Текст книги "Огонь Менестреля"
Автор книги: Анна (Энн) Харрелл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
Руки в порядке.
Эта мысль была первой, которую Джулиане удалось додумать до конца. Она выехала на Хадсон-ривер-парквэй и двигалась на север с почти предельной скоростью. Лишь на пять миль в час медленнее, чем позволяли правила. Движение было плотным. Рядом ехали машины с лыжным снаряжением на крышах. На этой неделе в Вермонте и Беркшире шел снег, и, если верить прогнозам, можно было ожидать еще пару дюймов прибавки к снежному покрову. Самое время для лыжных прогулок. Но Джулиана не каталась на лыжах. Она так и не нашла времени научиться этому. И она всегда боялась за свои руки. Она ездила в Вермонт не за этим. И сейчас она едет туда не для того, чтобы покататься на лыжах.
Мучившая ее боль немного стихла, но плечо, которым она ударилась о дверь, ныло. Оказаться бы снова маленькой девочкой, услышать нежный голос матери, которая поит тебя теплым молоком, слегка сдобренным какао, и укрывает одеялом… Мама! Какую же боль тебе пришлось перенести…
– О, Боже, – пробормотала она, вспомнив, как хрустнула рука матери.
Отец будет вне себя, но она не решилась позвонить ему. Она просто не могла. Он бы потребовал, чтобы Джулиана приехала домой, – ведь он имеет право знать, что происходит. Но она не сумела бы объяснить ему – во всяком случае, сейчас – и, кроме того, она сама должна принять решение. Если бы семь лет назад она не отнеслась к дяде Джоханнесу как к чокнутому старику и поняла, насколько это серьезно… Отец во всем обвинит тетю Вилли. Он никогда не любил ее и говорил, что от нее одни несчастья.
Тетя Вилли…
Джулиана чувствовала, что если не с отцом, то уж с теткой она должна объясниться. Надо рассказать ей, что произошло в кондитерской. А Мэтью? Ему она тоже должна что-то сказать, хотя и непонятно, что именно.
Она принимала трудное решение.
Когда Мэтью влетел в квартиру, старуха мирно пила чай.
– Собирайтесь, – приказал он. – Я увезу вас отсюда.
Он лихорадочно соображал, куда бы ее спрятать. В какой-нибудь отель. Например, в «Плазу». Возможно, она сочтет его чересчур роскошным, но он отправит счет Фелди. О, Господи! Ладно, все будет нормально, как говаривал Проныра, парни без чувства юмора никогда не выигрывают.
Проныра. Джулиана. Катарина Фолл.
Если бы он тогда отнесся к словам Проныры всерьез и припер Райдера к стенке. В Линкольн-центре, у него была такая возможность.
Если бы. Черт, вся его жизнь состоит из этих «если».
Вильгельмина встала из-за стола и неторопливо выплеснула остывший чай в раковину.
– Я не стану прятаться, – сказала она Старку.
– Не спорьте. Если понадобится, я вынесу вас отсюда на закорках.
Ее густые брови поползли вверх.
– Вы представляете, что скажет швейцар? Вы думаете, здесь привыкли к такому? Мистер Старк, я благодарна вам за вашу заботу, но не могу позволить себе сбежать и прятаться, когда моим близким угрожает опасность. – Вильгельмина поставила чашку и повернулась к журналисту. Она была взволнована. – Мои родные – это все, что у меня осталось.
Он отрывисто кивнул, прекрасно понимая, что не может приказывать ей. Даже если он примется настаивать, толку от этого не будет, так же как и с ее очаровательной племянницей.
– Я не буду просить вас взять меня с собой, я понимаю, что буду мешать. Вы кажетесь мне толковым человеком, и я вам не нужна. Идите с Богом, а мне позвольте делать то, что я должна.
Зазвонил телефон, и Мэтью бросился к нему.
– Мэтью…
У него внутри все перевернулось, когда он услышал ее напряженный голос.
– Что с вами? Где вы?
– Филипп Блох увез мою мать. Я видела голландца – Хендрика де Гира. Думаю, он поехал следом за мамой. Я не знаю, как поступить, но он велел не сообщать в полицию.
– Он прав. Джулиана, скажите, где вы сейчас. Я приеду.
– Между вами и Филиппом Блохом было что-то еще, о чем вы не рассказали мне. Я права?
