Текст книги "Огонь Менестреля"
Автор книги: Анна (Энн) Харрелл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)
Выбор. Что за чепуха? У него нет выбора. Как всегда, он просто сделает то, чего нельзя не делать.
Когда подали кофе, Эрик Шаджи Шидзуми закурил сигарету. Это был плохой знак. Эрик был поджарым мужчиной, с острыми чертами лица, слегка отпущенными, тронутыми сединой красивыми черными волосами и пронзительными черными глазами. Этот демонический красавец был закоренелым холостяком. Он родился в Сан-Франциско, но как настоящий сэнсэй представлял третье поколение японских американцев. Его самые ранние воспоминания касались концентрационного лагеря в Вайоминге. Эту тему он не обсуждал никогда и не разрешал упоминать об этом в программках. Шаджи мог бы уже десять раз жениться, если бы не фортепиано, которому принадлежала его душа и в котором заключалась его жизнь, и – как утверждали некоторые – если бы не Джулиана Фолл. До нее доходили подобные слухи, но она никогда не придавала им значения. Она знала Шаджи так же хорошо, как он знал ее, и если их что-то и связывало в течение двадцати лет, то только не секс и не любовь. Их отношения были изменчивыми и непонятными. Они по-своему дорожили друг другом, но ни один из них ни разу не выказал склонности к браку – ни друг с другом, ни с кем-либо еще. Формально Шаджи уже не был ее учителем, но о ней по-прежнему писали как о его единственной студентке, и она продолжала прислушиваться к его советам. Она все еще нуждалась в его одобрении. Он, как никто другой, понимал, что такое бремя международной славы для артиста. И одиночество, необходимое для людей его профессии, не тяготило его так, как часто тяготило Джулиану. Шаджи был согласен часами сидеть за фортепиано – будто в мире существовали только он и его дело, – день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Джулиана же не могла отказаться, когда подворачивалась возможность побыть среди людей, и Шаджи не одобрял этого.
Он потушил спичку и бросил ее в пепельницу, выпуская клубы зловонного дыма.
– Джулиана, – сказал он, – нам нужно поговорить.
Сердце ее забилось. Он узнал про Д. Д.! Но это невозможно. Шаджи ни за что не согласился бы обедать с ней, если бы ему стало известно, что сегодня днем в одном из клубов Сохо она играла Моуза Эллисона. Он бы набросился на нее с ножом для бифштекса.
– О чем? – спросила она.
– О том, что с тобой происходит.
– Со мной? Я только что вернулась из отвратительного турне по Европе, а в субботу вечером играю свой сотый в этом году концерт в Линкольн-центре. Вот что со мной происходит.
Шаджи держал сигарету в уголке рта, не затягиваясь. Они сидели в маленьком итальянском ресторанчике совсем рядом с Бродвеем в верхней части Вестсайда. Он не отличался роскошью, и если бы кто-нибудь из обедающей братии вдруг распознал в этой парочке всемирно известных музыкантов, Шаджи с Джулианой просто пришлось бы уйти. Джулиана пила крепкий кофе, надеясь, что он нейтрализует действие вина и поможет справиться с ощущаемой по возвращении из Европы разницей во времени. Дома ей еще предстояло просмотреть концерт Бетховена, который она будет играть через два дня.
– А после концерта? – спросил Шаджи. – Что потом?
– Съезжу в Вермонт на недельку-другую и устрою себе каникулы. Я их заслужила. Потом вернусь и следующие несколько месяцев буду работать и записываться. До весны концертов не намечается. Этот год у меня такой насыщенный. Но все это ты знаешь. Шаджи, о чем ты спрашиваешь?
– Не езди в Вермонт, – сказал он.
– Что?
– Ты слышала меня. Не езди.
– Шаджи, мне нужно отдохнуть. Черт возьми, я заслужила отдых!
– Тебе нужно работать.
