Текст книги "Огонь Менестреля"
Автор книги: Анна (Энн) Харрелл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)
Камень Менестреля у ее дочери. Катарина поняла это.
– Я остановилась у Джулианы, – спокойно сказала Вильгельмина у нее за спиной. – Я поищу у нее камень и сообщу тебе. Джоханнес мог отдать ей Менестреля в один из ее приездов, даже, может быть, в Дельфшейвене, где мы собрались все вместе. И прямо у нас под носом. Тебе он об этом не сказал, потому что ты не одобрила бы его поступок, а мне – потому что я посчитала бы своим долгом сообщить тебе.
– Почему? – хрипло спросила Катарина.
– Ты ее мать.
Катарина промолчала, она даже не оглянулась, когда Вильгельмина выходила из комнаты.
Семь лет Менестрель был у Джулианы. Семь лет! И она ни словом не обмолвилась о нем матери, которая во всем доверяет ей! Что еще известно Джулиане? На что намекнул ей Джоханнес, на какие вопросы она постоянно выпытывает у матери ответы?
– Джулиана, Джулиана, – прошептала она, – отчего ты не поговорила со мной?
Но она знала ответ.
Ты сама не позволяешь ей говорить. Она тоже, как и другие, оберегает тебя.
На улице дул холодный ветер. Джулиана поплотнее запахнула блестящую шаль и, продираясь сквозь потоки воздуха, повернула за угол. Она направлялась в «Аквэриан». В дамской комнате кондитерской она превратилась в Д. Д. Пеппер. Огромная шаль скрывала мохеровый жакет, который она не снимала в присутствии матери, под ним было черное платье двадцатых годов. Волосы, которые сегодня остались светлыми, она спрятала под черный, расшитый сверкающими камушками тюрбан. Красные виниловые ботинки, обильный слой косметики на лице, грозди бижутерии на шее и запястьях завершали картину.
Ей не составило труда проскользнуть мимо мужчины в дождевике, который с равнодушным видом стоял у кондитерской, изображая, что разглядывает витрину. На полпути к клубу она вдруг подумала, что теперь тете Вилли придется иметь с ним дело одной, и почувствовала себя виноватой, но тут же решила, что ее сильная тетка как-никак пережила пять лет нацистской оккупации и не растеряется на улицах Нью-Йорка.
Инстинктивно оберегая пальцы от холода, Джулиана сунула руки в карманы. Она забыла перчатки. Свежий воздух взбодрил ее. Усталость и неотвязное воспоминание о том, как Мэтью Старк своими темными глазами смотрел на нее на пороге дядиного дома, ушли. Интересно, догадался он уже, что Камень Менестреля находится у нее? Если да, то что он предпримет?
У входа в клуб «Аквэриан» толпились люди. Они пришли сюда, чтобы промочить после работы горло – и, может быть, послушать Д. Д. Пеппер. Все они казались одинаковыми и очень заурядными. Она спросила себя, может, это именно то, чего ей не хватает? Ее жизнь лишена заурядности. Временами ее вдруг охватывало желание жить как все. Ей хотелось испытать, что такое, каждое утро, облачившись в деловой костюм и сунув под мышку тяжелый портфель, бежать на работу, сидеть в офисе с девяти до пяти среди других людей. После работы она, принарядившись, отправилась бы на какой-нибудь концерт и сидела бы где-то на балконе, не привлекая ничьего внимания. Это была бы стабильная и определенная жизнь.
Единственная неизменная составляющая ее бытия – это долгие часы за роялем. Рядом с ней никого нет, и она может надеть на себя все что угодно; бой часов не объявляет о конце рабочего дня, никто не указывает, что ей нужно делать. Кроме Шаджи, конечно. Но она не обязана слушаться ни его, ни кого-либо другого. И мало кто видит ее напряжение, ее пот и слезы.
Она снова вспомнила Мэтью Старка – его неприступность, едкое чувство юмора, несокрушимую уверенность в себе. Ему решительно все равно, что пишут о ней в «Ньюйоркере», в «Вог» или где-то еще. Он назвал ее милашкой. Солнышком. Ее, которую называют красивейшей пианисткой мира.
Интересно, где он сейчас? Чем занимается? Думает ли о ней так же часто, как она думает о нем?
