Текст книги "Огонь Менестреля"
Автор книги: Анна (Энн) Харрелл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)
Дом Мэтью – скромный, но добротный – удивил Джулиану, но она вспомнила о «Горячей зоне». Ничего странного, ведь этот темноволосый, циничный репортер написал когда-то книгу, ставшую бестселлером, а Джулиана чуть не забыла об этом. Она напомнила себе, что нужно зайти в книжный магазин и купить ее. В конце концов, он же побывал на ее концерте. Он приходил из-за Сэмюэля Райдера, сказала она себе, а не ради тебя.
Подойдя к крыльцу, она замедлила шаг. Крыльцо выходило прямо на тротуар, никакого наружного дворика не было. Узкая, усаженная деревьями улица смотрелась по-европейски живописно, и Джулиана подумала, что тете Вилли здесь понравилось бы. Сегодня за завтраком старушка вспылила из-за того, что племянница пользуется немецкой кофеваркой, и Джулиане пришлось прочесть ей лекцию о западногерманской демократии, об ошибочности тезиса коллективной вины, рассказать о множестве чудесных немцев, которых она встречала за свою жизнь. Но тетя Вилли только проворчала: «Что ты знаешь о жизни?»
Действительно, что? Она не нашлась что ответить.
Она уже ступила на крыльцо, но тут, откуда-то сзади возникли двое парней. Она замерла, а затем повернулась лихорадочно соображая, куда бежать. Бежать было некуда, разве что внутрь дома. Но деревянная, покрытая лаком дверь была плотно закрыта. Джулиана стояла на второй ступеньке и чувствовала, что ей не хватает воздуха. Один из парней был смуглым, коренастым, крепким, другой – кудрявым и очень худым. Оба молодые. Вместо пальто на них были толстые свитера, шляпы и перчатки отсутствовали.
– Извините, – заговорила Джулиана, – я, должно быть, ошиблась адресом.
– Как вас зовут? – спросил смуглолицый.
– Д. Д.
– Что такое Д. Д.?
– Д. Д. Пеппер. – Она пожалела, что рядом нет Лэна или хотя бы Шаджи с его японским мечом. – Мне нужно идти.
– Вы ищете Мэтью Старка?
– Кого?
– Держу пари, эта куколка в его вкусе.
– Не имею ни малейшего представления, о ком…
Она осеклась; и смуглолицый улыбнулся. Улыбка его была вызывающе презрительной как у вооруженного человека. Но пистолет вытащил кудрявый. Джулиана ничего не смыслила в оружии, но одно знала точно – ей не нравится стоять под дулом пистолета.
– Мы хотим, чтобы ты кое-что передала Старку.
Говорил опять смуглолицый, и она перевела взгляд на него, чтобы не видеть пистолета.
– Хорошо, – сказала девушка, с отвращением почувствовав, как сдавленно прозвучал ее голос.
Он придвинулся вплотную, так что Джулиана ощущала его дыхание и видела красные прожилки на белках глаз.
– Скажи ему, чтобы он ушел с дороги, – отчетливо произнося каждое слово, приказал парень. – Скажи, что так велит Фил Блох.
Она кивнула.
– Я передам.
– Повтори, что я сказал.
Она провела много лет за сольфеджио и зубрежкой бесчисленных музыкальных произведений и могла воспроизвести на слух все, что угодно.
– Скажи ему, чтобы ушел с дороги… Скажи, что так велит Фил Блох.
– Отлично.
Она ждала, когда парни уйдут, но они стояли, разглядывая ее, а она раздумывала, что лучше – попытаться убежать от них или скрыться в доме. Но у нее нет ключа, она не знает, заперта ли дверь и дома ли сейчас Мэтью. Может, он уже ушел в «Газетт»?
Смуглолицый неожиданно замахнулся.
– Нет!
Но тяжелая рука все же обрушилась на нее. Его кулак скользнул по виску, Джулиана пошатнулась и отлетела к решетке из кованого железа. Острая боль пронзила плечо, и она схватилась за него рукой, но парень перехватил руку и заломил ее за спину. Она уже не обращала внимания на жгучую боль в плече. Он крепко стискивал ее запястье. Только не сломайте мне руку… Боже милостивый, не допусти этого!
– Я просто хотел, чтобы он это хорошенько прочувствовал. Сержант не любит шутить.