– Я работаю постоянно. Я колесила четыре месяца и…
– Настоящее наслаждение пианист получает за инструментом, а не на концертной сцене. Джулиана, последние несколько лет ты выступаешь очень много, убийственно много. Я знаю. Ты даешь сотни концертов в год. И ты знаешь, что я одобряю твое решение свернуть выступления. Но я не хочу, чтобы ты уезжала в Вермонт, по крайней мере сейчас. Ты должна вновь испытать наслаждение работы за инструментом и сделать это как можно скорее.
– О, Господи! Шаджи, ведь я собираюсь уехать всего на неделю.
Шаджи глубоко затянулся, несколько секунд удерживая дым, и выдохнул. Джулиана закашлялась и глотнула немного кофе, но он ничего не замечал. Он как обычно целиком ушел в свои мысли. «Если бы мы поженились, – подумала она, – то это продолжалось бы не больше двух недель.»
– Пианист не проводит каникулы там, где нет инструмента, – сказал он.
Мерзавец, подумала Джулиана, но сдержалась. У нее был маленький старый домик на берегу Баттэнкилл-ривер, в юго-западной части Вермонта, и зимой ей нравилось смотреть на огонь, пылающий в камине. Она предвкушала, как будет сидеть у огня, набросив на колени стеганое одеяло, читать, и не вспоминать о музыке. Это правда, в Вермонте не было инструмента. Она не привезла туда даже проигрыватель. Единственное, что у нее было, это тишина.
– Шаджи, – осторожно заговорила она, сдерживая раздражение. – Я не ты. Мне необходимо отдохнуть некоторое время, и я уеду.
– Это будет ошибкой.
– С чего вдруг поездка в Вермонт станет ошибкой? Будто я еду туда в первый раз.
– Я был в Копенгагене, Джулиана.
– Дерьмо.
– Да.
Ее выступление в Копенгагене нельзя было назвать выдающимся. Оно было откровенно рядовым. Но в разговоре с Шаджи не сошлешься на неудачный вечер, и Джулиана знала, что оправдываться бесполезно.
– Да, играла я отвратительно, – согласилась она. – Но тут уж ничего изменить нельзя, даже если я откажусь от Вермонта. И какого дьявола ты шпионишь за мной на концертах? Тебе больше нечего делать?
– Я был и в Париже.
– А, ну тогда ты должен понять, что Копенгаген был просто случайностью.
В Париже ей устроили бурную овацию и засыпали восторженными откликами – вполне заслуженными. Но Шаджи грустно покачал головой, сминая в пепельнице сигарету.
– Меня не интересует то, что лежит на поверхности. Мне интересно, что происходит внутри.
Подобного рода вещи он говорил постоянно, и это бесило ее.
– Я кое-что слышал в Копенгагене, да и в Париже. Вот, пожалуйста, «неудачный» вечер и «удачный» вечер, если тебе так угодно. В твоей игре не было непринужденности, но появилась, как мне кажется, какая-то непредсказуемость. Никто другой, разумеется, ее не заметит до поры до времени. Но если ты будешь давать ей выход, это скоро услышат все. Сдерживайся. Контролируй себя. Постарайся понять, что это такое, и используй это в своих интересах. Единственное место, где ты сможешь это сделать, – твоя рабочая комната и инструмент.
«Кое-что», расслышанное им, было не что иное как Д. Д. Пеппер, незаметно прокравшаяся в ее игру, но именно этого Джулиана и не хотела обсуждать с Эриком Шаджи Шидзуми.
– Хорошо. Я займусь этим после Вермонта.
– Ты трусишь, Джулиана.
– Вовсе нет.
Он буравил ее своими черными глазами.
– Ты не боишься сгореть?
– Нет.
– А я боялся, в тридцать лет. Ты этого не помнишь. Ты тогда была еще ребенком и понятия не имела о подобных вещах. Несмотря на все аплодисменты, книги, пластинки, я тогда задумывался, удержусь ли на плаву, когда мне стукнет тридцать пять. Бесчисленное количество молодых пианистов – все равно что бабочки-однодневки, порхают, блистают несколько лет, а затем уходят, и – пуфф!
