Текст книги "Огонь Менестреля"
Автор книги: Анна (Энн) Харрелл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)
– Вы знаете, кто стоит за всем этим, да?
Она произнесла это, едва дыша, в голосе звучали возбуждение и испуг, и Старк понял, что если скажет еще слово, она появится на пороге его дома, и ей будет угрожать такая опасность, какой она еще не знала. Он почти видел, как пылают сейчас ее холодные зеленые глаза. Проклятье! Он должен найти Блоха! Но поможет ли это делу? Если Старк вдруг как чертик выскочит перед Блохом, то тем самым он может подвергнуть Проныру еще большей опасности. Проклятый Райдер…
– Я не могу сейчас разговаривать, – сказал он. – Прошу вас, поберегите себя.
– Значит, не скажете? – И опять она превратилась в холодную, упрямую леди. – Вы сейчас в Вашингтоне, не так ли?
– Подумайте о себе. Почему бы вам не съездить в Вермонт?
Она бросила трубку.
Катарина сидела в спальне и смотрела через окно на залитую праздничными огнями Парк-авеню. Слезы струились по ее лицу, и она не утирала их. Она унеслась мыслями в далекие времена, на сорок лет назад, к тому – последнему – Рождеству, которое она встретила с отцом и матерью в Амстердаме. Она была еще девчонкой, но на ней уже лежали все заботы по дому. Она готовилась к празднику несколько недель, собирая по крохам продукты, чтобы испечь speculaas и appelbeignets. Хендрик принес ей ром и какао. Они устроили настоящий пир! Даже Джоханнес в тот раз был с ними – такой высокий и мужественный, и Анна – красивая и грустная. Джоханнес значился в черных списках, среди людей, которых должны были отправить в нацистские трудовые лагеря, и поэтому скрывался – он был onderduiker; а Анне как еврейке, вышедшей замуж за не еврея, полагалось пройти стерилизацию. Она отказалась и тоже скрывалась от властей. Вся ее семья – родители и младшие сестры – была депортирована годом раньше, и официальных сообщений об их местонахождении не поступало. А слухи были так ужасны, что верить им не хотелось.
Но в то Рождество, позабыв о многом, они радовались и смеялись, а потом Катарина отправила с Вильгельминой сладости для Рахель и Абрахама. Их мать, обычно сдержанная в проявлении чувств и скупая на похвалу, в тот раз нежно обняла дочерей и сказала, что они прекрасные девушки. Хендрик тогда согласился с этим и, улучив момент, когда на них никто не смотрел, поцеловал Катарину в щеку. Она так покраснела! Даже спустя несколько часов ее лицо все еще пылало. Хендрику тогда было двадцать пять; он был героем подпольного сопротивления, и все обожали его.
Катарина вытерла слезы и пожалела о том, что рядом сейчас нет ее матери. Ей самой скоро стукнет шестьдесят; она уже старше, чем была мать. И все равно она так нуждается в ее суровой любви, она помнит, как любила всплакнуть, уткнувшись в ее мягкие колени или прижавшись к ее сильному плечу.
Ты не должна винить себя, милая Катарина…
– Ох, мама! – воскликнула она, охваченная страхом и сомнениями. После разговора с Вильгельминой она так и не решила для себя, что сейчас нужно делать, и в поисках ответа на мучившие ее вопросы только смотрела в окно – на зимнее небо, на серые дома, на Рождественские огни – и не находила решения. Если бы ты была со мной, мама! Ты бы сказала, что мне делать!
Она вытерла лицо и отвернулась от окна. Перед глазами вдруг – как будто это было только вчера – встала картина из прошлого: ее маленькая дочка с косичками и в грязных башмачках, которая взобралась на табурет, стоявший у рояля; и Катарине неожиданно так сильно захотелось оказаться сейчас там, взять девочку на руки и прижаться к ней. Просто прижаться.
Ты должна быть сильной, Катарина. Так говорила ее мать. Ты должна быть сильной.
Она пошла к Адриану. Было уже поздно, но он сидел в библиотеке с книгой в руках.
– Адриан, – позвала она, стараясь говорить небрежно-безразличным тоном. Но сердце никак не отпускала сосущая боль. – Адриан… Скажи мне, Джулиана не просила тебя помочь ей зарегистрировать сейф на свое имя?
