлое судно насквозь провоняло рыбой и машинным маслом. Он вспомнил, как в детстве, подхватив грипп, несколько дней лежал в постели и мечтал о том, что вырастет и станет моряком. А потом пошел на поправку, и как-то раз отец присел рядом с ним и рассказал ему легенду о Камне Менестреля. С того дня в его душе поселились другие мечты. Благодаря Менестрелю, алмазы и традиции рода Пеперкэмпов стали для Джоханнеса чем-то реальным, тревожа своей тайной воображение мальчика. Сейчас, когда прошло столько лет, он уже не испытывал того детского волнения, а очарование тайны куда-то пропало. Алмазы стали его работой. Они обеспечивали его существование. И не более того.
Он стоял на палубе с самого рассвета, глядя, как город постепенно проступает в утренней дымке навстречу новому дню. С тех пор как умерла Анна, он ни разу не был в Амстердаме. Для них обоих этот город был связан с мучительными воспоминаниями. Но она захотела, чтобы ее останки были погребены в Jodenhoek – еврейском районе Амстердама, и он исполнил ее волю. В шестнадцатом веке тысячи евреев переехали в Амстердам, который тогда славился терпимостью и религиозной свободой. Они привезли с собой бриллианты и свое знание драгоценных камней. Это были преимущественно испанские и португальские евреи, бежавшие от преследований из Лиссабона и Антверпена; именно благодаря их бриллиантовым капиталам, в Нидерландах была основана Ост-Индская Компания, и Амстердам смог наладить регулярные связи с Индией и стать главным портовым городом, через который в Европу поступали алмазы. Нидерланды вступили в пору своего расцвета и на время стали первой морской державой мира.
В 1940 году, нарушив нейтралитет Нидерландов, сюда пришли нацисты. Они принесли с собой нетерпимость и посеяли вражду, но первоначальное сопротивление голландцев нацистскому правлению было мощным и открытым. После «черной субботы», выпавшей на 22 февраля 1941 года, Амстердам забастовал. Тогда, во время облавы пострадало четыреста евреев, многие из которых были зверски избиты и вывезены, чтобы потом умереть от «пневмонии». Забастовку поддержали другие города – Заандам, Хаарлем, Хилверсум. Рейхскоммиссар Артур Зайс-Инкворт, венский адвокат, обосновавший аншлюс Австрии Третьим Рейхом, был взбешен. Его реакция не заставила себя долго ждать, а его приспешники проявили невиданную жестокость, и забастовка была подавлена. Сопротивление ушло в подполье. До весны 1945 года, когда союзные войска освободили страну, семьдесят пять процентов еврейского населения страны – около ста тысяч человек – было уничтожено.
Анна оказалась в числе тех немногих, кому удалось остаться в живых. По крайней мере, какая-то часть ее души уцелела.
Непрошеные слезы затуманили взгляд старого ювелира. Они были так счастливы перед войной! И даже после войны – ведь им удалось сберечь друг друга. Он почувствовал усталость. Калейдоскоп образов прошлого кружился перед ним, и он не замечал порывов свежего утреннего ветра. Наверное, Вильгельмина была права: тогда, в Амстердаме, ему следовало убить Хендрика де Гира – у него была такая возможность. Но он не мог поверить в то, что Хендрик действительно предал их. Вильгельмина говорила брату, что тот чересчур сентиментален. И в этом она, наверное, тоже права. Но ведь Хендрик был его другом.
Хендрик, Хендрик… Ну почему?!
Джоханнес поморгал, чтобы ушли непрошеные слезы, и вспомнил племянницу – она такая молодая, красивая, талантливая. После их встречи в Дельфшейвене семь лет назад он всего дважды виделся с нею. Но встречи были краткими, и никто из них ни словом не обмолвился о Камне Менестреля.
«Зачем я отдал ей его», подумал Джоханнес. Ему стало стыдно. Тогда, остро переживая недавнюю потерю жены, он почувствовал, что стареет, и мысль о том, что Менестрель попадет в чужие руки, не давала ему покоя. Он решил, что обязан передать легендарный алмаз Джулиане и предоставить ей самой определить его дальнейшую судьбу. Возможно, он просто струсил тогда. Сорок лет тому назад Катарина умоляла его выбросить камень в море. Она с первого взгляда возненавидела этот алмаз. И будет ненавидеть его всегда. Традиции рода Пеперкэмпов для нее ничего не значат. Амстердам заставил ее забыть обязанности семьи. Амстердам и предательство Хендрика де Гира.
Наверное, нужно было послушаться ее.