– Но я не собираюсь уйти и сделать «пуфф», я просто хочу поехать в Вермонт.
– Лишь Богу известно, к кому повернется непостоянная публика, которая все время выискивает новые звезды. Конкурсы выбрасывают на свет божий пианистов все более и более юных. Бремя бытия исполнителя огромно. Ты так беззащитен, так уязвим. И в тридцать лет вдруг обнаруживаешь, что вся новизна куда-то ушла. Ты заработал кучу денег и должен решать, хочешь ли ты и дальше тянуть эту лямку или нет.
– Я никогда и подумать не могла о том, что перестану играть.
– Не могла?
Неясная полуулыбка тронула его губы, он знал, что она лжет. Конечно, она лгала. И в последнее время больше, чем когда-либо в жизни. Но она не могла рассказать Шаджи о том, что по утрам, лежа в постели, размышляет, как сложится ее жизнь, если она откажется от фортепиано, если бросит играть. Что она тогда будет делать? Что она умеет? Она не могла объяснить, как по мере продолжения турне чувствовала себя все более и более опустошенной; не могла говорить о посещавших ее фантазиях, в которых она, исполняя сонату Моцарта, вдруг вклинивала в нее джазовую импровизацию, о своих утомительных спорах с менеджером, желавшим, чтобы она и дальше давала по сто концертов в год и одновременно расширяла репертуар и делала еще больше записей. Она не могла поведать ему о той скуке, которую навевали на нее репортеры, непрерывные путешествия, великосветские обеды, мужчины, встречавшиеся ей. Она не могла признаться, что все это с каждым днем кажется ей все более тоскливым и что она боится, как бы монотонность не проникла в ее рабочую комнату, где прежде ей не было места. Д. Д. слегка скрасила однообразие ее жизни, но она не вечна. И Шаджи нельзя было рассказывать о Д. Д.
Он был прав. Она боялась. Но за девятнадцать лет она ни разу не признала вслух его правоту. Они спорили, боролись, обсуждали, но она никогда не сдавалась, не позволяла себе отступить перед его легендарным авторитетом. Если это случится, думала Джулиана, то она потеряет свою независимость как музыкант и как человек.
– Меня не беспокоит, как остаться на плаву в тридцать пять, и я не боюсь.
Она резко отодвинула свой кофе и поднялась, чувствуя одновременно такую усталость, и страх, и бешенство, что у нее все поплыло перед глазами. Какого черта Шаджи не может оставить ее в покое! Зачем ему нужно все время давить на нее?
– Надеюсь, ты будешь счастлив, Шаджи. Ты похоронил мой Вермонт.
– Отлично, – сказал он.
– Гад. Иди к черту.
Она прошла к выходу, оставив ему возможность рассчитаться за обед с выражением полного самодовольства на красивом лице.
Сидя в своем убогом гостиничном номере на Бродвее, Хендрик де Гир попросил соединить его с американским сенатором Сэмюэлем Райдером. Голландцу дали джорджтаунский номер сенатора, и его не удивило, когда Райдер снял трубку после первого же гудка. Хендрик предупреждал его, что позвонит ровно в девять.
– Ну, что скажете? – спросил Райдер.
В аристократическом голосе молодого сенатора Хендрик уловил напряжение, но это не доставило ему удовольствия.
– Я встречусь с вами в субботу вечером в Линкольн-центре. – Он прекрасно, с едва различимым акцентом говорил по-английски. К голландскому он прибегал только при крайней необходимости. Это был язык его прошлого. – После концерта. Вы будете на машине?
– Естественно.
– Ждите меня там.
– Хорошо. Но позаботьтесь, чтобы эта Штайн не увидела вас.
Хендрик прикрыл глаза – всего лишь на секунду – и ощутил захлестнувшую его боль. Штайн… Рахель. Но он отогнал воспоминание.