И парень отпустил ее.
Девушка молча лежала на ступенях дома и даже не пыталась поднять голову. Ей не хотелось видеть их. Ей уже было все равно, куда они идут и что делают.
Моя рука…
Дура, хватит скулить о своей руке! Скажи спасибо, что эти скоты не убили тебя!
Она бережно взялась за запястье, похолодев от ужаса, рассмотрела синяк. Серьезных повреждений не было. Джулиана закрыла глаза. Ее охватила дрожь. Боль в плече немного стихла. Все в порядке, сказала она себе, с тобой все в порядке.
А как же Мэтью? Может, они добрались и до него?
Она услышала, как за спиной открылась дверь. Она испуганно обернулась и увидела Старка. Он кинулся к ней и бережно поднял. Девушка испытала облегчение, почувствовав тепло его сильного тела.
– Все в порядке, Джулиана, – сказал он.
– Все в порядке? Вы говорите, в порядке? – Она оттолкнула его, сообразив, что он действительно не пострадал, по-прежнему крепок и самоуверен, но нисколько не рад видеть ее. – Да нет же, черт побери! Совсем даже не в порядке!
Старк прищурился, оглядывая ее своими темными глазами. Она тяжело дышала и смотрела на него испуганным, но сердитым взглядом.
– Хорошо, что вы не пострадали.
– По большому счету – по самому большому – нет, не пострадала. Но уж конечно, не благодаря вам. Интересно, а чем вы занимались, пока я беседовала с этими подлецами? Любовались на меня в окошко?
– Совершенно верно.
– Я очень польщена. – И тут она заметила его оружие. Такую большую, отвратительную штуку. – У вас был пистолет? Боже мой! Что же вы тянули? Ждали, когда они разобьют мне голову?
– Мне не хотелось начинать пальбу, пока в этом не было необходимости.
– Не было необходимости?
– Если бы началась перестрелка, то вас могли бы задеть.
– О-о!
– Вы не хотите войти?
Она уже немного остыла.
– Если вы не возражаете.
Он вошел в дом первым. Она проследовала за ним. Они оказались в светлой кухне с белыми шкафчиками и белыми занавесками на окнах, выходящих на террасу. Там, на холодном кирпичном полу ютились два горшка с засохшими цветами. Тетю Вилли хватил бы удар. У окна стоял сосновый стол, заваленный старыми газетами. Джулиана успела разглядеть «Пост», «Тайме», «Кристиан сайнс монитор». Самыми свежими были номера «Мотор трэнд». В мойке высилась гора немытой посуды, а на кухонном столике стояли две пустые бутылки из-под пива.
– Дать вам лед? – спросил Старк.
Она помотала головой. Голова все еще болела, но могло быть и хуже.
– Вы знаете этих людей?
– Лично – нет.
– Они велели передать вам слова Фила Блоха. Кажется, они называли его сержантом. Вы были с ним во Вьетнаме?
Мэтью достал из холодильника две бутылки пива, открыл их, протянул одну ей, из другой отхлебнул сам и сел.
– Видите ли, я всю жизнь прожила в Нью-Йорке, но меня никогда не оскорбляли, никогда не грабили, мне никогда всерьез не угрожали.
– Потому что вы – девушка богатая.
– Обеспеченная. Я знаю и побогаче.
– Выпейте пива, Джулиана.
– Обычно я не… – Она, не договорив, вздохнула и попробовала пиво. Джулиана знала, что «Сэм Адамс» считается хорошей маркой, но он все равно показался ей просто пивом. – Меня удивляет ваше спокойствие. Только что на пороге вашего дома на меня напали, а вас, похоже, это нисколько не взволновало.
– Потому что эти ребята оказали мне неплохую услугу.
– То есть?
Ни один мускул не дрогнул на его лице.
– Может, хоть после этого случая ваша глупенькая головка, станет немного соображать.
Джулиана надулась.
– Что, не нравится, когда называют вещи своими именами? – резко засмеялся Старк. – Единственный ребенок в семье, богатая молодая женщина, талантливая пианистка. Вы не знаете, что такое грязь под ногтями, вам никогда не приходилось страдать или выслушивать гадости.