Он почувствовал, что на палубе есть кто-то еще, но не оглянулся и не шевельнулся. Хендрик слишком долго не беспокоил его. В конце концов, Джоханнес старый человек, и что де Гир может ему сделать? Джоханнесу приходила в голову мысль броситься в ледяную воду, но он понимал, что его самоубийство ничего не изменит. Хендрик все равно будет искать дороги, ведущие к Менестрелю. Он отправится к сестрам… И в конце концов – к Джулиане. Нет, самое большее, что мог сейчас сделать Джоханнес, это тянуть время и постараться дать понять остальным, в каком он трудном положении. Тогда они смогут догадаться, что происходит, и принять меры предосторожности. Сейчас он впервые оценил осторожный и подозрительный склад ума старшей из сестер. Вильгельмина должна понять, в чем дело. И тогда она будет действовать.
Значит, остается только ждать, подумал он и открыто посмотрел в холодные глаза Хендрика де Гира.
– Ты выглядишь усталым, Джоханнес, – сказал Голландец.
Старик пожал плечами.
– Я уже стар и быстро устаю.
– Джоханнес, я знаю тебя, может быть, лучше, чем ты сам. – Хендрик натянул шапку на уши. Джоханнес, несмотря на пронизывающий ветер, был с непокрытой головой и без перчаток. – Ты не хочешь сдаваться. Ты все еще думаешь, что найдешь выход.
Джоханнес отвернулся и посмотрел на море. О чем тут было говорить? Хендрик действительно знал его.
– У нас нет выхода. – Голос Голландца был на удивление спокойным. – Мы с тобой снова меж двух огней, как и прежде.
– Это ты был между двух огней, Хендрик, – ответил Джоханнес, зная, что бывший друг говорит сейчас о тех временах, когда голландцы пытались оставаться нейтральными перед лицом германской агрессии, так, как это им удалось в Первую мировую войну. – Я с самого начала был против нацистов. Я никогда не юлил. А ты, Хендрик, всегда думал только о себе.
– Может быть, ты и прав. – В его тоне не было самобичевания, а только согласие и смирение. – Но это ничего не меняет. Ты прекрасно понимаешь, что мне недостаточно просто получить Менестреля в свои руки. Тебе придется также и обработать его. И тут ты говоришь себе: «Ага, вот он, мой шанс. Надавлю чуть больше, чем нужно, сделаю неправильную огранку, и он станет совершенно никчемным». И ты полагаешь, что на этом все закончится. Э-э, нет, Джоханнес. Ты правильно заметил, я делаю это не для себя. Я бы скорее убил тебя и смылся, а потом как-нибудь возместил себе эту потерю. Ты прекрасно знаешь, что я поступил бы именно так. Но люди, на которых я работаю, другие. Они привыкли мстить, и они этого так не оставят.
Джоханнес презрительно усмехнулся.
– Меня это не касается.
– Касается, Джоханнес. Подумай о своих сестрах. Подумай о племяннице.
Джоханнес повернулся и внимательно посмотрел на человека, которого, когда-то считал самым верным другом; и неожиданно, вопреки всему происходящему, в его душе что-то дрогнуло. Почему Хендрик стал таким? Он смотрел в его постаревшее лицо – загрубевшая кожа, коричневые пятна, глубокие морщины, дряблые мышцы; он разглядел эти отметины старости, хотя они и не были столь явными, как у других семидесятилетних. Но видеть следы прожитых лет на лице Хендрика, того самого Хендрика, который всегда в памяти Джоханнеса оставался сильным и ловким, было просто невероятно. Это напомнило ему о том, как давно был Амстердам, о том, каким молодым был тогда Хендрик. Джоханнес вдруг задумался: может, все они требовали от Хендрика слишком многого? Нет. Ему не может быть оправдания. Были другие, гораздо моложе Хендрика, от которых требовали еще большего.
– А ты, Хендрик? – спросил Джоханнес. – Ты подумал о них?
– Да. Тогда, в Антверпене, ты понял, что я блефую. Ты знаешь, что я никогда не смогу причинить им вреда. Если бы я был так же жесток, как те люди, на которых я работаю последние сорок лет, то обошелся бы без вас. Менестрель уже давно был бы в моих руках. А теперь я вынужден доставать его для других. Но не это меня волнует. Я действительно думаю о твоих сестрах и о твоей племяннице. И о тебе, друг мой.
– И ты как всегда считаешь, что все будет по-твоему? Ты оптимист. Но еще и эгоист. Ты ни перед чем не остановишься, когда дело коснется твоей собственной шкуры.
Их взгляды на секунду встретились, и Джоханнесу показалось, что в холодных голубых глазах Голландца мелькнуло сомнение, но Хендрик отвел взгляд и сказал с прежней твердостью:
– Джоханнес, пойми, у меня нет выбора.