– Я не нуждаюсь в ваших инструкциях, сенатор, – ледяным голосом произнес он. – Блох, надеюсь, ничего не знает?
– Неужели вы принимаете меня за дурака?
– Да. Вы, сенатор, говорите людям то, что они хотят слышать. Я это знаю. Смотрите, не проболтайтесь Блоху. Понятно? Иначе, друг мой, у нас с вами ничего не выйдет.
Глава 2
Сенатор Сэмюэль Райдер младший втиснулся в узкую деревянную кабинку переполненной, прокуренной вашингтонской столовой. В подобного рода местах он бывал нечасто, пожалуй, даже не был никогда, но он сам выбрал это заведение для встречи. Сегодняшний завтрак не фигурировал ни в одном из расписаний, известных его дотошным, предусмотрительным служащим. Его помощники пришли бы в ужас, если бы видели, что его равнодушная улыбка адресована пухлой официантке, с шумом поставившей перед ним простую чашку с кофе.
– Будете смотреть меню? – спросила она. Меню, отпечатанное на дешевой белой бумаге и засунутое между двумя кусками поцарапанного пластика, не пробуждало аппетита.
– Нет, спасибо, – бросил Райдер, скрыв отвращение и пытаясь найти на ее равнодушном лице признаки узнавания. Их не было.
– Пока только кофе.
Она пожала плечами и вперевалку, но с удивительной расторопностью перемещая свое крупное тело, отошла от него. Райдер попробовал кофе, он был горячим и крепким, но невысокого качества. Он ничего не имел против. Последние месяцы он мало спал. Кофе помогал ему работать, так же как его обязательность и оптимизм. Все будет хорошо, должно быть хорошо.
На противоположной скамье вдруг совершенно бесшумно возник Отис Рэймонд и проскользнул в угол, туда, где стояли кетчуп, пакетики с сахаром и соус номер 1. Он словно боялся, что его увидят. Райдер – сорокалетний, высокий, холостой, с рыжеватыми волосами и твердым подбородком – в этой грязной, заплеванной забегаловке был как-то некстати. Военспец четвертого класса Отис Рэймонд, или просто Проныра, как прозвали его ребята во Вьетнаме, как нельзя лучше вписывался в интерьер. Ему было за сорок, но он казался еще более угловатым, чем его помнил Райдер. Отис до сих пор выглядел, как подросток – одуревший от наркотиков ребенок, брошенный в преисподнюю. Он не старел, он желтел. Желтели его порченые зубы, запавшие глаза, кончики пальцев. Даже его волосы имели мертвенно-желтый оттенок.
Отис ухмыльнулся.
– Черт подери, старина, давно же мы не виделись. Ты, я смотрю, преуспел, а?
К счастью, он, похоже, не ждал ответа. Потирая руки, Отис сказал:
– Надо глотнуть кофе. Здесь собачий холод! И как ты его выносишь?
– К нему быстро привыкаешь, – заметил Райдер.
– Ну, только не я.
Появилась толстая официантка с меню и свежесваренным кофе. Она налила кофе Отису и снова наполнила кружку Райдера, а затем вытащила блокнот. Райдера покоробила мысль о том, что могут предложить в этом заведении. Но если он не станет есть, то Отис тоже откажется, а Проныра выглядел сейчас даже более голодным и изможденным, чем его помнил Райдер. Он заказал яичницу с ветчиной.
– То же самое, – сказал Отис и осклабился, глядя на Райдера. – Что-то не припомню, чтобы я нормально завтракал в последние дни. А ты?
– Обычно утром по пятницам я играю в теннис, – ответил Райдер.
Отис фыркнул и засмеялся.
– Ха, теннис. Ну, надо же! И ты надеваешь эти белые трусы?
– Вообще-то, это шорты. Да, надеваю.
– Ну и хрен с ними.