– Послушайте, вы, наглая, бесчувственная фифа, – тихим ровным голосом заговорила она. – Что вы знаете обо мне? Ничего. Так что придержите ваши замечания при себе. Меня только что избили на крыльце вашего дома. И между прочим, из-за вас.
– Вы уверены, что из-за меня?
– Да, уверена!
– Разве я вас приглашал? Вы предупредили меня о своем визите? А? Я знал, что могут быть неприятности, и предостерег вас, но вы решили бросить вызов опасности и, вместо того чтобы сидеть дома, как я вас просил, явились сюда. Так что, леди, не будем говорить о чьей-то наглости или бесчувственности.
Джулиана подумала, что достойно выдержала его нападки. Она не сжалась от страха, не убежала, не отвела взгляда, она продолжала смотреть в его потемневшие от гнева глаза. Просто сидела, слушала и даже подумывала, не ответить ли ей тем же. Но промолчала. Слишком болели плечо и запястье. А кроме того, он был прав. Она глотнула пива.
– Знаете, я выяснила про «Горячую зону». Мне рассказал Лэн. Честно признаюсь, я не читала вашу книжку и даже фильма не видела.
– А при чем тут это?
Она пропустила мимо ушей его замечание.
– Когда вышла ваша книга, а потом и фильм, у меня не было времени интересоваться чем-то за пределами мира музыки. Да и до сих пор нет. У меня по горло работы и обязательств. Я должна успевать слишком многое, да и публика очень требовательна. Мне никогда даже не приблизиться к моему идеалу музыканта. Я не горжусь тем, что я не от мира сего, и не считаю это правильным или необходимым для музыканта, я просто вынуждена думать только о своем деле.
– Джулиана, – сказал Старк, – черт возьми, какое значение это имеет сейчас? Погибли уже два человека, а вы продолжаете…
Она перебила его, сверкая гневным взглядом:
– Я прекрасно знаю, что они погибли. Вы не понимаете меня. Или не можете понять. А, может, вам все равно. Я всегда думала только о работе, не потому что хотела прославиться или добиться своего теперешнего положения. Просто меня всегда тянуло играть. Я не знаю почему. И никогда не могла этого объяснить. Сколько я себя помню, мне всегда нужна была музыка. Я никогда не представляла, что могу заниматься чем-то другим. Мое громкое имя – это результат моей отдачи, а не игра случая. Но сейчас эта потребность пропала. Хотя, нет, я неправильно выразилась. Сейчас она возникает уже не внутри меня, она идет извне. Я хочу быть частью окружающего мира.
Джулиана взглянула на Мэтью, но он молчал. Она сидела бледная и опустошенная, чувствуя, что перенервничала, и злилась на себя. Зачем она объясняется перед ним?
– Ну да ладно, хватит об этом. Я помню о Рахель Штайн и о дяде Джоханнесе, я помню о том, что случилось только что, но не могу же я прятаться у себя в квартире.
Старк сидел, откинувшись на спинку стула, вольготно закинув ногу на ногу, и не сводил с нее взгляда.
– Ну не собираетесь же вы ходить за мной по пятам? Уж лучше развлекаться, играя на пианино.
– Вы ничего не поняли! – Она взорвалась и вскочила со стула. – Я делаю это не от скуки. А потому что должна. Другого мне не дано. Лет десять назад мне, наверное, было бы плевать на все это. На вас и на всех болванов, что замешаны в этой истории. Вы могли бы поступать, как вам заблагорассудится. Я жила бы себе спокойно. Но сейчас я не могу бездействовать. Не могу уйти в сторону. И это никак не связано с моей игрой на рояле. – Она села, рассердившись сама на себя. Она уже давно не считала нужным отчитываться перед людьми. Понимают – хорошо, а нет – ну и черт с ними. Так почему же она распинается перед Мэтью Старком?
– Как бы то ни было я приехала.
– И пробудете здесь не больше пяти минут.
– Послушайте…
– Солнышко, сейчас ты как миленькая полетишь домой, в Нью-Йорк. Я сам посажу тебя в самолет.
Она сжала губы.
– Я так и думала, что мои объяснения напрасны.
Его взгляд немного смягчился.