– Да.
– Скажите сейчас.
– Он что-нибудь сделал вам?
– Нет, со мной все в порядке. Мама бросила в него нож, но только ранила в руку. – Она сдерживала срывающееся дыхание, пытаясь вкратце изложить события и не захлебнуться в обуревавших ее чувствах. – Расскажите об этом тете Вилли, ладно? А то она считает мою мать рохлей.
– Где вы? – снова спросил он. Его голос прозвучал резко и хрипло.
– Сенатор Райдер тоже знает Блоха?
– Да. Черт возьми, ответь мне, где ты?
– Блоху нужен Менестрель. Он обязательно приедет за тетей Вилли. Они бы и меня увезли, но я врезала Петерсу, который был с Блохом, а потом мне помог Хендрик де Гир. Мать кричала, чтобы он… – Ее голос сорвался, она закашлялась. – Блох сломал маме руку: взял и просто с хрустом переломил ее, как какую-нибудь деревяшку. Он страшный человек, да? Я… – Она запнулась. – Мэтью, передайте тете Вилли, что со мной все в порядке.
Старк стиснул трубку.
– Джулиана, позволь мне приехать за тобой…
– Нет, не стоит, – неожиданно сникшим голосом сказала она. – Правда. Мэтью, тебя это не касается. Я не хочу, чтобы ты тоже пострадал.
– Я справлюсь с ними. Джулиана!
Но было поздно. Она повесила трубку.
Тетя Вилли стояла рядом. Она протянула ему связку ключей:
– Это ключи от Джулианиной фашистской машины, – пояснила она. – Конечно, у нее могли быть вторые, и она сама могла уехать на ней, но вряд ли. Эти я нашла в ее комнате. А она сейчас в Вермонте.
– Откуда вы знаете?
– Знаю, и все.
– Что? Менестрель? – спросил он, и его темно-карие глаза сверкнули. – Черт! Как же я сразу не догадался! Он у Джулианы, да?
Мне вовсе не нравятся бриллианты. Ну конечно, голубушка.
– Поезжайте в Вермонт, – сказала Вильгельмина.
– Постойте, откуда я знаю, может, вы просто хотите отделаться от меня?
Он не забыл про одинокую кошку. Вильгельмина вздохнула, и в ее выцветших глазах мелькнуло волнение.
– Вы же любите Джулиану, верно? – спокойно спросила она. – У такого мужчины, как вы, не может быть много женщин. Такие всю жизнь ждут, а когда появляется та, которая им нужна, они с одного взгляда понимают это.
Все нутро кричало ему, что старуха права, но он раздраженно пробормотал:
– Господи помилуй!
– Вы все равно не поверите мне, если я брошусь уверять, что совсем и не думала отделаться от вас, – продолжала она. – Но поймите, мистер Старк, я вижу, что вам совсем небезразлична Джулиана. И я не могу допустить, чтобы с ней случилась беда. Она – последняя из рода Пеперкэмпов. Сейчас не вы должны доверять мне, а я вам.
– Могу поспорить, на свете не так уж много людей, которым вы доверяете.
Она равнодушно пожала плечами.
– Да, вы правы.
Мэтью коротко рассказал ей про нож и про де Гира, но она даже если и удивилась, то ничем не выдала своих чувств. На прощание Вильгельмина сообщила ему адрес гаража и дома Джулианы в Вермонте – а Старк догадался, что она затеяла мытье полов, после того как основательно перешерстила всю квартиру – и выпроводила его за дверь. Он успел напомнить, чтобы она не забывала о соглядатае на другой стороне улицы. Старку удалось убедить ее, что он держит ситуацию под контролем.
– Да, думаю, вы могли бы пережить оккупацию, – сказала она.
Старк знал, что в устах Вильгельмины Пеперкэмп это была величайшая похвала.
– Я отдам вам Менестреля, – сказала Катарина, склонившись к Блоху, когда увидела, что машина свернула на Западную Централ-Парк-авеню. Она поглаживала сломанную руку, пытаясь унять нестерпимую боль. Рука страшно распухла. Ах, мама, подумала она, и слезы выступили у нее на глазах, какой же сильной ты была! Блох сидел впереди рядом с шофером, а она – сзади, вместе еще с одним подручным Блоха. Шофер и ее сосед были не такими юными, как Петерс, и ни один из них не выказал ей ни малейшего сочувствия. – Не нужно вовлекать в это других.