Проныра достал мятую пачку «Кэмэл», вытащил сигарету и три спички, чтобы прикурить. Спички были сырыми, а руки у него тряслись. Райдер подумал, что они трясутся у Отиса постоянно. Его пальцы заметно подрагивали, когда он делал глубокие затяжки. Рэймонд всегда верил в то, что между ним и Райдером существует особая связь, так как именно он спас Райдеру жизнь во Вьетнаме. Но это, разумеется, полная чепуха. Рэймонд просто делал тогда свое дело, и Райдер не чувствовал, что чем-то обязан ему. Да, он лихо орудовал своим М-60 прямо из открытых дверей вертолета и заботился о своей пушке больше, чем о себе. Но в этом тогда не было ничего особенного. Здесь, за пределами Юго-Восточной Азии, он вряд ли бросился бы спасать Райдера. Как не сделал бы и многого другого, что делал там.
На столе появился завтрак, от которого исходил едкий запах прогорклого жира, и Проныра с жадностью человека, не евшего трое суток, набросился на него. После выпитого кофе и выкуренной сигареты он, похоже, немного успокоился, и руки уже почти не дрожали. Он впился зубами в густо намазанный маслом тост.
– Блох считает, будто ты что-то задумал, Сэм. – Похоже, Отису доставляло особое удовольствие называть американского сенатора по имени. Он проглотил тост. – Поэтому он и прислал меня сюда. Его не колышет, что ты делаешь, пока капают его деньги. Он не беспокоится, что ты можешь задвинуть его операцию. Ведь если ты сделаешь это, то тоже окажешься в дерьме.
– Он слишком самонадеян, – холодно заметил Райдер. Правда, сам он не чувствовал себя так же уверенно, как звучал его голос.
– Да, знаю, но не в этом дело. Блох сейчас прощупывает тебя. Старик, он уже несколько лет готовит тебе ловушку. Только попробуй кинуть его – и ты не отвертишься. Он-то выберется, а ты нет.
Райдер молчал. Он не мог вынести того, что Блох – сержант в отставке Филипп Блох – отправил к нему Отиса Рэймонда как своего посыльного. Проныру, черт побери! Какой-то наркоман дает ему, сенатору Соединенных Штатов Америки, советы!
– Не парь Блоху мозги, парень. Ты что-то задумал, признайся ему.
Райдер почувствовал, как кислый кофе жжет желудок, и вновь на него накатила волна презрения к Рэймонду, Блоху и ко всей той перевернутой жизни, которую они воплощали. Они были вместе во Вьетнаме – или, точнее, в одно и то же время. Проныра, Блох, Райдер. И никак не забыть о Мэтью Старке, как он ни пытался это сделать. Из них четверых только Райдеру удалось уйти от общего прошлого. Он оставил позади все, что случилось во Вьетнаме, все, что он делал и видел там, все, что сделал Вьетнам из него. Он был лейтенантом, командиром взвода, а Блох служил в его взводе сержантом. Старк был пилотом, а Отис Раймонд стрелял из дверей его вертолета. Все они, исполнив свой долг, остались в живых.
Райдер, как и остальные, понимал трагизм их жизни. Даже лучше остальных, как ему казалось. Но зачем зацикливаться на том, что невозможно изменить? Почему не пойти дальше? Люди, подобные Отису Рэймонду, продолжавшие жить войной и позволявшие ей разрушать их души, вызывали у него неприязнь. Но Отис, по крайней мере, не скулил и не жаловался, в отличие от многих других. У Райдера никогда не было ничего общего с людьми, с которыми он служил и которыми командовал. Большинство из них происходили из самых низов американского общества и оказались во Вьетнаме вовсе не потому, что верили во что-то или понимали, за что сражаются. Просто у них не нашлось другого выхода. «У меня были неприятности, – как-то раз объяснил ему Отис, – и судья сказал – либо ты пойдешь в школу, либо на войну, либо в тюрьму». Но Райдер происходил из древнего аристократического рода, жившего в центре штата Флорида, его отец был сенатором; так что служба во Вьетнаме являлась для него делом чести, а если учесть общественное положение отца, то и долгом.