– Нет, очень хорошо, что вы рассказали мне о себе, – сказал он. – Но это ничего не меняет. Знаете, если это вас утешит, я сказал бы, что понимаю ваши поступки даже лучше, чем надо бы. Я знаю, что это такое – думать только о своей работе. Я сам когда-то был фанатиком и тоже не потому, что хотел разбогатеть или прославиться. Просто мне хотелось выплеснуть на бумагу все, что было за душой. И я знаю, что такое быть на гребне славы и постоянно чувствовать ее бремя. Все чего-то ждут от тебя, и чертово самолюбие начинает мешать делу.
– Поэтому вы пошли работать в «Газетт»? – тихо спросила она.
Он ухмыльнулся.
– У меня же нет Д. Д. Пеппер, за которую можно спрятаться от всего на свете. – Он залпом допил пиво, поставил бутылку на стол и поднялся. – Знаете, если вы будете паинькой и не окажете сопротивления при погрузке в самолет, то по дороге в аэропорт я расскажу вам о старшем сержанте Филиппе Блохе.
Она не смогла удержаться и спросила:
– А если я не буду паинькой и закричу? Что тогда?
– Дорогая моя, – сказал он, склонившись над ней. Его лицо было так близко, что она губами чувствовала его дыхание и запах пива. – Ты действительно хочешь знать это?
Милая Катарина…
Хендрик де Гир, пошатываясь, вошел в бар на Ист-Сайд-стрит и, взобравшись на высокий табурет, заказал двойную порцию джина. Он не обращал внимания на взгляды, которые бросали в его сторону хорошо одетые посетители. Что они знают? Джин, пусть и не голландский, должен помочь ему. Сейчас сгодится любой.
Она так прекрасна. Как же я мог забыть это?
Он наполнил бокал и выпил вожделенную жидкость. Сколько же ему придется выпить, чтобы забыться? Бутылку? Или две?
Дыши, Джоханнес… Да дыши же!
Они перенесли его тело в Jodenhoek. Оставили его там – среди теней прошлого. Хендрик не прятал лица, как будто, хотел, чтобы его узнали. Ему было все равно. Но там не осталось никого, кто помнил бы Хендрика де Гира и знал о его деяниях. Слишком многих евреев не стало. Говорят, что их погибло сто тысяч. Этому можно поверить. Только на его счету было двенадцать.
Я не хотел погубить их!
Но они погибли.
Он налил себе еще джина, выпил, затем снова наполнил бокал.
Блох сам займется Менестрелем. Райдер не остановит его.
Он всегда остается в стороне. Сэмюэль Райдер – трусливое ничтожество. Он сделает все, что потребует Блох, лишь бы выкрутиться. Да у него и не будет другого выхода. Этот сенатор чем-то похож на меня, подумал Голландец. Чтобы спасти свою шкуру, он сдаст даже тех людей, которые ему дороги.
Теперь, когда Блох знает об алмазе, он не успокоится, пока не достанет его. И Райдер, если будет нужно, поможет ему. Блох уверен в этом.
Они доберутся до Катарины… До ее дочери… До Вильгельмины.
Вилли. Хитрая старая ведьма. У нее каменное сердце, и в нем нет прощения. Она всегда видела его насквозь. Какое-то время она восхищалась им. А сейчас, не задумываясь, убила бы.
Ты должен остановить Блоха. Ты знаешь его. Ты можешь сделать это.
Нет, не может. У Филиппа Блоха груды оружия и много хорошо обученных людей, пусть они даже готовы предать его при первом удобном случае. И у него есть связи с влиятельными людьми, например, с сенатором Райдером, Блох напористый, предусмотрительный, осторожный и очень опасный. Хендрик уже слишком стар, чтобы связываться с ним. Он очень устал.
А если погибнет Катарина?
Значит – погибнет.
Он вновь наполнил бокал.
Я все равно уже проклят.
В аэропорт они отправились на машине Мэтью. Это был «порше» черного цвета.
– У вас немецкая машина? – спросила Джулиана. – Тетя Вилли была бы недовольна.
Они сидели в тесной кабине спортивного автомобиля совсем близко, почти касаясь друг друга плечами. Мэтью видел, что Джулиана все еще бледна, она до сих пор не оправилась от того, что ей пришлось пережить на ступенях его дома. Он посмотрел на ее тонкие руки с коротко подстриженными ногтями, лежащие на коленях. Запястье распухло, но она отказалась ото льда, уверяя его и, как ему показалось, себя, что травма несерьезная. Он так и не рассказал ей, чего стоило ему стоять и смотреть, как два приспешника Блоха измываются над ней. Не рассказал, как в нем вскипала злость, как он удерживал себя, чтобы не кинуться на этих подонков. Они побоялись лично передать ему слова Блоха и дождались, когда у его дверей окажется невооруженная музыкантша. А она вела себя достойно.