Он поднял голову и посмотрел на жену. В его глазах была нежность. Он не мог не заметить, что она расстроена. Он чувствовал, что Катарину после недавнего концерта Джулианы в Линкольн-центре все время что-то терзает, но не стал ее ни о чем расспрашивать. Раньше он нередко говорил, что хочет знать о ней все. То есть все, что она сочтет нужным рассказать ему. Он дал ей понять, что принимает и уважает ее скрытную натуру. Он смирился с тем, что у жены есть нечто такое, о чем он никогда не узнает. Конечно, всему виной семейные традиции и война, выпавшая на ее юность. Она была тогда достаточно взрослой, чтобы запомнить все ужасы, но слишком молодой для того, чтобы понять их.
– А разве она собиралась завести себе сейф? – спросил он, внимательно глядя на жену.
Катарина пожала плечами и почувствовала, какое сильное напряжение понадобилось ей, чтобы этот жест выглядел естественным. Жизнь была такой безоблачной. Муж, ребенок, прекрасная квартира, вдоволь еды и одежды. Она так долго не сталкивалась с трудностями.
– У Джулианы очень много ценностей, – запинаясь, сказала она. – Я просто удивляюсь ей. Может, стоило бы подумать о сейфе.
Адриан вздохнул, и она увидела в его глазах покорность. Ему тоже сейчас не хотелось никаких объяснений.
– Я могу поговорить с ней, если хочешь.
– Пожалуйста, поговори.
– Ты идешь спать? – спросил он.
На самом деле ему хотелось ненавязчиво узнать, удастся ли ей уснуть этой ночью, так как после визита Рахель Катарину мучила бессонница. Адриан всячески старался угодить жене, но даже после занятий любовью сон не шел к ней, она лежала, глядя в потолок, и не могла заснуть.
– Да, я скоро ложусь, – ответила она.
В ее голосе звучала любовь. Любовь, которой не нужны лишние слова и простительны недомолвки. Но в голове лихорадочно крутились вопросы. Если Менестрель у Джулианы, как она поступит с ним? Что делать мне?
Да, мама, я знаю, подумала она. Я должна быть сильной.
После звонка Мэтью Джулиана закрыла рояль. Она не смогла снова вернуться в состояние творческого подъема. Сидя у окна и завороженно глядя вдаль, она в который раз спрашивала себя, не рассказать ли ей кому-нибудь о Камне Менестреля. И в этот момент в квартиру, невнятно бормоча что-то себе под нос по-голландски, ворвалась тетя Вилли.
– С вами все в порядке? – спросила Джулиана, поднимаясь с дивана.
– Конечно. За мной опять следили, но это неважно. Нет ли у тебя случайно бинокля?
– Есть. И именно случайно. Обычно он у меня в Вермонте, я люблю там смотреть на птиц, но, как назло, не могу распознать очень многих, даже обычных воробьев, и поэтому…
Тетя Вилли раздраженно прошипела:
– Достанешь ты его, наконец?
– Зачем?
– Ох!
– Ладно-ладно, сейчас.
С большим трудом откопав бинокль в выдвижном ящике стола в библиотеке, она вернулась в гостиную и застала там тетю Вилли, прилипшую к оконному стеклу и напряженно всматривающуюся в Западную Централ-парк-авеню.
– Я знаю, это был он, – сказала она. Джулиана протянула ей бинокль.
– Кто «он»?
– Хендрик де Гир. – Вильгельмина, приставив к глазам бинокль, быстро осмотрела улицу и с выражением отвращения на лице вернула его Джулиане. – Я так и думала, он уже ушел.
– Он был там? Но зачем ему…
– Видимо, у него имеются на то свои резоны. Я уверена. У него они есть всегда.
– Тетя Вилли, мне бы хотелось побольше узнать об этом человеке. Он предал вас и маму во время войны. Но каким образом? Что именно он сделал? И зачем он приходил сюда? В конце концов, если он болтается у меня под окнами…
– Я устала, – заявила Вильгельмина и зевнула. – И иду спать. Думаю, тебе тоже пора ложиться. Рано утром тебе придется отправиться в Вашингтон.
Джулиана тяжело вздохнула и ничего не ответила. Уж лучше иметь дело с Мэтью Старком, чем с Вильгельминой Пеперкэмп.