– Ошибаешься, Хендрик. Просто ты свой выбор уже сделал.
– Слушай, ведь ты сам тогда рассказал мне о Менестреле. И я хранил твой секрет все эти годы после Амстердама. Ах, какое это имеет значение? Джоханнес, достань мне камень. Обработай его. Остальное я сделаю сам. Если ты поможешь мне, то ни с Вильгельминой, ни с Катариной, ни с Джулианой ничего не случится. Я обещаю тебе.
– Однажды я поверил твоим обещаниям. – Старик отвернулся от Голландца, даже не взглянув на него. – Больше не поверю никогда.
– Катарине придется туже, чем Вилли или Джулиане, – тихо заговорил Хендрик, стоя рядом с Джоханнесом и глядя на город, в котором они родились. Амстердам, расположенный так же низко, как Венеция, был построен на сваях. Они вместе играли на его каналах, когда были мальчишками. – Джулиана пианистка, она все время на виду, и в этом ее защита. А более стойкого человека, чем Вилли, мне не приходилось встречать. Она сможет постоять за себя. Но Катарине не уберечься. Ты сглупил, Джоханнес, отдав ей алмаз в Амстердаме.
– Она сама так захотела.
– Но она же была ребенком! Она не могла ничего понимать!
– Не нужно недооценивать ее, – возразил Джоханнес, но сам неожиданно почувствовал отчаяние в своих словах. И невыносимую муку. Он больше никогда не увидит сестру. Он знал это.
Они долго стояли молча.
– По большому счету, ты прав. Я в первую очередь думаю о себе, – наконец произнес Хендрик. – Я всегда был таким.
– Не всегда, Хендрик.
– Нет, Джоханнес, всегда. Когда мы были мальчишками, ты не обращал на это внимания. Тогда это не имело значения, никому не приносило вреда. Маленький голубоглазый Хендрик со светлой, кудрявой головкой. Я был безобидным. Но во время войны ты понял, что я из себя представляю. Я знаю, ты не доверяешь мне – и, видит Бог, у тебя есть на то причины, – но сейчас ты должен мне поверить. – Он взял старика за локоть и развернул его к себе. – Понимаешь, Джоханнес? Должен. Я повторяю: если ты сделаешь так, как я говорю, если мы будем действовать быстро, то с твоими сестрами и племянницей ничего не случится.
– Ты обещаешь?
В словах Джоханнеса не было надежды, а только сарказм и усталость. Хендрик де Гир никогда не изменится.
– Ты должен достать мне Менестреля.
– Почему бы тебе не сказать этим людям, что я выбросил его в море?
– Потому что в это не поверят. Менестрель открывает слишком значительные возможности, чтобы они смогли так просто поверить, что он уплыл у них из рук. Джоханнес, пойми наконец, я говорю правду.
Джоханнес равнодушно пожал худыми плечами. Он чувствовал, как пронизывающий ветер пробрался сквозь куртку и рубашку до его старых костей. Он никогда так не мерз. Глядя вдаль, туда, где на горизонте поднимался город, Джоханнес сказал:
– Он там, в Амстердаме. Нам нужно будет только зайти в банк, открыть сейф, и я возьму его. Я уже говорил тебе.
– Надеюсь, что так и произойдет, – произнес Хендрик. На мгновение Джоханнесу послышалась усталость в его словах, и он спросил себя, может, он все-таки ошибается. Наверное, Хендрик тоже устал от препирательств, от воспоминаний, от несчастий и ненависти. Достаточно ли этого, чтобы простить его? Нет, подумал Джоханнес, всему виной моя сентиментальность; не надо приписывать Хендрику свои взгляды и слабости. Хендрик де Гир не знает усталости, играя с людскими жизнями только ради собственной выгоды. Он не устает верить в свое могущество, верить, что может впутать в свои расчеты друзей, подвергая их опасности, верить, что все произойдет так, как он того желает.
– Верь мне, друг, – мягко сказал Хендрик.
Раньше он был другом. Теперь стал наемником и начал стареть.
Он ушел с палубы так же незаметно, как и появился.
Джоханнес был рад, что остался один. Продолжая смотреть на воду, он перевел взгляд на запад, в сторону моря, подумал о его бесконечности, и на душе у него стало спокойно.
Сидя в грязной каюте, Хендрик де Гир пил хороший голландский джин – jenever – прямо из горлышка. Ему нравилось пить одному, и он частенько так делал. Он никогда не питал особого пристрастия к алкоголю, это было бы слишком опасно при его образе жизни. Конечно, случались дни, когда он шел на поводу своих слабостей, но обычно как в выпивке, так и в любом другом деле он не терял самоконтроля. Он точно знал, сколько может выпить, не подвергая себя опасности.