Лэн сидел в баре. Он ни словом не обмолвился о том, что прошлым вечером ее отчего-то одолел Шопен.
– Поговорим потом, – сказал он. – Иди, тебя ждут люди.
Она благодарно кивнула, сбросила виниловые ботинки, достала из сумки золотистые туфли Д. Д. с Т-образным ремешком спереди и, надев их, прошла к роялю. У рояля стояли посетители. Они любят ее. Но сегодня она сомневалась, что сможет порадовать кого-либо. Она слишком устала, и голова ее занята другим. Ей хотелось знать, что говорили друг другу мать и тетя Вилли. Хотелось выяснить, кто охотится за Менестрелем. И почему. И что теперь делать ей? Какова во всем этом роль сенатора Райдера? Что делал дядя Джоханнес в Амстердаме? Кто такой Хендрик де Гир? Что с приятелем Мэтью Старка?
Сплошные вопросы. А ответов нет.
Хотя, это не совсем так. У нее есть ответ на главный вопрос. Она знает, у кого Менестрель.
Она начала с нескольких отрывков из Эби Блэйка, потом перешла к Колу Портеру, а затем чередовала одного с другим. Она уже ни о чем не думала и не видела ничего вокруг. Она играла. И на этот раз не музыка управляла ею, а она музыкой. А вскоре ее перестало беспокоить, кто кем управляет, она играла просто ради игры. Джулиана ощущала такой мощный подъем, что не смогла бы описать его словами, даже если бы захотела. Просто ей нравилось играть. Впервые за многие месяцы ее игра выражала что-то настоящее. Ее настроение, ее чувства, ее смущение и страх. Она разговаривала с ними. Они сконцентрировались в кончиках ее пальцев.
Закончив исполнение, Джулиана вскочила – возбужденная, вспотевшая и опустошенная. Она улыбнулась Элу, который ждал ее с традиционным бокалом минералки. Лэн так и просидел в баре, хлопая вместе с остальными. Неплохо получилось. Она завела публику, но самое главное – завелась сама.
– Видишь, как трясутся стены? – спросил он. – Детка, я знал, что так и будет, стоит только тебе собраться. Ты сегодня была абсолютно свободна. Мне понравилось. И еще… – Он замолчал, его глаза сузились. Он смотрел на неожиданно побледневшую и оцепеневшую Д. Д., которая с открытым ртом уставилась куда-то в глубину бара. – Что такое? Опять Старк?
Она слабо кивнула головой, не в силах произнести что-либо. Ей казалось, будто она, как в тех мультиках с котом Сильвестром и койотом Вайлом, когда они вмазываются в кирпичную стенку, – будто она тоже разлетится сейчас на мелкие кусочки.
– Кого-нибудь надо выкинуть отсюда?
– Нет, – тихо, едва слышно, сказала она. – Пожалуйста, не надо.
– Ладно, крошка. Если понадобится, скажешь.
– Хорошо, – пробормотала она.
Она медленно встала и, бесшумно пройдя в глубину бара, облокотилась на стойку рядом с Эриком Шаджи Шидзуми.
Вдоль всей узкой зеленой улицы выстроились машины, и Мэтью пришлось припарковаться с другой стороны, прямо напротив дома сенатора Райдера. Его машина явно будет мешать движению. Ну и ладно, черт с ним. Пусть разворачиваются и едут другой дорогой. Он не собирался надолго задерживаться здесь. Они с Райдером жили всего в нескольких кварталах друг от друга, но никогда не сталкивались. Раньше такое бывало, но это всегда были случайные встречи, еще в те времена, когда Старк работал в «Вашингтон пост» и его приглашали на вечеринки, где собирался вашингтонский бомонд. Там нельзя было показаться в армейских ботинках, пить пиво и говорить о бейсболе. Он иногда ходил на них от нечего делать, если не подворачивалась возможность прочесть последнюю книжку, в пух и прах раскритикованную в книжном обозрении «Ньюйоркер», или сходить на какой-нибудь матч, – и всегда демонстрировал там тот цинизм и безучастность, которых все ждали от него. В бесконечной веренице комнат, наполненных антикварными вещами, первоклассным серебром, мужчинами и женщинами, для которых результаты голосования были единственным показателем того, что происходит «где-то там, в мире», он понимал, сколь сильно он отличается от них. От избранных. Все они, разумеется, читали «Горячую зону» – или делали вид, что читали. «Написано так реалистично», – говорили они ему, словно что-то знали об этом.