После неожиданного вторжения Старка Райдер отчаянно пытался успокоиться. С него градом катился пот. Он стекал по лицу, по спине, под мышками. Мокрая рубашка прилипла к телу. Опять Райдер почувствовал, как его охватывает нерешительность. Его колотила дрожь. Боже мой! Неужели Старку известно все? У него участилось дыхание, но постепенно, призвав всю выдержку, он немного пришел в себя и направился наверх, где, встав под душ, смыл с себя липкий пот страха. Этот визит Старка, пытался он убедить себя, ничего не значит.
Чувствуя себя уже несколько лучше, он надел фланелевый халат и спустился в кабинет. Достав бутылку шотландского виски, он устроился в кресле перед мраморным камином. Потягивая виски и глядя на пламя, Райдер мысленно унесся в прошлое. Прошло двадцать лет. Неужели это было так давно? Он и сейчас совершенно отчетливо помнил каждое мгновение того ужасного, трагического дня, мог детально восстановить все разговоры, все события. Он сделал глоток, и жидкость показалась ему кислой – точно такой же кислый вкус во рту он ощутил, когда осознал, что вертолет, который он направил на посадку в обстреливаемую зону, вот-вот приземлится.
Он помнил, как в голове пронеслась мысль: незачем волноваться, вертолетом управляет Мэтью Старк. Стальной Парень отлетал уже год без одного месяца. Он побывал в разных переделках и был награжден Крестом Летчика. Бойцы чувствовали себя увереннее, когда Старк прикрывал их десант.
Задание было простым и безопасным – доставить подкрепление для взвода. Взвод находился вне зоны обстрела, и командовал им лейтенант Сэмюэль Райдер. Ничто не предвещало неожиданностей. Но зона вдруг стала опасной, а Старку никто не сообщил об этом. Он узнал, только когда было уже слишком поздно, и по ним уже вели огонь.
– Никто не виноват, – пробормотал Райдер в тишине кабинета. – Это война. Могло случиться все что угодно.
Райдер был командиром, но он тогда так перепугался, что поначалу даже не заметил, как вертолет расстреливают с земли. «Челнок» упал.
Тут даже Мэтью Старк не мог ничего сделать.
Райдер помнил крики – он и теперь слышал их в ночных кошмарах. Он бросился к ребятам – но слишком поздно… И до сих пор он чувствовал на своем плече холодную ладонь Отиса Рэймонда. Вертолетный стрелок отшвырнул его в сторону, и лейтенанта миновали пули АК-47, которые изрешетили тогда парней его взвода.
Всех их подобрали и доставили в лагерь ребята-спасатели. Райдер как командир взвода не раз лицом к лицу сталкивался с вьетнамскими «конгами» и солдатами НВА, но не испытывал такого страха, как тогда, глядя в глаза Мэтью Старка. Молодое, решительное лицо Стального Парня было бесстрастным, он просто посмотрел на Райдера своими черными глазами и не произнес ни слова.
Старшие офицеры наседали на него и требовали объяснить, что, черт побери, произошло, но Старк не оправдывался и никого не обвинял. Он чувствовал ответственность за вертолет и за людей, которые были у него на борту. Это он был пилотом, а не кто-то другой.
«Нас сбили, – сказал он. – Там шел бой».
Райдер подозревал, что на самом деле это событие потрясло Старка так же, как и всех остальных, и потом убедился в правоте своих подозрений. Через месяц Старк должен был уехать домой, но не сделал этого, а продлил срок службы. Он летал некоторое время на «кобрах», потом пересел на разведывательные вертолеты – ОН-6А и «Loach». Он вошел в состав «розовой» бригады, чья стратегия была нехитрой и очень эффективной. Первым летел «Loach» – охотник, который вызывал огонь на себя, чтобы обнаружить местонахождение противника. А затем за дело принималась новенькая «кобра» АН-1G, поливая противника автоматным огнем. Работа была очень опасной, особенно для охотников; разведчики несли огромные потери. Но им уже не приходилось перевозить людей. Мэтью Старк и военспец Отис Рэймонд, продолжавший летать со своим кумиром, выжили.
Сэм Райдер, который к тому времени уже вернулся домой, во Флориду, надеялся, что они погибнут.