Но вообще-то Джулиана Фолл сейчас совсем некстати. Она здорово отвлекает его.
– Почему тетя Вилли была бы недовольна? – спросил он.
– У нее пунктик насчет немцев.
– Вы уже отправили ее домой в Роттердам?
Джулиана отвернулась и, глядя в окно, заметила:
– Никто и никуда не смог бы отправить тетю Вилли.
Она посмотрела на своего спутника. Ее щеки немного порозовели.
– Знаете, Мэтью, я убеждаю себя, что если бы на вас напали у меня на пороге, я тоже настаивала бы, чтобы вы возвращались домой. Но все равно не могу понять, зачем вы занимаетесь моим делом.
– Это не только ваше дело.
Джулиана смотрела на него – холодная, умная, непредсказуемая и красивая. Мэтью спросил себя, почему он до сих пор не поцеловал ее.
Потому, осел, что ты не остановишься на поцелуе. И что из этого получится? Смотри, не теряй голову, парень. Не теряй голову.
Она холодно возразила:
– Чепуха.
– Я не хочу, чтобы вы ошивались здесь.
– За себя я привыкла решать сама.
– А-а, Вам никогда не приходилось считаться с чьим-то мнением, кроме собственного?
Она одарила собеседника своей отстраненной, загадочной улыбкой. Эта улыбка заставила его умолкнуть. Ему страстно захотелось поглубже проникнуть в ее душу. Сейчас он почувствовал, как мало знает Джулиану Фолл и как сильно хочет узнать о ней все. Он впервые понял – она полностью отдает себе отчет в том, кто она и что из себя представляет.
Ее темные глаза загадочно смеялись.
– Единственный ребенок в семье, профессия, требующая уединения, одинокая обеспеченная женщина. Все это я. Согласны? Ничего удивительного, что я привыкла поступать, как мне заблагорассудится. И кто бы говорил. Когда я уходила из отдела новостей, ваша редакторша сказала мне буквально следующее: «Передайте этому самостоятельному сукиному сыну, чтобы он хоть иногда извещал меня о своих делах». Так что мы в чем-то очень похожи.
– Нет, непохожи, – сказал он. – Я знаю, в какую грязь и кровь я влезаю. Мне это не впервой, Джулиана.
Джулиана усмехнулась.
– Почему люди, побывавшие на войне, всегда считают себя умнее тех, кто там не был?
– Интересно, сколько же человек вы знаете из «побывавших на войне»?
– Ваши представления о мире столь же ограничены, как и у тех, кто никогда не видел крови, – не сдавалась она. – Все мы основываем свои заключения, только исходя из собственных убеждений.
– О, Господи!
Она пожала округлыми плечиками и одарила его еще одной из своих холодных улыбок, но промолчала.
– Мне не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь обвинял ветеранов Вьетнама в том, что они слишком умные. Мы сражались и умирали, мы были героями и трусами. Всякое бывало на той войне, которую большинство людей ненавидело так же, как и мы. На войне, которую мы проиграли. Так что, не такие уж мы умные. А?
– Я и не говорила, что вы слишком умные. Я говорила о том, что вы считаете себя умными.
– Просто мы кое-что видели. – Он покосился на нее. – А вы, оказывается, несносная женщина, Джулиана.
– Это у меня от Пеперкэмпов. Все Фоллы очень воспитанные и деликатные. Ну ладно. Лучше расскажите мне о Филиппе Блохе и о вашем друге. У вас есть какие-нибудь сведения о нем? Кажется, его имя Проныра.
– Отис, – поправил Мэтью. Он представил себе худое лицо друга, и безнадежное отчаяние захлестнуло его. – Отис Рэймонд. Там, во Вьетнаме, мы называли ею Пронырой. От него нет никаких известий. Джулиана, я был неправ, когда сказал, будто вы будете виноваты в том, что с ним случится. Я погорячился. Мне просто хотелось сорвать на ком-нибудь злость.