Его холодные, прозрачные серые глаза скользнули по Катарине.
– Здесь решения принимаю я.
– Если вы впутаете в это дело мою дочь или сестру, то не получите Менестреля. – Она уже не замечала боли. – Мне все равно, что вы сделаете со мной.
– Зато вам не все равно, что будет с ними. – Блох отвернулся. Он все еще злился на себя за то, что не прикончил де Гира. Надо было пристрелить Голландца, но его остановила безумная, страшная решимость, которую он прочел в глазах де Гира. Теперь уже неважно, что де Гир мог добыть для него алмаз. Ну да ладно, пока надо забыть о нем; у него куча других забот. Он добавил, не глядя на кондитершу:
– Я привык использовать все возможности.
Катарина почувствовала, как бешено бьется сердце. Ей не хватало воздуха, и она почти теряла сознание. Скоро они будут у дома Джулианы. Ей остается только надеяться, что Хендрик спрятал дочь. Хендрик… Опять она доверила ему судьбу близких людей. Но разве у нее был выбор?
А был ли у нее выбор тогда?
Она посмотрела в окно и увидела огни Центрального парка. Джулианы и Вильгельмины не будет дома. Она отчаянно надеялась на это. Но на всякий случай еще раз обратилась к Блоху.
– Сержант Блох, вы теряете время. Мы можем прямо сейчас поехать за Менестрелем.
– Да, можем, – раздался отвратительно резкий голос. – Но не поедем.
Вильгельмина намазала маслом кусочек хлеба. Но разве это масло! Джулиана предпочитала обезжиренный, пресный маргарин без холестерина. Старой голландке он показался отвратительным. Она нашла в кухонном шкафу кусочек шоколадной плитки и раскрошила ее на хлеб. Ну вот, теперь вполне съедобно.
Позвонил консьерж. Он сообщил, что внизу стоит некий Хендрик де Гир, который хочет видеть Вильгельмину Пеперкэмп. Конечно же, он уже должен знать, что она здесь, и, разумеется, не станет выдумывать себе других имен или пытаться тайно проникнуть в дом. Он слишком хорошо знает ее. Он знает, что она его впустит.
Раздался звонок. Вилли прошла в прихожую и открыла дверь. Она хорошо держалась и спокойно смотрела на де Гира. Все такой же – крепкий и сильный. И глаза такие же голубые. На секунду их взгляды встретились. Но тут она заметила, что он тяжело дышит, и снисходительно улыбнулась.
– Никак стареешь, Хендрик?
Он ответил ей по-голландски.
– Вилли, ты любишь действовать мужчинам на нервы.
Он до сих пор называл ее Вилли. Именно он почти шестьдесят лет назад придумал для нее это имя.
– Я действую на нервы всем. Входи.
Она повернулась к нему спиной и направилась в гостиную, всем своим видом давая понять, как мало ее интересует, что он там делает. Джоханнес умер, сестра исчезла. А Джулиана поехала за Менестрелем. Незачем оглядываться назад. Нужно смотреть вперед.
Хендрик прошел за ней в гостиную и, остановившись у аквариума, стал рассматривать рыбок.
– Она очень странная, правда? Непредсказуемая и сильная. – Он повернулся к Вильгельмине, стоявшей у рояля. – Я думаю, это в ней от Пеперкэмпов.
Вильгельмина отложила хлеб с шоколадом, ей расхотелось есть.
– Ты всегда была сладкоежкой, – заметил Хендрик.
– Одна из моих слабостей.
– Сладкое и цветы.
Она пожала плечами, но его слова заставили ее вспомнить о своей маленькой квартирке, о повседневных заботах. Когда она вернется домой, цветы, наверное, уже засохнут. Она никого не попросила приходить и поливать их, пока она будет в отъезде.
Хендрик смотрел на нее.
– Мы с тобой могли бы хорошо зажить, если бы не война. Мы бы ладили друг с другом.
– У меня маленькая квартира в Дельфшейвене, и я решительно не могу представить, чтобы мы жили там вместе и ты занимался бегониями.
– А мы не обязательно жили бы там. Может, у нас была бы яхта, и мы проплыли бы на ней по семи морям.
– Ты все такой же. Мечтатель, – насмешливо сказала Вильгельмина.