А вот Джулиана Фолл совсем другая, вдруг подумал Мэтью. Она не притворяется. Если ей неизвестно, кто ты такой, то она просто посмотрит сквозь тебя и все. Конечно, с ее нежной красотой и мировым именем она вполне вписалась бы в вашингтонское высшее общество. От артистов никто не ждет, что они будут в курсе последних событий. Им простительно витать в облаках.
Он одним прыжком преодолел пролет крыльца и несколько раз стукнул кулаком по двери гранатового цвета. Дом Райдера был выстроен в изысканном нордическом стиле – с черными ставнями, венецианскими окнами, пилястрами, сверкающими медными украшениями и изящной оградой из кованого железа. На двери висел еловый венок с шишками. Конечно же, его повесила прилежная консьержка. Золотой парень Сэмми Райдер во всем стремился соблюсти вкус и добиться совершенства. Старк подумал о своем доме. Он нуждается в ремонте. Нездорово нуждается.
Райдер сам открыл дверь. Сейчас, в отутюженных брюках и простом свитере, молодой сенатор выглядел еще более богатым, красивым и изысканным. Скоро его будут умолять баллотироваться в президенты. Но Мэтью не дурак, его не проведешь. Он знает, кто такой Сэмми Райдер.
Старка не порадовала побледневшая физиономия Райдера.
– Что тебе нужно?
– Хочу поговорить с тобой.
– Я не могу. У меня нет времени, я собираюсь уходить.
– Это займет всего несколько минут.
Мэтью решительно вошел в холл. Здесь чувствовался налет элегантной простоты – стены кремового цвета, обстановка времен королевы Анны. Какое совершенство. Райдер стоял у двери, не закрывая ее, и свежий ветер врывался в теплое помещение.
– Я не хочу тебя видеть, – сказал сенатор. Его высокомерие было неубедительным, сквозь него проглядывал страх. – Уходи, пока я…
– Пока что? Ты ничего не сделаешь, Райдер. Сейчас, когда на тебя насел Фил Блох, ты не осмелишься.
Детские голубые глаза Райдера расширились, и Старк почувствовал, как напрягся бывший командир взвода. Но тут Райдер надменно засмеялся, словно слова Старка успокоили его, словно он хотел сказать: ах, вот в чем дело, всего-навсего Фил Блох.
– Блох? Сожалею, Мэтью, но придется разочаровать тебя. Я не слышал о нем уже несколько лет. Даже не верится, что вы с ним общаетесь. И чем он занимается сейчас?
Старк смотрел на него.
– Об этом расскажешь мне ты.
– Послушай, Мэтью, честное слово, у меня нет времени на разговоры. Через полчаса я должен быть на обеде…
– Да хоть в Белом Доме. Меня это не волнует. – В словах Мэтью была спокойная неумолимость. – Я хочу знать, что тебя связывает с Блохом и что вы с ним замышляете. И еще скажи мне, где он.
Райдер выпрямился и совершил ошибку. Он взглянул в темные, изменчивые глаза Старка, и Мэтью увидел, как сенатор едва не поперхнулся.
– Я… Да я понятия не имею, о чем ты говоришь!
Мэтью стиснул кулаки и тут же разжал их. Ему хотелось придушить этого ублюдка, но вряд ли это имело бы какой-то смысл. Просто некоторые люди, видимо, никогда не меняются.
– Проныра мне все рассказал, – произнес он. – Этот болван думает, что помогает тебе. Но Блоху стало известно об этом, и я хочу добраться до него прежде, чем он доберется до Проныры.
– А я тут при чем?
– Ты обязан ему.
– Нет. Он делал свое дело.
– А ты нет.
– Послушай, я вовсе не просил его о помощи.
– Знаю. Но Проныра почему-то взял себе в голову, что твоя шкура стоит дороже, чем его. Хотя я так не думаю, Райдер. Если Отиса Рэймонда убьют из-за того, что он пытался тебе помочь, то я этого никогда не забуду и не прощу тебе. И я не стану молчать. На этот раз. Можешь не сомневаться.
– Если его убьют, то только потому, что он слишком доверял тебе!
– Давай, Райдер, рассказывай.
Мэтью смотрел на испарину, покрывшую лицо сенатора, но это не доставило ему никакого удовольствия.