– Ничего. Вокруг музыкантов постоянно происходят какие-нибудь скандалы, на них вешают всех собак. Мы к этому привыкли. Так, значит, вы, Отис Рэймонд и Филипп Блох вместе воевали во Вьетнаме?
– Мы были там в одно и то же время. Я бы не сказал, что вместе. Блох был взводным сержантом, я – пилотом вертолета, а Проныра – одним из моих стрелков. Мы доставляли людей на место сражения и вывозили оттуда!
Джулиана ждала, что он продолжит, но Мэтью молчал, и она наконец сказала:
– Вы, я вижу, не очень разговорчивы, да? Говорите только то, что вынуждены, и тут же замолкаете. Теперь мне понятно, почему вы так немного написали после «Горячей зоны». Вот когда, у вас опять появится, что сказать, – то, о чем вы не сказали еще ни в одной из ваших книг, – тогда вы и напишете. Но, похоже, не вторую «Горячую зону», пусть даже от вас ждут именно этого. И все-таки, объясните мне, пожалуйста, что делали стрелки?
– Убивали людей.
Джулиана будто споткнулась.
– Извините, если получилось невежливо, – спокойно добавил он.
– Да нет, все правильно. Я тоже не люблю, когда меня заставляют разговаривать.
– Да, я это понял.
– Я ведь ничего не знаю о Вьетнамской войне. Что-то очень туманное – какие-то кадры из фильмов, которые я вполглаза смотрела, занимаясь или играя на рояле. Еще помню, как в школе спорили о том, нужно было Америке вводить туда войска или нет. Но меня тогда гораздо больше интересовали кантаты Баха. – Ее лицо стало суровым, она не пыталась оправдываться. – Вьетнамская война – это огромный пробел в моих знаниях.
Мэтью не думал, что она может с такой прямотой говорить о себе и, уж конечно, о нем. Он весь подобрался, и когда заговорил, голос его звучал совершенно бесстрастно. Он словно рассказывал о постороннем человеке.
– В первый год службы я летал на Bell UH-1, перевозил всякую всячину. Эти вертолеты были нашими военными лошадками. Мы прозвали их челноками. А вот UH-1Cs… На тех уже имелось оружие. Это были боевые вертолеты, их мы называли «кабанами». Пилот должен был в целости и сохранности доставить людей и оружие к месту десанта и так же вывезти их оттуда. Челноки были безоружны, но летали быстрее, чем «кабаны». Рядом со мной сидел второй пилот, а в хвосте – командир экипажа и стрелок. Мы переговаривались с ними по рации. У командира и стрелка были автоматы М6-О, чтобы защищать себя, пассажиров, экипаж и вертолет. Когда мы называли зону высадки горячей, это значило, что во время высадки можно попасть под шквальный огонь противника. Мы все ходили под Богом, но стрелки были особенно уязвимы. Обычно они жили недолго.
– Но Отис Рэймонд выжил?
Мэтью смотрел вперед и не повернул головы.
– Да, выжил. Он был молодцом, а еще ему повезло. Нам обоим повезло. На второй год службы я пересел на «LOH», и он со мной. – Он взглянул на Джулиану и слегка улыбнулся. – «LOH» – это легкий разведывательный вертолет. Мы должны были вызывать огонь на себя, чтобы обнаружить противника, а затем подлетали боевые вертолеты и делали свое дело. К тому времени «Hueys» сменились «кобрами».
– Кобрами?
– Так называли вертолеты Веll-1Н. Они были напичканы всяческим оружием и действовали куда проворнее «кабанов». Все мы входили в «розовую» бригаду, которая была создана для того, чтобы при перевозке солдат уменьшить потери. Тут очень важна была слаженная работа.
Джулиана кивнула – не потому, что хорошо понимала, о чем он говорит, а для того, подумал Старк, чтобы показать, как ей все это интересно.
– А зачем вы остались на второй срок?
Он пожал плечами.
– Кто-то же должен был делать это. Мы с Пронырой воевали целый год и подумали, что неплохо знаем свое дело и можем спасти жизнь какого-нибудь новобранца.
– А вы как пилот чувствовали ответственность за тех, кто летал вместе с вами?
– Да.
– И до сих пор чувствуете себя в ответе за Отиса Рэймонда?