– А ты, Вилли? Разве ты никогда ни о чем не мечтала?
– Только о том, что возможно, но не о том, что могло бы быть. Ну, хватит болтать ерунду. – Она испытующе взглянула на него. – Зачем ты пришел?
– Чтобы увезти тебя, – просто сказал он.
У нее, как в ранней юности, екнуло сердце, но жизнь научила ее полагаться только на себя и ни на кого больше. Она сумеет позаботиться о себе. И всегда умела.
– Я еду за Катариной, – продолжал Голландец. – Я обещал Джоханнесу, что с ней – как и с тобой, и с Джулианой – ничего не случится. И выполню обещание.
– А Джоханнес, разумеется, не поверил, – фыркнула Вильгельмина: – Все мы слышали от тебя множество обещаний – и верили им. Но ты-то думаешь, прежде всего, о своей шкуре.
– Ты не веришь, что я мог измениться?
Вилли лишь засмеялась в ответ. Она уже не верит словам, ей нужны поступки. Но все же что-то внутри – какая-то крохотная, непослушная часть ее души – подсказывало ей, что на этот раз Хендрик не обманывает ее, и, может статься, не обманывается и сам. Он всегда был полон радужных надежд и грандиозных замыслов. Он считал, что ему все по плечу. И Вильгельмину всегда привлекала эта его черта. Когда они были молоды, он всегда казался таким бодрым благодаря своему неиссякаемому оптимизму, в нем била энергия, и ни у кого не возникало сомнений, что он способен совершить те чудеса, о которых хвастал налево и направо. Он не был негодяем, но не был и простаком.
Нет, Хендрик не изменился. Она не даст ему еще один шанс самоутвердиться; она сама распорядится своей судьбой. Но все же она поймала себя на том, что втайне желает, чтобы сейчас наконец он не упустил этой возможности, – не выжидал и не прятался, а действовал. Действовал, не понуждаемый обстоятельствами, а исходя из собственных убеждений.
– У Катарины нет Менестреля, так? – спросил он, подойдя к окну.
Вильгельмина не ответила.
Хендрик взглянул на нее и улыбнулся.
– Ладно. Можешь не отвечать, я и так догадался. Если бы Джоханнес отдал Менестреля Катарине, она выбросила бы его в Хадсон-ривер. Мы-то с тобой знаем, как она ненавидит алмаз. А Блоху это неизвестно. Но когда он обнаружит, что у нее нет камня, он убьет ее и займется Джулианой и тобой, Вильгельмина. Но он может объявиться и раньше. Это в его стиле.
– Пусть объявляется. Джулианы здесь нет, а мне он не страшен.
– Похоже, твои желания начинают исполняться, – зловеще произнес Хендрик, застыв у окна и глядя на улицу. Он кивнул Вильгельмине, и она подошла. Встав рядом, она выглянула в окно и увидела, как двое мужчин быстрым шагом направляются ко входу. – Это Блох со своим человеком.
– Там стоят швейцары…
Хендрик засмеялся, и Вильгельмина тут же пожалела о своей наивности.
– Если Блох опять столкнется со мной, он убьет меня, – сказал Хендрик. – И тогда я вряд ли смогу вам помочь.
Вильгельмина пожала плечами.
– Мне кажется, он все равно когда-нибудь убьет тебя.
– Может, и так. – Он усмехнулся. – А тебе хотелось бы этого, да, Вилли? Поверь, это не принесет тебе удовлетворения, которого ты ожидаешь. Ты живешь ненавистью ко мне.
Он направился к двери. Вильгельмина коснулась его руки, но не для того чтобы удержать. И он, похоже, почувствовал это. Его глаза остались такими же голубыми, какими она запомнила их. Она видела их во сне. Она не могла приказывать снам, не могла отогнать их прочь. Кто она такая, чтобы переиначить прошлое? Он – дьявол, да! Но не всегда же она считала его таким. Это тоже было частью прошлого.
Она тихо спросила:
– Ты когда-нибудь касался ее?
– Нет, – сказал он. – Никогда.
И опять исчез.
Старуха-голландка не умела говорить по-английски, и это взбесило Блоха. Но он сообразил, что младшая сестра переведет, он легко заставит ее сделать все, что ему нужно. Собственно, особых объяснений и не потребовалось. Он нацелил на старуху свой «магнум» и велел толстой корове пошевеливаться и собираться. И она не стала мешкать.