– Отис Рэймонд – наркоман. Он конченый человек, – сказал Райдер. – Что бы он ни наплел тебе про меня, я буду все отрицать. А доказательств у тебя нет и не будет.
– Когда дело касается тебя, я не нуждаюсь ни в каких доказательствах.
Райдер облизнул губы.
– Не смей угрожать мне!
– Расскажи-ка мне о Камне Менестреля, Сэм.
– Я… я не понимаю, о чем ты говоришь.
– Ладно, тогда я расскажу тебе, что мне удалось выяснить. Рахель Штайн – та, которая была с тобой на концерте в Линкольн-центре, – сообщила нечто такое, что заставило тебя всерьез подумать о Камне Менестреля. Ты решил, что, заполучив Менестреля и передав его Блоху, ты сможешь решить все свои проблемы. А добраться до алмаза ты хотел при помощи некоего голландца де Гира. Он поехал в Антверпен к Джоханнесу Пеперкэмпу, и оттуда они вместе отправились за камнем в Амстердам. Но у него ничего не выгорело. Так, Сэм?
Мэтью с отвращением смотрел на побелевшее, испуганное лицо сенатора, с проступившими вокруг рта морщинами. Осведомленность бывшего пилота явно обескуражила Райдера. Старк все тем же уверенным, бесстрастным тоном заметил:
– Райдер, только не надо делать вид, что сейчас ты грохнешься без чувств. Ответь мне, у старика камня не оказалось?
– Мэтью… – Райдер перешел на патетический шепот. – Мэтью, ты сам не понимаешь, что несешь!
– Отвечай же наконец!
Черт, подумал Старк. О, черт! Конечно же, у старика не было камня. А значит, он у кого-то из оставшихся Пеперкэмпов. Догадался ли об этом Райдер? Или де Гир, или Блох? Если уж у Фила Блоха возникнут подозрения, он обязательно проверит их. Мэтью опять сосредоточился на сенаторе, едва сдерживаясь, чтобы не припереть его к стенке и не заставить наконец заговорить. Но он никогда не действовал таким образом и не собирался учиться этому сегодня.
– Если с Пронырой или с Пеперкэмпами что-то случится, то я доберусь до тебя, Сэм. – Он даже не повысил голоса. – Ты по уши увяз в дерьме, но сколько бы его там ни было, я разгребу его и доберусь до тебя.
– Ты всего-навсего бывший писака, Старк. – Его голос вдруг прозвучал как-то пискляво, разрушая пафос слов. – К тому же, ты жадный. Тебе так хочется наскрести материал на статью, что ты готов поверить в любую чепуху. Я не знаю, что тебе рассказал Отис Рэймонд, и меня это не волнует. Я тут ни при чем. Я не боюсь тебя, Мэтью. А теперь уходи отсюда.
Райдер костяшками пальцев смахнул капли пота, выступившие на верхней губе. Старк видел, что напугал его, но, похоже, недостаточно, чтобы тот заговорил. Или он считает, что Мэтью Старк не так уж страшен. Райдеру приходится остерегаться Филиппа Блоха; сержант не будет раздумывать и сомневаться, это не Старк, он пойдет напролом.
– Жаль, что я во Вьетнаме не выпихнул тебя, скотина, из своего вертолета, когда ты отколол тот номер.
– Уходи, Мэтью, – хрипло выговорил Райдер. – Черт бы тебя подрал! Уходи!
В темных глазах Старка была решимость.
– Не давай мне повода зайти еще раз. Это может плохо кончиться.
Шаджи сидел, поджав губы, его маленькие черные глаза сверкали яростью. Именно так она и представляла себе этот момент – он словно готов был с гиканьем взмахнуть одним из своих настоящих мечей и направить его на свою единственную ученицу Джулиану Фолл, она же Д. Д. Пеппер.
– Привет, Шаджи, – сказала Джулиана, сама удивившись непринужденности, с которой ей удалось произнести эти слова.
Он смотрел на нее не мигая.
– Тюрбан, – заметил он. – Господи помилуй! Сверкающий тюрбан!
– Обычно я не прячу волосы.
– И что, никто до сих пор не узнал тебя?
– Нет, ведь я все время перекрашиваюсь. Либо в розовый, либо в фиолетовый цвет. Иногда в голубой.