Он вздохнул и ничего не ответил. Что он мог сказать на это?
– Наверное, я никогда не смогу представить, через что вам пришлось пройти, – тихо сказала Джулиана, – Извините меня…
– Не надо, Джулиана. – Он посмотрел на ее бледное, прекрасное лицо. – На самом деле вам ужасно повезло.
Вильгельмина, недовольная, опустилась на стул рядом с пыльным концертным роялем в тихой гостиной племянницы. Яркое зимнее солнце било в большие окна, и она слышала шум машин на Западной Централ-Парк-авеню. Она страшно устала. Вот уже три часа, как она в поисках Камня Менестреля обшаривала каждый закоулок гигантской квартиры Джулианы. Вильгельмина никогда не видела Менестреля, но она неплохо разбиралась в алмазах и была уверена, что узнает самый крупный в мире алмаз, как только увидит его.
Но ей не удалось найти не только Менестреля, но и каких-либо признаков того, что Джулиана прячет его или хотя бы слышала о легендарном камне. Единственное, что ей удалось обнаружить, – хотя Вильгельмине это было не очень интересно – это громадный шкаф, увешанный древними платьями, и полдюжины баночек с гелями для волос разных цветов. И косметика! Вильгельмине еще не приходилось видеть такое количество краски для лица! А цвета! Она ни на секунду не поверила в то, что все это принадлежит подруге, о которой говорила Джулиана. У Джулианы слишком уединенный образ жизни. У Вильгельмины эти вещи почему-то ассоциировались с племянницей. Но как бы то ни было, это ее личное дело и совсем не должно касаться старой тетки.
И все же Вильгельмина была по-прежнему уверена, что Камень Менестреля у Джулианы. Это многое объяснило бы. И было бы логично. Поэтому старая голландка не собиралась раньше времени отступать от столь перспективной версии.
Но в любом случае, день выдался неудачным. Несмотря на мороз, у Бересфорда опять стоял человек, и Вильгельмина старалась не обращать на него внимания. Хотя, все же лучше не забывать о нем.
Она сварила себе кофе, и ей вдруг захотелось поиграть на рояле. Может, через косточки клавиш в ее старые мощи вольется жизненная сила Джулианы? Ба, сказала она себе, похоже, я здорово устала.
На пюпитре стояли открытые ноты. «Шопен: Концерт для фортепиано № 1». Вильгельмина знала, что это трудное произведение, и ей никогда не приходилось играть его. Может, попробовать сейчас, чтобы прочистить мозги?
Она очень осторожно нажала на си первой октавы, но рояль остался безмолвным.
Хендрик…
Да, все это время она думала о нем. Днем звонила Катарина и, плача в трубку, рассказала сестре о том, что видела его утром. Сейчас Вильгельмина жалела, что сдержалась и не расспросила Катарину обо всех подробностях их встречи – о том, как он выглядел, как говорил, как чувствовал себя. Обо всем.
Не то чтобы ее это очень тревожило…
– Вилли, ты врешь сама себе, – пробормотала она. – Тебя он до сих пор волнует. И всегда будет волновать.
И вдруг она почувствовала себя одинокой в этом городе, переполненном людьми. Ей стало жутко. Дома, в Роттердаме, она никогда не испытывала такого одиночества.
– Лжец, – громко и страстно сказала она. – Вильгельмина вскочила, охваченная неясным испугом, и обежала все комнаты, задергивая портьеры, проверяя, заперты ли двери и окна. Она вся дрожала. Потом включила магнитофон. Ей было все равно, что он играет. Только бы не слышать рыданий, умоляющих криков, не захлебнуться в звенящем многоголосье одиночества, захлестнувшем ее старое сердце.
Хендрик… Бог проклянет тебя!
Нет, не за то, что ты совершил, а за то, что когда-то ты вывернул мою душу.
– А вы поступаете нечестно, – заметила Джулиана, когда они с Мэтью подошли к воротам аэропорта. – Вы двуличный, несносный человек и все время дразните меня.
Он улыбнулся.
– Я вас?
– Да.
– Ну, лапушка, вы тоже не подарок.
– Я?
– Угу. Вы же продолжаете что-то скрывать от меня.