Но он допустил оплошность – расслабился и отпустил вниз своего охранника – и вот тут-то в ее руках и блеснул нож. Таким ножом можно было слона разрубить пополам. Блох так неожиданно почувствовал его лезвие на своем горле, что не успел выстрелить в эту чокнутую суку. Он замешкался на какую-то долю секунды и теперь стоял идиот идиотом. Ему не хотелось поднимать шума – он и так переполошил всех внизу, прорываясь сюда мимо швейцаров. И сейчас, даже если ему и удастся разрядить свою пушку, старуха успеет всадить ему нож в глотку. А если и не успеет и ему удастся отбросить ее, – все равно будет шум и переполох.
А кроме того, не исключено, что алмаз у нее. Вильгельмина Пеперкэмп нужна ему живой.
– Эх ты, – проворчала старуха и обругала его по-голландски. Она отбросила нож и прошествовала к лифту.
– О, Господи, – пробормотал Блох. Хорошо еще, что рядом не было его людей.
Он старался не глядеть ей в глаза, пока они ехали в лифте. Он признал, что пока она взяла верх над ним.
В холле к ним присоединился один из его людей. Парню стоило немалых усилий убедить швейцаров, что пока не настало время вызывать кавалерию. К дому подкатила машина, и они вскочили туда, при этом Блох хорошенько наподдал старухе. Хенсона – того, что стоял на посту на другой стороне улицы, – они тоже забрали с собой. Вид у него при этом был почему-то не очень радостный. Они еще не отъехали далеко, а Блох уже успел узнать причины печали.
– Приходил Старк, – сказал Хенсон.
Блох выругался. Ему следовало бы навестить Старка, когда он был в Вашингтоне. Черт! Надо было позаботиться о нем еще двадцать лет назад во Вьетнаме.
– Что ты рассказал ему?
– Ничего.
Блох не поверил. Ну да ладно, все равно пора кончать с Мэтью Старком.
– Как вы думаете, швейцары не вызовут полицию?
– Вызовут – не вызовут, – насмешливо протянул Блох, – Какая разница? Что ты дергаешься? Мы свободны и невинны.
Хенсон откинулся на спинку сиденья, но его явно что-то тревожило, и Блох спросил себя – уж не задумывается ли парень о чем-то лишнем или у него просто душа в пятки ушла? Все его люди – барахло. Ну, не все, конечно, но большинство. Но скоро все должно измениться, и он решит эту проблему.
Он приказал – водителю поторапливаться, ему хотелось как можно скорее оказаться в аэропорту Тетерборо в Нью-Джерси. Потом велел этим двум бабам, болтавшим по-голландски, заткнуться. Та, что помоложе, на вид ничего, только побледнела очень и вся взмокла из-за сломанной руки. И как же она ненавидит его! А старуха назвала его нацистом. Блох порадовался, что она не знала про сломанную руку сестры, иначе вряд ли отбросила бы нож.
– Ну, дамы, – игриво произнес он, – я очень надеюсь, что кто-нибудь из вас приведет меня к Камню Менестреля. Иначе мне придется выяснять, куда де Гир спрятал нашу малышку Джулиану Фолл. А потом, когда семья наконец-то воссоединится, мы все вместе будем умиляться этой трогательной картине.
Для себя он уже решил, что Джулиану Фолл нужно разыскать в любом случае. Не имеет значения, насколько сговорчивы будут ее мать и тетка. Джулиана слишком много знает и может выдать его. Ее нужно убрать. А женщинам совсем не стоит об этом знать. Сейчас, решил он, самым правильным будет вернуться в лагерь и хорошенько все просчитать. Если повезет, то девчонка, Голландец и даже Стальной мужик сами явятся к нему.
А если нет, то он отправится на охоту за ними.
Глава 20
Маленький старинный дом Джулианы стоял на холмах над Баттэнкилл-ривер, в юго-западной части Вермонта. Снег легкой шалью лежал на дорожке, ведущей к дому. Сухой и пушистый, он искрился в лунном свете. «Мерседес» Шаджи проторил колею по трехдюймовой целине. Джулиана через заднюю дверь вошла в дом и прошла через летнюю кухню, везде включая свет. Голова раскалывалась, глаза слипались от недосыпания. Она, чуть не падая от усталости, добралась до холла и попыталась развести огонь в огромном камине. Дрожащими от холода и волнения руками она чиркала одну спичку за другой. Наконец дрова загорелись.