Он наполнил бокал виски и отогнал воспоминания. Он научился хорошо справляться с неприятными воспоминаниями. Он забудет о Старке с Пронырой и отделается от Филиппа Блоха. Неважно, знает Мэтью что-нибудь или нет, все равно он ничего не сможет доказать, а значит, писать ему не о чем. Он обязан будет все хорошенько проверить, прежде чем публиковать что-то о Сэме Райдере, – раз уж их связывают такие отношения, без доказательств ему никто не поверит. И не хочет же Старк, чтобы его обвинили в желании отомстить.
Все обойдется. Единственное, что сейчас действительно нужно Райдеру, это чтобы Блох получил Камень Менестреля. Тогда он наконец угомонится и оставит Сэма в покое.
Блох должен получить Менестреля.
А как он достанет его? Но ты же назвал ему всех Пеперкэмпов. Он найдет их. Он найдет Джулиану.
– Джулиана.
Он едва слышно выдохнул это имя. Ну почему он никак не перестанет думать о ней? Нельзя впутывать ее в эту историю; она не имеет отношения к Менестрелю. У Блоха нет причин беспокоить девушку.
Если только он не считает, что камень находится у нее. Он не успокоится до тех пор, пока лично не убедится, что у нее нет алмаза. Пока не убедится, что его нет ни у кого из Пеперкэмпов, в том числе и у Джулианы.
Райдер глубоко вздохнул, залпом опрокинул в рот остатки виски и медленно проглотил. Остается надеяться только, что Блох сначала проверит мать и тетку и кто-нибудь из них выведет его на Менестреля.
И вообще, Райдер не обязан отвечать за действия Блоха.
Он налил себе еще виски и, прихватив с собой бокал, отправился в постель.
Глава 18
Катарина тяжело опустила пластмассовое ведро на тротуар перед своей кондитерской. Прямо на тапочки выплеснулась горячая мыльная вода, но она не обратила на это внимания. Было очень рано – едва рассвело – и холодно. Она бросила щетку в ведро и опустилась на колени. От этой процедуры, которая превратилась в настоящий ритуал, ее плотные вельветовые брюки на коленях изрядно потерлись. Старая, если не сказать архаичная, голландская привычка. Адриан с Джулианой подшучивали над Катариной и говорили, что тротуар перед ее кондитерской единственное чистое место во всем Нью-Йорке. Ее дважды пытались даже привлечь к ответственности за столь странную инициативу. И все же Катарина была убеждена, что чистый тротуар помогает бизнесу. Пусть ее старания и не приносят денег сами по себе. Зато в Нью-Йорке никогда, кроме как ранним утром, не бывает так тихо. И у нее есть возможность спокойно поразмышлять. Помечтать. Вспомнить.
Но сегодня на улице было холодно, она работала быстро и неистово, стараясь не думать, не мечтать, не вспоминать.
Рахель… Сенатор Райдер… Джулиана… Вильгельмина… Джоханнес. Бог мой! Что же происходит в этом мире?
Опять…
Несмотря на собачий холод и ранний час, когда только воры и молочники отправляются на работу, он уже стоял на своем месте на другой стороне улицы и смотрел на нее, ничуть не смущаясь тем, что она его видит. Это был молодой человек с приятным, смуглым лицом, среднего роста, одетый так, чтобы нисколько не выделяться на благопристойном фоне общего достатка, царившем в этом районе. Сегодня на нем были вельветовые брюки и мерлушковая куртка. Он выглядел усталым и продрогшим, и ей вдруг пришла в голову сумасшедшая мысль подойти и пригласить его на чашку кофе. Но она вспомнила, какими юными и невинными порой казались нацисты и люди из «Зеленой Полиции», и остановила себя.
Сзади послышался смешок – мягкий и такой знакомый, что она замерла. Ей подумалось, что это игра воображения. Именно этот смех слышался ей, когда она мечтала или вспоминала дни юности, – столь короткой и столь далекой – каждое мгновение которой запечатлелось в памяти, и чем отчетливее, тем более сладостно-горьким оно было.