Она промолчала, и он продолжил:
– Конечно, может быть, не так уж много, а может, и наоборот. С вами очень трудно разговаривать. И все-таки, что бы вы ни скрывали, я так понимаю, мне это знать необязательно. Оно не стоит того, чтобы дальше втягивать вас в эту историю. Неважно, случайно или по чьей-то злой воле, но погибло два человека. И как мне кажется, этого вполне достаточно.
– Я все-таки думаю, что мы должны действовать вместе, – сказала она, когда объявили посадку.
– Упаси вас Бог.
– Вы не имеете права указывать мне, что делать.
– Имею, и еще какое. Я не хочу, чтобы вы крутились рядом. И не допущу этого.
Ее темные глаза сверкнули от негодования, и это одновременно обеспокоило и обрадовало его. Но ее лицо оставалось по-прежнему бледным, и припухлость на руке не спадала. Он восхищался тем, что она не желает отступиться от столь опасного дела, но не мог допустить, чтобы ее энтузиазм сбил его с толку. Если эта пианистка будет ходить за ним хвостом, то ему ни черта не удастся сделать. Кроме того, нет никакой гарантии, что она когда-нибудь расскажет ему о Камне Менестреля. Похоже, она не привыкла отвечать откровенностью на откровенность.
Он, разумеется, тоже кое о чем умолчал.
– Мэтью, послушайте, я ведь все равно, нравится вам или нет, уже вовлечена в эту историю.
– Вот я и скажу, что мне это не нравится. Садитесь в самолет, Джулиана. Езжайте домой, или в Вермонт, или идите в «Аквэриан» – да куда угодно, но только оставьте меня в покое.
– Наверное, я навещу Сэма Райдера. Может, он окажется более сговорчивым.
Ей не стоило говорить этого. Мэтью подскочил сзади и с силой развернул ее к себе. Его лицо было совсем рядом.
– И не думайте затевать игры с Райдером. – Он говорил мрачно и зло, но не повышая голоса и едва шевеля губами. – Он сожрет вас живьем.
Его тон, взгляд, цепкая хватка могли испугать кого угодно. Он знал это. Но Джулиана Фолл только слегка поморщилась.
– Какое вам дело?
– Мне есть дело.
– Не смейте приказывать мне!
– Черта с два!
Она была раздражена не меньше его – такая же вспыльчивая, независимая, привыкшая все и всегда делать по-своему. Она не умела, не хотела притворяться приятной и любезной. В ее мире это было не нужно. Как и в его. Он посмотрел на ее упрямый подбородок, красивый рот и послал все к черту. Притянув к себе, он поцеловал ее страстно и быстро – и оторвался, пока ее тепло не проникло в него.
Как он и предчувствовал, одного поцелуя оказалось недостаточно. Совсем недостаточно.
– Я не хочу организовывать твои похороны, – сказал он.
Она слегка покачнулась. Мэтью с радостью отметил, что она ошеломлена не меньше него. Но она быстро пришла в себя и приняла прежний независимый вид.
– Значит, так, да? – раздраженно заговорила она. – Вы целуете меня и посылаете к черту, как Дэйви Крокет, когда он отправлял свою подружку в Алабаму или куда там еще?
– Да, так, – ответил он.
Она оскорбленно тряхнула головой. Старк засмеялся.
– Солнышко, не надо делать вид, что тебе не понравилось. Ты же ответила на мой поцелуй.
– Просто автоматически. Точно так же, как я играю гаммы.
– Никто еще не сравнивал мои поцелуи с гаммами.
– Ну что же. – Она встала в длинную очередь на самолет до Нью-Йорка. – Если за мной и тетей Вилли опять будут следить, то теперь я точно знаю, к кому не нужно обращаться за помощью.
Густые, черные брови Мэтью сдвинулись. Он помрачнел. Господи, знать бы наверняка, когда она говорит серьезно. Ее лицо оставалось мертвенно-бледным, лишь скула заметно покраснела. О чем, черт побери, она толкует сейчас? Кто следит? Почему опять? Чушь. Просто уловка. Но тетя Вилли…
– Эта дама сейчас в Нью-Йорке?
Джулиана лишь улыбнулась и отвернулась от него. Мэтью чертыхался, но она продолжала игнорировать его. В конце концов он, проклиная все на свете, купил билет на самолет и себе, но ему пришлось пристроиться в хвост очереди, так как Джулиана не пожелала пропустить его перед собой.