Треск поленьев и вой ветра за стеной – вот и все звуки, что окружали ее. Да еще гулкое эхо собственных шагов, когда она шла в свою маленькую спальню. Она отыскала теплые штаны, свитер, шерстяные носки и натянула все это на себя. Ее цивильная одежда осталась грудой лежать на полу.
Дрова в камине быстро прогорели, и Джулиана отправила в камин новую порцию. Она села на круглый, ручной работы, коврик у огня и скрестила ноги. Все вокруг дышало спокойствием. На полу стояла корзинка с рукоделием – им она занималась только здесь. Последние четыре года она вязала свитер из шерсти, которую купила у фермера, жившего по соседству. На шейкеровской этажерке стопкой лежали непрочитанные книги. Пучки зверобоя и медуницы, высушенные ею прошлым летом, атлас лесных птиц, книги по садоводству, руководства по варке джемов… Ей подумалось, что та женщина, которая время от времени приезжает сюда пожить и с упоением погружается в нехитрые повседневные заботы, не имеет ничего общего ни с Джулианой Фолл, только что завершившей очередное блестящее турне по Европе, ни с Д. Д. Пеппер.
Она откинулась назад, положив голову на край дивана, и попыталась немного расслабиться. Нужно все обдумать. Но сначала она отдохнет – всего несколько минут. Она закроет глаза и на время забудет обо всем, а потом сможет хорошенько подумать, что ей делать с Камнем Менестреля и как выручить мать. Она чувствовала, как огонь согревает ноги и тепло поднимается вверх. К сердцу и выше, туда, где звучит Шопен. Она вслушивается в музыку и сейчас слышит в ней то, чего не слышала прежде. Она закрывает глаза, и музыка охватывает ее, проникая все глубже и глубже, сливаясь с ее сущностью.
Она не замечала, как бежит время, и вдруг в какой-то момент почувствовала, что она не одна. Не было слышно, чтобы кто-то входил. Она забылась, но не спала и помнила, что какой-то звук – то ли скрипнувшая дверь, то ли шум подъехавшей машины – насторожил ее.
Совсем рядом с ней раздался ворчливый голос:
– Я мог бы придушить тебя и смыться. Сам не пойму, почему я не делаю этого.
Она открыла глаза, и сердце радостно екнуло. Прямо над ней нависала крепкая фигура Мэтью Старка. Ей очень не хватало его – она поняла это сейчас, когда ей было так плохо, она молила Бога, чтобы Мэтью оказался рядом.
– Мэтью…
Неужели он услышал ее призыв?
– Как ты вошел сюда?
Он смотрел на нее сверху вниз, его лицо терялось в полумраке комнаты.
– Я прошел через кухню. Ты, между прочим, забыла запереть дверь.
– Если бы я заперлась, – ответила она, заметив гаечный ключ в его руках, – то ты вышиб бы дверь. И мне пришлось бы ставить новую. А как ты нашел меня?
– Тетя Вилли. Она подумала, что ты должна быть здесь.
– Она? Вот это да! Какая сообразительность! А я вот сижу, напеваю Шопена, – сказала она и, словно в подтверждение своим словам, промурлыкала какую-то мелодию. – Это то, над чем я должна была бы сейчас работать. Фредерик Шопен. Концерт номер один для фортепиано. Умер дядя, погибла Рахель Штайн, мать похищена, тетка никак не может забыть о нацистах и onderduikers. Да и меня саму чуть не прикончили. А еще я познакомилась с Хендриком де Гиром, который выдал моих родных и семью Штайнов нацистам. И после всего этого я сижу и напеваю Шопена. Бред какой-то!
Он смотрел на нее, не отрываясь, а когда его взгляд встретился с ее дикими, полными решимости глазами, почувствовал, как колотится сердце. «Да, – подумал он, – эта леди сведет меня с ума».
– Итак, ты напоролась на Блоха, – произнес он.