Хендрик…
Но смех раздался снова. Катарина, опустив щетку в ведро, обернулась. Она тут же принялась поправлять русые, тронутые сединой, волосы, пыталась убрать выбившиеся, пряди за уши, забыв о тяжелых резиновых перчатках, что были на руках. От холода у нее покраснел нос. Она взглянула в теплые голубые глаза Хендрика де Гира, и годы прожитой жизни как будто растаяли. Она не замечала ни глубоких морщин, ни отметин времени на его лице. Перед ней снова стоял решительный, смелый, молодой мужчина – каким он был когда-то. По крайней мере, для нее.
– Все-таки ты поразительная чистюля, – сейчас он говорил по-английски, – даже для голландки.
– Это у меня от матери. – Ее голос был хриплым и неестественным от напряжения и нахлынувшей грусти. То была грусть по несостоявшемуся прошлому. Она тоже говорила на английском. Этот язык вернул ее к настоящему.
– Ты же помнишь, мать все силы отдавала работе в Сопротивлении и всегда была очень занята. Я была младшей, но дом держался на мне. У меня поначалу не получалось вести хозяйство, но мать относилась ко мне очень требовательно, и я быстро всему научилась. Если она обнаруживала на рубашке непришитую пуговицу, то отрывала остальные, и мне приходилось начинать все сначала.
Хендрик опять засмеялся, и на этот раз она заметила морщины вокруг его глаз.
– Она всегда напоминала мне Вильгельмину, – сказал он.
Вильгельмина. Да, она всегда походила на мать. Обе были упрямыми, прямолинейными и скрытными, но по-своему любили ее. Реалистки. Так они называли себя. Может, это и было правдой. Они первыми поняли, что из себя представляет Хендрик.
Наваждение ушло, Катарина поднялась на ноги. Хендрик де Гир никогда не был ни решительным, ни смелым, а ее юность канула в прошлое. Она пошатнулась. Рядом был Хендрик, как будто вышедший из воспоминаний. Ноги затекли от долгой работы на коленках, а ведь она совсем не молодая. С того самого дня, когда она увидела его в Линкольн-центре, Катарина знала, что в конце концов он придет к ней. Может быть, даже ждала этого.
Хендрик подхватил ее под локоть и помог подняться. Она стояла рядом с ним на широкой, пустынной Медисон-авеню, и порывистый ветер трепал их волосы. У Катарины закружилась голова, и вдруг, без всякой причины, она вспомнила о булочках с корицей, которые собиралась испечь сегодня – у нее был старинный и очень хороший рецепт. Интересно, удастся ли ей когда-нибудь воспользоваться им?
– Что ты здесь делаешь? – тихо спросила она.
Он улыбнулся, задержав руку на ее локте. Сквозь старый, плотный рыбацкий свитер она чувствовала прикосновение его пальцев. Он всегда был очень крепким. И таким сильным. Даже сейчас, когда жизнь его клонилась к закату, в сомнительной кепке и какой-то нелепой куртке горохового цвета, он казался красивым и очень надежным. Если бы только она не знала его лучше.
Он сказал:
– Мне хотелось увидеть тебя.
– Да. – Она смотрела в сторону, в пустоту. – Рахель…
– Мне очень жаль, что ее не стало.
– Ты ведь знал, что она выдвигает обвинения против тебя.
Он кивнул, хотя Катарина и не ждала от него согласия.
– Рахель хотела отомстить мне, Катарина.
– Нет, Хендрик. – Она отодвинулась, и его рука неловко осталась висеть в воздухе. – Она хотела, чтобы свершилось правосудие.
Казалось, его больно ударили эти слова.
– Тогда, в Амстердаме, я должен был сделать это, чтобы спасти тебя…
– Чтобы спастись самому! Ты считаешь, я должна разделить с тобой эту вину, Хендрик? Но я не хочу.
И все-таки она постоянно ощущала ее.
– Катарина, тогда было очень сложное время. – Он говорил с ней, как с ребенком. – И что сделано, то сделано. Прошлое уже ушло.
– Нет, не ушло. Ни для кого из нас. И не уйдет никогда, Хендрик. – Ее глаза сверкали, и в них не было прощения. – Это ты убил Рахель?
– Нет! – Он ужаснулся так, словно никогда не слышал ничего более страшного. – Нет, Катарина! Я не смог бы сделать этого.