– Прекрати, – прошипел Шаджи.
– Как ты узнал?
– У меня есть несколько приятелей, которые бывают в клубах Сохо так же часто, как в Линкольн-центре и Карнеги-холл. Одному из них показалось, что он узнал тебя, но он решил, что обознался. И я… О Господи! У тебя совершенно нелепый вид.
Джулиана робко улыбнулась.
– Я знаю. Забавно, правда?
– Нисколько, Джулиана.
– А мне весело. Зачем ты пришел?
– Мне нужно было знать правду. – Он отпил мартини, которого, видимо, потребил уже изрядно. – О Боже! Джаз, поп, какие-то блюзы!
– Слушай, не будь ханжой. Так уж получилось, что я люблю и джаз, и поп-музыку, и блюзы.
Он вздохнул.
– Ты хоть представляешь себе, что будет с твоей репутацией?
– Знаешь, я с одиннадцати лет только тем и занимаюсь, что думаю о своей репутации. Если ты считаешь меня дурой, то почему не скажешь об этом прямо?
– Джулиана…
– Я знаю, что делаю. И мне все равно, как это повлияет на мою драгоценную репутацию. Вот именно, все равно. Мне нравится играть в «Аквэриан», а если это кого-то не устраивает, то пусть катятся к черту. Когда я становлюсь Д. Д. Пеппер, я перестаю быть собой, я не ощущаю на своих плечах той тяжести, которую Джулиана Фолл чувствует постоянно. Мне это необходимо, Шаджи. И даже если я паникую, то это только помогает мне, а вовсе не вредит. Мне нужна отдушина. А в смысле музыки это обогащает меня, а не истощает.
На Шаджи ее слова не произвели впечатления.
– Твоей отдушиной должна быть твоя рабочая комната.
– Работа есть работа. Я никогда не брошу ее. Я просто не смогу этого сделать. Но мне нужно и нечто другое.
– Сыграй мне Шопена, – процедил он.
– Сейчас?
– Сыграй Шопена, Джулиана, а не то я уйду.
Взгляд его стал тяжелым и властным. Она знала, Шаджи не из тех, кто ходит вокруг да около, он привык держать свое слово.
– И что потом?
– Я буду с нежностью вспоминать ту одиннадцатилетнюю девочку, которая умоляла меня стать ее учителем, а не эту тридцатилетнюю неблагодарную женщину, которая отвернулась от меня и забыла обо всем, над чем мы вместе корпели почти двадцать лет. – Его голос был надломлен, наполнен горечью, граничившей с печалью. – Ты восемь месяцев была Д. Д. Пеппер. И за все восемь месяцев ни слова!
– Я собиралась рассказать тебе.
– Но не рассказала.
Она сжала губы.
– Да, не рассказала. Я знала, что ты будешь вести себя как болван.
– Шопен, – напомнил он. Она встала и прошла к Лэну.
– Человек, который сидит в конце бара, это Эрик Шаджи Шидзуми, – сказала она, стягивая с головы тюрбан. Светлые волосы рассыпались по плечам. – Лэн, я обманывала тебя. Мое настоящее имя Джулиана Фолл. Я – концертирующая пианистка.
Лэн скрестил руки на груди.
– Имена здесь не имеют большого значения. Главное, что ты из себя представляешь и что хочешь делать. Это важно, детка.
– Я не знаю, кто я и чего хочу.
– Ну что ж, пока не узнаешь, меня устраивает, если ты останешься Д. Д. Пеппер. Только, пожалуйста, не надо этих безумных маскарадов. О'кей? – Он улыбнулся. – Если только не захочешь играть по воскресеньям за завтраком.
Она выдавила из себя улыбку.
– Это окончательно доконало бы Шаджи. Можно, я поиграю сейчас?
– Рояль твой, Джулиана Фолл. Вместе с раздолбанными басами и всеми прочими потрохами.
Она посмотрела в сторону Шаджи. Он по-прежнему трудился над мартини; ни тени улыбки или понимания на лице, лишь злость и обида. Острая боль пронзила ее, она ужаснулась, пытаясь представить свою жизнь без него. Что она будет делать?
Она села за рояль и взяла аккорд.