– Что еще Блох хочет от меня? – спросил Райдер, проклиная себя за вдруг охрипший голос. Обычно его самоуверенность, которую некоторые принимали за высокомерие, помогала подавить страх.
– Все, чего он сможет от тебя добиться, Сэм.
Он едва не прикусил нижнюю губу, но сдержался.
– Что ему известно?
Отис пожал плечами.
– Он знает, что де Гир в Нью-Йорке и вы вдвоем что-то задумали.
– Это ему сказал де Гир?
– Люди сержанта повсюду. Он знает, что где происходит.
– Да уж, – уныло выговорил Райдер.
Если он расскажет Блоху все начистоту, то Голландец придет в бешенство и станет просто неуправляемым. Хотя формально де Гир работал на Блоха, но он принимал решения сам и руководствовался в первую очередь собственными интересами. Впервые Голландец появился перед Райдером в качестве посыльного Блоха. Тогда он сослался на сержанта и потребовал от Райдера еще больше денег и уступок, причем потребовал так, что отказать было невозможно. Но теперь пришел черед Райдера нажать на Голландца.
Сейчас Райдер понимал, что, если он выложит Блоху всю правду, сержант будет копать до тех пор, пока не разузнает все сам. А на сей раз Райдеру совсем не хотелось, чтобы Блох вмешивался в эти дела. Ему нужно было хотя бы на время удержать Блоха в стороне.
– А ты не можешь попридержать его?
– Я?!!
Каркающий смех Отиса перешел в приступ кашля. Он глотнул, кофе и, откинувшись назад, вжался костлявым телом в деревянную перегородку.
– Елки-палки, Сэм, да ты юморист! Мне не придержать Блоха. Парень, его никто не удержит. Если я попытаюсь, считай, что меня нет.
– Боже мой! Во что я ввязался?
Райдер пожалел, что Отис услышал эти слова, но исхудалый боевой ветеран грустно кивнул.
– Ты знал про это, Сэм. Ведь так? Давай я помогу тебе. О'кей? Положись на меня. Я знаю Блоха. Старик, я не хочу чтобы ты пошел ко дну.
«О, Господи, – думал Райдер, – неужели я так безнадежен, что мне нужен для защиты Отис Рэймонд?»
– Спасибо, Отис, но я управлюсь с Блохом. Все будет хорошо.
– Ты всегда так говоришь.
– Все будет хорошо. Уж поверь мне.
– Я должен что-то сказать Блоху.
– Конечно. Я понимаю. Скажи ему, что завтра вечером я встречаюсь с Хендриком де Гиром в Линкольн-центре. Мы собираемся обсудить план, как достать для Блоха деньги, чтобы он закупил оружие, убрался в свой лагерь и исчез раз и навсегда из моей жизни. Так будет лучше и для него и для меня. Наше нынешнее положение слишком опасно для нас обоих.
Отис кивком головы указал Райдеру на его тарелку. Райдер скривился и отодвинул ее.
– Я уже не помню, когда ел нормальную яичницу. Ты бы видел ту дрянь, которой сержант кормит нас. Ну, и что за план?
– Я бы предпочел не говорить.
– Парень, тебе придется.
– Послушай…
– Хочешь, чтобы Блох притащился в Линкольн-центр? Ну, тогда давай, молчи.
– Именно этого я и боюсь!
Отис ковырнул холодную яичницу.
– Тогда расскажи, Сэм.
– Расскажу, когда будет покончено с алмазом.
Райдер тщательно взвесил каждое слово, стараясь не обращать внимания на мучительную боль, поднимавшуюся из желудка. Он так боялся. Господи Всевышний, он боялся. Но все будет хорошо.
– Это самый большой, самый загадочный алмаз в мире.
– Ну?
– И если мне удастся получить его – повторяю, если – то я намерен передать его некоему сержанту по имени Филипп Блох.