– Даже чтобы спасти себя? – спросила она с презрением. Но тут ее вдруг охватила усталость – и печаль. – Ох, Хендрик, прошу тебя – уходи. Исчезни. Зачем ты появился?
Он покачал головой.
– Я уже пытался исчезнуть. И разум говорит мне о том же, но сердце подсказывает обратное. Катарина, люди, с которыми я имею дело, узнали про Камень Менестреля. Они хотят получить его и не остановятся ни перед чем. Поверь мне, моя дорогая, я хорошо знаю этих мерзавцев. – Он помолчал, его глаза светились нежностью, какой трудно было ожидать от человека, за плечами которого была такая неприкаянная, суровая жизнь. – Я хочу уберечь тебя. Позволь мне сделать это. А потом я постараюсь убедить их, что Менестреля не существует.
Катарина отчаянно заморгала, пытаясь справиться со слезами, но они все-таки хлынули из глаз, высыхая на холодном ветру. Она хотела вытереть их, но вспомнила о перчатках и, сняв их, уронила на тротуар. Руки страшно дрожали. Боже мой, подумала она, ну когда же они перестанут? Ей казалось, они дрожат с того самого дня, когда после сорокалетней разлуки в ее кондитерской появилась Рахель.
Камень Менестреля… Будь он проклят!
– Нет, – наконец сдавленно прошептала она. – Ты хочешь спасти меня и заставить страдать других. Я не допущу этого!
– Я могу уберечь всех.
– Ну да, как ты сделал в Амстердаме.
Она чуть не рыдала, но все-таки слова ее были пропитаны сарказмом.
– Катарина, выслушай меня. Я обещаю тебе – ни с тобой, ни с твоей дочерью, ни с Вильгельминой ничего не случится.
– А как же Джоханнес? Ведь это ты повез его в Амстердам? Да? Ты вымогал у него этот проклятый алмаз. Ох, Хендрик, Хендрик! Ты никогда не изменишься!
– У него было больное сердце. И я ничем не мог помочь. – Он взял ее руки в свои и стиснул их. Она удивилась тому, какими теплыми оказались его ладони. – Почему ты не веришь мне?
– Хендрик, пожалуйста, не надо. – Ее голос дрогнул. Катарина сердилась на себя за свои слезы; она надеялась, что он изменился, что между ними не встанет прошлое и Амстердам. – Я не могу еще раз поверить тебе.
Его ранили ее слова, но он словно ожидал этой оплеухи и даже как будто обрадовался такому обороту событий. Его оптимизм, который привлекал и отталкивал одновременно, его несокрушимая самоуверенность взяли верх, и он с самым серьезным видом сказал:
– Я могу положить конец всему этому, Катарина. Если ты скажешь мне, где Менестрель…
– Нет! – Она уперлась ему в грудь и оттолкнула. – Будь ты проклят, Хендрик! Нет! Даже если бы я знала, то никогда не сказала бы тебе. Менестрель умер вместе с Джоханнесом. А теперь уходи. Ради всего святого, Хендрик, уходи!
– Катарина…
Она тряхнула головой, сопротивляясь желанию убежать. Вилли и мать – те никогда не убежали бы. Она должна защитить Джулиану. Катарина заставила себя посмотреть Хендрику прямо в глаза – в эти честные и в то же время лживые глаза.
– Значит так, Хендрик. Во что бы ты ни вляпался на этот раз, не смей впутывать мою дочь. Если ты хоть пальцем тронешь Джулиану – если кто-нибудь из твоих людей тронет ее – я вам этого не спущу. Я найду вас. Если ты умрешь раньше меня, то я найду тебя и в аду.
Хендрик сглотнул и облизнул пересохшие губы.
– Милая моя Катарина. Ты ненавидишь меня, – прошептал он.
– Нет, Хендрик. – Она чувствовала себя совершенно разбитой. – Этого не было никогда.
Она стремительно прошла мимо него, опрокинув ведро с водой, вбежала в кондитерскую и, захлопнув за собой дверь, задвинула тяжелый засов. Скрежет железа гулко прозвучал в тишине магазина.
Хендрик де Гир стоял в луже грязной воды и смотрел на дверь. Его лицо не выражало никаких чувств. Катарина с самого начала была настроена враждебно, она думает, что он остался все тем же беспечным, трусливым эгоистом, каким был в Амстердаме. Разве может она после всего, что он сделал тогда, испытывать хоть каплю сострадания к нему? Все осталось по-прежнему. И Хендрик, и Катарина, и их прошлое.