Но не смогла играть. Она не могла предать Лэна, людей, сидящих в «Аквэриан», – поклонников Д. Д. Пеппер. В конце концов, она не могла предать Шаджи. Шопен – здесь, сейчас – был бы ложью. Он, конечно, думает иначе, но она ничего не могла поделать с собой. Джулиана начала с маленького отрывка из Дюка Эллингтона, который, как ей подумалось, понравится всем, даже Шаджи.
Но когда она закончила и повернулась на табурете, его уже не было. На стойке стоял недопитый мартини.
Глава 17
Хендрик де Гир стоял у входа в Центральный парк напротив Бересфорда и согревал руки дыханием. Ночью будет еще холоднее. Он подумал было о бутылке джина. Но он завязал с этим. Сантименты и выпивка до добра не доведут: он становится неосторожным, а этого допустить нельзя. Сейчас ему было ясно, что трус Райдер все выложил Блоху и теперь, когда след Менестреля потерян, сержант сам займется им. Он не поверит никому; слишком огромны возможности, которые открывает перед ним Камень. Хендрик хорошо понимает ход его мыслей.
У него самого оставалось лишь две возможности. Скрыться или начать действовать.
Но прежде чем он примет решение, нужно собрать информацию. Он уже обнаружил, что за Катариной следят. И сейчас, стоя у Бересфорда, видел, как на автобусной остановке у Музея естествознания приплясывает на морозце человек Блоха.
Итак, за Джулианой тоже слежка. Блох чрезвычайно осторожен, он никогда не рискует и пока еще не готов сделать свой ход. Сержант – тяжелый, упрямый, лишенный слабостей, – лишь недавно занялся подобными делами, но уже успел заработать себе солидную репутацию. Говорили, что он щедро и вовремя платит. Именно поэтому Хендрик и стал работать на него. Деньги и безопасность – вот две вещи, о которых в течение многих лет мечтал де Гир. И если бы Филипп Блох обеспечил ему это, Хендрик работал бы на него.
Из Бересфорда высыпала группа хорошо одетых людей – мужчины в смокингах, женщины в мехах, а сразу же вслед за ними вышла полная пожилая женщина в скромном шерстяном пальто и в низких, по щиколотку, ботах. Ее голова была по-деревенски укутана шарфом.
На другой стороне улицы человек Блоха бросил сигарету.
Свет фонаря выхватил из темноты черты женщины, и Хендрик увидел такое знакомое некрасивое прямоугольное лицо.
Вильгельмина!
Он едва не рассмеялся в голос. Ну конечно же, она должна быть здесь! Даже проведя сорок лет в бегах и всякого навидавшись, он не встречал более осторожного человека, чем Вильгельмина Пеперкэмп. Ах, Вилли! Он понял, что филера Блоха она уже раскусила. Когда-то Хендрик ценил ее за прямоту и решимость, а ее некрасивое лицо казалось ему приятным и даже привлекательным. Она была очень надежным человеком. Тогда это было главное.
Она перешла через дорогу и быстрым шагом направилась по улице. Человек Блоха двинулся за ней. Хендрик остался на месте. Он был спокоен. Вилли пять лет кряду обводила вокруг пальца нацистских чернорубашечников и полицейских и продолжала бы дальше, если бы не доверилась Хендрику.
Через несколько минут человек Блоха вернулся и встал на свое место. Он явно был обескуражен и огорчен. На этот раз Хендрик не смог удержаться, чтобы не рассмеяться вслух. Совсем необязательно, что этот человек растяпа, он просто не знает, с кем имеет дело.
Хендрик полез в карман за сигарой. Но тут из холодного, темного парка выступили две тени и, подойдя вплотную, встали с двух сторон от Голландца. В их руках сверкнули ножи. Хендрик с отвращением глянул на них. Чертов Нью-Йорк! Эти грабители сейчас совсем некстати. С таких станется и прирезать, подумал Хендрик, разглядывая их. Оба оказались старше, чем он ожидал. Они явно считали, что напугали его.
– Эй ты, давай сюда бумажник, – сказал один. Хендрик пожал плечами. Видимо, это старость. Он мог услышать их шаги, ему следовало бы предвидеть это. Но сейчас его положение было никудышным, ему не хотелось привлекать к себе внимание. Окоченевшими пальцами он выудил бумажник из кармана брюк и протянул его тому, кто командовал. Пока тот копался в бумажнике, второй продолжал стоять с ножом, нацеленным на Хендрика.