– Ага. Очаровательный типчик. Его помощник, Петерс, дал мне хорошего тумака. А в общем-то, ничего страшного. Главное, что руки остались целы. Знаешь, в школе, в старших классах я ездила в лагерь для детей, занимающихся творчеством. И мы, музыканты-клавишники, играли в одной волейбольной команде. Мы все время были на последнем месте, потому что страшно боялись повредить кисти рук. Мы отбивали мяч чем угодно – локтем, или плечом или головой – но только не руками. Это было примерно тогда же, когда ты глядел в глаза смерти во Вьетнаме. Нелепо, правда?
– Господи! – вырвалось у Мэтью. Но он ничего не мог с собой поделать, он живо представил себе эту картину – как пианисты играют в волейбол – и это было так странно, так нелепо, что он расхохотался, напрочь забыв о Блохе.
– Прекрати…
Она привстала и потянулась, чтобы шлепнуть его. Но он поймал ее руки и привлек к себе. Неожиданно она оказалась совсем рядом, и он перестал смеяться. Его сильные руки обняли ее, их губы слились. И уже ничто не могло остановить их. Она наслаждалась его руками – они гладили ее мягкий серый свитер, который вдруг оказался незаправленным, и она почувствовала, как эти руки касаются ее тела. Она прильнула к нему.
– Боже, как меня тянет к тебе, – прошептала она, почти не отрывая своих губ от его. Интересно, мелькнуло у нее в голове, кто начал первым? Хотя, какая разница?
– Меня тоже. Скажи мне кто-нибудь месяц назад, что я окажусь в Вермонте, буду целоваться с известной пианисткой – к тому же, с сумасшедшей пианисткой, – и гоняться за Камнем Менестреля… – Он ухмыльнулся. – Ну и дела.
Джулиана выскользнула из его объятий и прошла к дивану. Он, любуясь, смотрел на девушку, и вдруг при свете пламени в камине увидел у нее на шее, прямо под скулой, синяк. Блох постарался. Мэтью почувствовал отчаяние, но оно тут же сменилось гневом.
– Расскажи мне, что произошло.
Она молчала.
– Джулиана. – Он так нежно произнес ее имя. – Поговори со мной, или я сейчас же брошу тебя здесь и отправлюсь искать Блоха.
– Ты, правда, можешь сделать это?
– Да.
– Я не обижусь на тебя, – сказала она. – Пойми, это вовсе не блажь… Просто мне трудно сейчас говорить… Моя мать…
– Расскажи мне все, Джулиана.
В его голосе звучала искренняя просьба. Он просил не просто выложить все, а поделиться с ним. Он хотел взять на себя часть ноши, выпавшей на ее долю. Она почувствовала это и кивнула. Джулиана рассказала ему обо всем, что случилось в кондитерской Катарины, удивив его лаконичностью и бесстрастностью изложения. Она владела собой. Иначе и быть не могло, она не имеет права терять голову и должна помочь матери.
Мэтью расхаживал перед камином, слушая ее рассказ. Когда она закончила, он сказал:
– Это не все.
Ее холодные, изумрудные глаза округлились.
– А что еще?
– Камень Менестреля, – сказал он. – Ведь он у тебя. Поэтому ты и приехала сюда.
– А ты? Ты тоже приехал из-за него?
Он смотрел на нее, не отрываясь.
– Нет. Я приехал из-за тебя.
Она заглянула в его глаза, увидела то, что было написано там только для нее, – и поверила.
– А что тетя Вилли? О чем вы с ней говорили?
Мэтью оставил разговор о Менестреле и тут же подробно рассказал о своей встрече с Вильгельминой.
– Надо позвонить ей, – сказал он.
– Не выйдет. Здесь нет телефона.
– Как мило. Хотя, наверное, теперь уже это не имеет смысла. Насколько я понял, она чувствует ответственность за твою мать, и если Блох явится к ней, то она поедет с ним.
– Ты не хочешь рассказать мне о нем?
– А ты не хочешь рассказать мне о Менестреле?
Раздраженная, она резко поднялась и прошла к двери, чтобы выйти. Они со Старком зашли в тупик, подумала Джулиана. Они пытаются прошибить каменную стену, стоящую между ними. Она не может пока рассказать ему о Менестреле. В конце концов, на карту поставлена четырехвековая традиция рода Пеперкэмпов. Она заправила свитер и сморщилась от внезапной острой боли в шее и в плече. Джулиана была ошеломлена, смущена, и вдруг ее пронзило чувство глубокой вины перед Старком. Ей вовсе не хотелось городить баррикад между собой и Мэтью, она видела его сумрачный взгляд, направленный на нее, – испытующий и требовательный. А ведь это случится, подумала она, стоит ему только снять свою чертову кожанку.