Катарина видела в окно, как он нагнулся, поставил ведро и подобрал одну из резиновых перчаток. Он прижал ее к губам. Катарина едва не закричала, когда он приблизился к дверям. Но он только повесил перчатку на дверную ручку. Хендрик развернулся и медленно пошел по Медисон-авеню. Один.
Джулиана переоделась в Д. Д. Пеппер, чтобы спокойно добраться до аэропорта, а затем, в дамской комнате в редакции «Газетт», снова стала Джулианой. Сложив одежду Д. Д. в бумажный пакет и оставив его под раковиной, она прошла в отдел новостей. На ней был габардиновый костюм шоколадного цвета, на шее – шарф, волосы убраны. Она полагала, что ее можно узнать, пусть даже это и не имеет сейчас значения. Какой-то репортер показал ей стол Мэтью, за которым никого не было. Она прошла к столу и присела на стул, стоявший рядом. Кинув взгляд на бумаги и газетные вырезки, она сразу же заметила некрологи Рахель Штайн и дяди и помрачнела.
К ней подошла высокая женщина в очках и поинтересовалась, что ей нужно. Джулиана представилась.
– А я Элис Фелдон, – сказала женщина, оглядывая ее. – Значит, вы – та самая пианистка Старка.
Джулиана поморщилась.
– Когда он должен прийти?
– Мне об этом известно ровно столько же, сколько и вам.
– Я должна увидеться с ним. Я… У меня есть информация для него. Уверена, что она будет ему интересна.
– Вы так думаете? – Она взяла со стола клочок бумаги и карандаш, черкнула что-то и протянула Джулиане. – Тут его домашний телефон и адрес. Решайте сами, что вам делать.
И Элис Фелдон прошествовала к своему столу. Джулиана взялась за трубку телефона, но передумала и не стала набирать номер. Что она скажет Мэтью, когда он ответит? Я хотела узнать, когда вы придете на работу. Он спросит – зачем, а она скажет – ну, потому что я вас тут дожидаюсь. А он скажет – ну и дожидайтесь дальше.
Девушка сунула бумажку с адресом в карман и вызвала такси.
Оставив на улице своего человека, Филипп Блох стоял на ступеньках элегантного дома и ухмылялся в лицо бывшему командиру взвода.
– Привет, Сэм.
– Блох? Что ты здесь делаешь? – Сэм Райдер побледнел. – Я думал, мы договорились, что ты не будешь появляться в Вашингтоне. Ради Бога, заходи скорее.
– Успокойся, Сэм.
Блох вошел в уютный холл. В одной руке у него была пластиковая коробка с фруктовым салатом, в другой – пластмассовая вилка, с помощью которой он отправил в рот кусок дыни. Когда-то он не выпускал изо рта сигареты. А сейчас довольствовался фруктами, орехами и семечками. Иногда он чувствовал, что начинает походить на белку.
Он был в хорошем расположении духа.
– Я обожаю округ Колумбия. Правда, за те деньги, которые я заплатил тут за поганый салат, я мог бы купить целый чемодан дынь.
Райдер ощетинился.
– Мы можем поговорить в кабинете, но вряд ли стоит затягивать эту встречу, сержант.
– Как скажешь.
Блох последовал за сенатором в кабинет, располагавшийся в глубине дома. Они прошли через изысканную столовую, выполненную в духе времен королевы Анны. Сержант узнал этот стиль, так как многие годы видел похожий столовый гарнитур на картинке – это была репродукция Этана Аллэна, которой его мать украсила холодильник. Она мечтала, что когда-нибудь и в ее столовой будет стоять такая же мебель, сама мало веря в это. Никто из их домочадцев не только не мог позволить себе такую роскошь, но и вовсе не интересовался причудами матери. Вам всем на все плевать – так говаривала его мать. Она уже старая сейчас, и, наверное, до сих пор держит эту чертову картинку на своем холодильнике.
Обстановка же кабинета вообще не вызвала у Блоха никаких эмоций – кабинет не напомнил ему ничего, кроме, разве что, какого-нибудь борделя. Восточный ковер, покрывающий паркет – по всей видимости, из дерева вишни, – кожаные кресла и низкий диван, медные светильники, мужские безделушки, картины с изображением лошадей. На старинном бюро стояла фотография в рамке, с которой улыбался Сэмми, одетый в лейтенантскую форму и с крестом на груди. Но, пожалуй, единственное, за что ему стоило дать награду, как считал Блох, так это за то, что он в срок демобилизовался и не сгубил еще больше людей. А рамка-то, заметил сержант, серебряная, и серебро, похоже, высшей пробы.
– Чудно, чудно, – похвалил он, оглядывая комнату. – Примерно так, как я ожидал.
– Давай к делу.
Райдер нервным жестом указал на кожаное кресло, и они сели. Блох уже успел управиться со своим салатом.
– У меня для тебя две новости, – в прежнем дружелюбном тоне заговорил Блох. Все-таки его люди хорошо работают и вовремя докладывают ему. Он чувствовал себя уверенно, он знал, что владеет ситуацией. – Первое. Один из моих людей сегодня утром заметил Хендрика де Гира у кондитерской Катарины Фолл. Голландец не вышел из игры. Вчера вечером мы пытались отделаться от него…
– Ради Бога! Не надо мне ничего рассказывать!
– А что такое? Твой дом прослушивается, да? Сэмми, Сэмми. Расслабься. Как бы то ни было, я думаю, де Гир теперь сам пытается заполучить алмаз. Это плохо. И второе. Ты прекрасно знаешь, что Мэтью Старк не оставит нас в покое. Мои люди сказали, что он был у тебя…
– Что?
– Пойми, лейтенант, я должен быть в курсе событий.
– Ты следил за мной?
– Не будь таким щепетильным. Да, следил – для твоего же спокойствия и для своего. И перестань перебивать меня. Я предполагаю, что ты пока ничего не рассказал ему, но если он будет копать, то мне уже не придется пачкать руки – Старк сам с удовольствием вымажет тебя в грязи.
– Де Гир – пьяница, а у Старка нет ничего конкретного. Не обращай на них внимания. Сержант, мне кажется, тебе пора уже смотреть на вещи реально. Идея с Камнем Менестреля был недурна, но дело не выгорело. Нужно забыть о нем.
– Сэмми, Сэмми, – сказал Блох, всем своим видом показывая, как глубоко он разочарован. – Ты так легко сдаешься. Мы ведь даже пока не начали искать этот камень.
– Только не мы, сержант. – Райдер подался вперед, но в нем говорил скорее ужас, чем решимость. – Я больше не участвую в этом. Я уже сказал тебе, я не могу.
– Я знаю, ведь ты же сенатор. Похвально, похвально. Но я просто думал оказать тебе любезность и рассказать, что я задумал. О'кей? Ты достаешь алмаз раньше меня или даешь мне человека, который сможет сделать это. И тогда мы в расчете. Ты, же знаешь, у меня есть обязательства, кредиторы обложили меня со всех сторон. Ты ведь не хочешь, чтобы я навечно засел во Флориде, не так ли? Вот и помоги мне выбраться оттуда. – Он ухмыльнулся и сложил вилку и коробку из под салата на сервировочный столик. – Но если ты не можешь, то я рассчитываю еще очень и очень долго греметь костями у тебя за спиной.
– Сержант, ты поступаешь нечестно. – Райдер едва не задохнулся. – Если бы не я, ты вообще не узнал бы о Камне Менестреля. Я говорил – нет никаких гарантий, что он существует на самом деле. И не стоит рисковать ни тебе, ни мне.
– Мне нужен алмаз, – перебил его Блох. – И я достану его, лейтенант, – с твоей помощью или без нее.
Райдер тяжело дышал, его ужаснули намерения сержанта. Блох видел, как бывший командир взвода лихорадочно ищет возможность выйти из дела, отстраниться от событий, которые сам же спровоцировал, так чтобы потом полностью отрицать хоть какую-то причастность к ним. Сотни раз о сержант сталкивался с таким отношением к жизни.
– Я ничего не могу сделать, – сказал сенатор.
– Да можешь, Сэм, можешь. – Блох встал, довольный и уверенный. – Ты же Золотой парень, Сэмми. Ты сделаешь все, что угодно.