– Что вам еще нужно? – подозрительно спросил Хендрик. – Забирайте деньги и проваливайте…
Погоди-ка, сказал себе Хендрик. Если бы это были обычные грабители, то они забрали бы деньги и ушли. Они со своей добычей уже скрылись бы в парке. Они бы не стали копаться в бумажнике.
Им необходимо убедиться, что он тот, кто им нужен.
Прежде чем убить его по приказу старшего сержанта Филиппа Блоха.
– Ублюдки, – спокойно произнес Хендрик.
– Что?
Замешательство быстро сменилось изумлением, а затем – болью и ужасом. Просто Хендрик вцепился в горло тому, кто держал его бумажник. Второй подскочил к нему с ножом, но Хендрик был наготове и увернулся. Острие ножа лишь слегка зацепило его пальто. Пока первый задыхался и хрипел, Хендрик сильным ударом сбил его напарника с ног. Он сам удивился тому, как ловко и быстро он проделал все это. Он не оставил противникам никаких шансов.
Он побежал и выскочил прямо на проезжую часть Западной Централ-Парк-авеню. Раздался скрежет тормозов и вой гудков.
Хендрик обернулся лишь тогда, когда был уже на другой стороне улицы, прямо перед Бересфордом. Те двое уже смылись. Человек Блоха, стоявший у музея, тоже исчез. Хендрик не испытал радости, он был недоволен собой.
Двадцать лет назад он бы убил их всех.
Тетя Вилли, обследовав кухню племянницы и не найдя ничего съедобного, пошла перекусить где-нибудь в другом месте. Джулиана не стала обижаться. Когда тетка ушла, она села за рояль. Она не ожидала, что будет в состоянии работать. Слишком много событий произошло в последнее время. И все же сейчас работа целиком захватила ее, чего не случалось уже много месяцев подряд. Смерть дяди, молчание матери, тетя, бредущая по темным улицам, слежка за домом и Мэтью Старк с его изменчивыми темно-карими глазами и кожаной курткой не давали ей покоя и так растревожили воображение, что сейчас ей вдруг стал удаваться Шопен. Реалии жизни не испугали ее. Она обнаружила, что от этого не нужно прятаться – это можно и нужно выразить.
Вот и все. Так просто.
Если бы только Шаджи мог понять ее. Но он никогда не поймет. Джулиана вспомнила тот день, когда она одиннадцатилетней девочкой вместе с родителями впервые вошла в его великолепный дом в Ист-Сайд; тогда он казался ей самым красивым, самым невероятным человеком из всех, кого она знала. У нее были все его записи, она слушала их по ночам, когда родители считали, что она спит. Его игра заставляла ее плакать, пробуждая изумление, ярость и зависть ко всему тому, что умел делать он и не умела она, по крайней мере, пока не умела. Но когда Шаджи провел ее в свою рабочую комнату и она осталась с ним наедине, она первым делом сказала ему вовсе не о том, как восхищается им, а о том, что надела сегодня белое платье только потому, что он всегда одет в черное.
Много лет спустя он рассказал, что то ее заявление главным образом и побудило его взять ее в ученицы. Он увидел в ней индивидуальность. Ему было неинтересно делать из музыкантов этаких маленьких Шаджи. Он хотел, поощрял, он требовал, чтобы она развивалась как независимый музыкант.
А теперь он не может понять, для чего она красит волосы в розовый цвет и играет джаз в ночном клубе Сохо. Ему нужна ее независимость только до тех пор, пока она не преступает его священные правила.
– Вот дрянь, – пробормотала Джулиана, продолжая играть. – Какая же дрянь!
Она не обращала внимания на слезы, которые жгли глаза, на усталость, охватившую мышцы, на пустоту, которая сидела глубоко внутри, и на холодные, хищные коготки страха, не имеющего никакого отношения ни к алмазам, ни к гибели близких, ни к ее преследователям.
Она потеряла Шаджи. «Боже мой, – подумала она, – что же мне теперь делать?»