– Кровать наверху, – сказала она. – Комната не отремонтирована, но, полагаю, ты выживешь. Вряд ли мы договоримся сегодня. – Она чувствовала, что вот-вот упадет от усталости. – Спокойной ночи, Мэтью.
Джулиана прошла в спальню. Она никогда не закрывала дверь на ночь. Но сегодня она заперлась.
Огонь в камине потух, а термостат она сегодня не включила, и в доме было холодно. В небе сияли звезды – их свет, отражаясь от снега, вливался в окна. Джулиана босиком поднималась наверх. Лестница, такая же старая, как и сам дом, скрипела. Родителям не нравилось, что она приезжала сюда одна. Если уж нет мужа, говорили они, так заведи хотя бы собаку.
Она миновала лестницу и ступила на площадку. Низкий скошенный потолок давал чувство уюта. В ненастные дни ей нравилось, закутавшись в стеганые одеяла, растянуться здесь на большой кровати, читать и слушать, как дождь стучит по крыше. Иногда она даже позволяла себе поваляться без дела и помечтать о том, что было бы, не будь она так одинока.
По правую руку находилась маленькая спальня. Двери не было. Штукатурка на стенах осыпалась, полы были покрыты линолеумом жуткого цвета, единственное маленькое окошко оставалось незанавешенным. Джулиана планировала сделать здесь ремонт; это была одна из задумок, которые она переносила на «когда-нибудь потом». На самом деле ей и так было неплохо. На блошином рынке она купила железную кровать, несколько стеганых одеял и большой старый сундук. И это была вся обстановка.
Стоя у дверного проема, она видела лишь ножку кровати – темный штрих на еще более темном фоне. Затаив дыхание, она вошла в комнату.
И тут же неожиданно наткнулась на железную решетку и рухнула на кровать. Раздался страшный скрип старых пружин, и ее подбросило. Сначала она вся обмерла. Потом ее кинуло в жар, в висках больно пульсировала кровь. Она вдохнула – очень медленно – так словно не была уверена, надо ли делать это.
Из полумрака проступил темный мужской силуэт.
– Самое время пробраться в комнату к мужчине, – произнес Мэтью.
Она приподнялась и оперлась о кровать локтями.
– Я думала, ты не спишь.
– Я и не спал.
– Ты думаешь, какого черта я явилась сюда?
– Это ты меня спрашиваешь?
Ее глаза постепенно привыкали к темноте, и она вдруг поняла, что он стоит перед ней во всей своей красе. Совершенно голый. И как же это было здорово.
– Я не ожидала… – пробормотала она. – Никак не думала, что ты…
– Не ожидала увидеть мои причиндалы? – язвительно спросил он, даже не думая прикрываться.
Сама она была в длинной, до пят, фланелевой ночной сорочке.
– Ну, вообще-то, мог бы и накинуть что-нибудь.
– Я никак не предполагал, что окажусь в такой приятной компании.
– Наверное, я получила по заслугам.
– Наверное, да.
– Мэтью, я… – Она замялась. – Я не могу разговаривать с тобой, когда ты в таком виде. Тебе не холодно?
Он ухмыльнулся.
– Я окоченел.
Второй этаж не отапливался, и здесь было значительно холоднее, чем внизу. Она и сама замерзла, несмотря на фланелевую рубашку. Но Мэтью не стал одеваться; откинув одеяла, он забрался на кровать. Он вытянулся, и ей пришлось сдвинуться и сесть, но все равно его ноги касались ее – она чувствовала их спиной сквозь стеганые одеяла.
– Что? Что-то не так? – спросил он, заметив ее озадаченный взгляд.
– Я думала, мы спустимся вниз. Я могла бы приготовить какао. Кажется, там есть немного растворимого какао.
– О-о, только не это! А нет ли у тебя бренди?
Она помотала головой.
– Здесь нет спиртного. Я не привыкла выпивать одна.
– Какой скверный обычай. Нет, ради растворимого какао я не стану натягивать штаны и тащиться через этот морозильник. Ты это называла домом? У тебя-то, наверное, хорошая, теплая спальня?