Мэтью пил пиво и, чтобы успокоиться, смотрел баскетбол, но ничего не помогало. Где же, черт возьми, могут быть Проныра и Блох? Он принес себе еще пива – это был «Сэм Адамс» – и, сделав пару глотков, потянулся к телефону. Он сидел в кабинете, главными украшениями которого теперь были телевизор и стереосистема. Пишущая машинка стояла зачехленной, и сверху на ней лежало стопкой около десяти выпусков иллюстрированного спортивного обозрения. Верхний, как он заметил, был восьмимесячной давности. У Старка не было своего компьютера. Ему хватало того, что стоял у него в отделе новостей. Он не любил, когда перед глазами мелькает всякая всячина.
Он снял трубку и тут же сказал себе, что не нужно звонить.
Но все равно позвонил. Он помнил этот номер и уже дважды за вечер начинал набирать его.
Он прослушал четыре гудка, прежде чем раздался ее голос на автоответчике. «В настоящий момент я не могу ответить на ваш звонок, но если вы назовете свое имя, номер телефона и вкратце сообщите…»
– Джулиана! Если вы дома, возьмите трубку! Если нет…
Раздался щелчок.
– Мэтью? – Она заговорила каким-то отсутствующим, потусторонним голосом. – Что случилось?
Напряжение, сковывавшее тело, пропало, стоило ему услышать ее голос. У нее был красивый голос. Он сразу же представил себе ее глаза – такие яркие и полные силы. Воображение рисовало, как его губы сливаются с ее губами. Э, парень, подумал он, да ты больно далеко зашел. Он отхлебнул пива.
– Вы работали? – спросил он.
– М-м, да, наверное.
– Наверное?
– Я как-то растерялась. Со мной такого давно не случалось. Я не понимаю, где я, что делаю, я полностью отрываюсь от реальности. А потом, когда заканчиваю играть, мне нужно некоторое время, чтобы… – Она помедлила и перевела дух, как будто долго бежала. – Ну, для того чтобы вернуться, ну, прийти в себя, что ли. Я играла… Что же это было? – Она говорила словно в наркотическом бреду. – А, знаю. Шопен. Просто мне сейчас, после такого подъема, сложно подбирать слова. Ха! Видели бы вы меня, после того как я проведу за роялем семь-восемь часов подряд.
– Неужели в еще более растрепанных чувствах?
– О, намного.
Трудно представить себе такое. Мэтью вдруг задумался, что движет этой ослепительной, эксцентричной женщиной? Что заставляет ее делать все то, что она делает? Что? Сколько же в ней энергии! Ведь она только что вернулась – слава Богу, что вернулась! – из Антверпена. Он-то сейчас едва может следить за баскетбольным матчем; какой уж там Шопен! Он вспомнил, как после концерта в Линкольн-центре с нее лил пот, а она собиралась ехать куда-то еще. Интересно, эта женщина хоть раз в жизни отдыхала?
Ах, да, в Вермонте, вспомнил он. Там нет пианино.
– Мне повезло, что я не живу у вас за стенкой, – шутливо заметил он.
Она тихо рассмеялась. И опять ее смех звучал очень сексуально, в нем слышалась какая-то сумасшедшинка.
– В Бересфорде очень толстые стены. Это одна из причин того, что я поселилась здесь. Тете Вилли тут не нравится. То есть, не понравилось бы. Но вы, кажется, хотели что-то сказать?
– Джулиана! Это дело – с Менестрелем, с вашим дядей, с Рахель Штайн – опасная игра.
– Знаю, – разозлившись, ответила она. Опять двадцать пять.
– Я вовсе не собираюсь поучать вас, но хочу сказать, что теперь все гораздо серьезнее, чем было еще вчера. Джулиана, прошу вас, не выходите из дома. Сидите, играйте себе на рояле и не впутывайтесь в это дело.
– Из-за Отиса Рэймонда? С ним что-то случилось?
Он уловил в ее голосе участие и беспокойство, которые ему понравились.
– Об этом мне ничего не известно.
– Тогда что же произошло?
Филипп Блох знает о тебе, знает, что ты была в Антверпене и что камень может быть у тебя. Неважно, есть он у тебя или нет. Неважно, что ты знаешь и что утаила от меня. Просто держись от всего этого подальше, солнышко.
Но в трубку он сказал только:
– У меня есть новые сведения. Расскажу в следующий раз. Будьте осторожны.
– Мэтью…
– Пожалуйста, Джулиана, сделайте, как я сказал. Положитесь на меня, ладно? Видит Бог, я знаю, о чем говорю.
Она помолчала несколько секунд и вдруг спросила:
