Текст книги "Огонь Менестреля"
Автор книги: Анна (Энн) Харрелл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)
Глава 26
Был понедельник, начало рабочего дня, Элис Фелдон стояла у своего стола, когда в комнату с праздным видом ввалился Мэтью Старк. В одной руке у него была чашка с кофе, а под мышкой – свежий номер «Пост». Она швырнула трубку на телефон и прошествовала к нему.
– Старк! Хочу предупредить тебя прямо сейчас, что я, если ты не забыл, твой редактор, и я в ярости. Начальство наседает на меня со всех сторон. Они оплатили твои поездки в Нью-Йорк, в Антверпен, счета отелей, билет на концерт только потому, что я обещала им сенсационный материал. И что же мы получили? Я узнаю обо всем из сообщений информационных агентств! В рыбацком лагере сенатора Райдера обнаружен склад оружия, убито два человека, арестован отставной сержант, сенатор утверждает, что он ничего не знал, всемирно известная пианистка, стоя по колено в воде, обнимается со своей матерью. И все это происходит в каком-то Богом забытом, месте у Мертвых Озер. Господи помилуй! Там была даже твоя фотография в тот момент, когда ты, сукин сын, врезал Сэму Райдеру.
Мэтью отхлебнул кофе.
– Ага. И впрямь, неплохо получилось. Жаль только, что я не сделал этого много лет назад. – Он ухмыльнулся. – Расслабься, Фелди.
– Расслабиться?! – Она кипела от негодования. – Я смогу расслабиться только тогда, когда ты, ленивое дерьмо, вылетишь отсюда!
– Налей себе кофе, возьми карандаш, бумагу и тащи стул.
Она сдвинула очки на нос и, прищурившись, посмотрела на него.
– Мне кажется, у тебя что-то есть.
Он засмеялся.
– Факты, Фелди, только факты. – Он помахал Зиглеру, маячившему в дальнем конце комнаты. – Зиглер! Давай сюда! – Взглянув на Фелди, он улыбнулся. – Думаю, он заслужил немного внимания. Он поможет тебе написать статью.
– Мне?
– Ну да. Надеюсь, ты не забыла, как это делается?
– Старк…
– Хватит болтать, Фелди.
– Черт! Я – твой редактор, в конце концов!
– Итак, факт первый, – перебил ее Старк, двинувшись к своему столу. – Сенатор Сэмюэль Райдер-младший не только знал о деятельности сержанта Филиппа Блоха, но и поддерживал его, помогая в закупках оружия и в организации военной базы в Карибском море. Факт второй. Он делал это, потому что Блох шантажировал его. А Блоху было известно, что именно Сэм Райдер направил в горячую зону вертолет, в котором находился его отец, сенатор Сэмюэль Райдер-старший. Вертолет был обстрелян, и трое человек погибло, в их числе и его отец. Вопрос о виновности Сэма Райдера-младшего остается спорным, но Блох воспользовался как раз этим, обвиняя Райдера. Факт третий. Отис Рэймонд, стрелок того самого вертолета, в котором погиб Райдер-старший, спас жизнь Райдеру-младшему. Он пытался выручить Райдера и на этот раз, он просил и меня помочь ему, но Блоху стало известно о планах Рэймонда. Блоху будет предъявлено обвинение в убийстве Отиса Рэймонда.
– Черт возьми! Старк! Я представляю, чем тут пахнет!
Мэтью ухмыльнулся.
– А я ведь еще ни словом не обмолвился о самом крупном в мире алмазе.
– Дай я глотну твой кофе. Почему бы тебе сразу не написать обо всем?
– Не могу, Фелди. Я – участник этой истории.
Она задумчиво смотрела на него.
– Ладно. Подожди минутку.
Они с Аароном придвинули стулья и принялись записывать услышанное. Мэтью рассказал им все. Все, кроме одного крошечного факта.
– А ты так и не видел этого алмаза? – спросила Фелди. Пресс-папье для кулинарных рецептов. Его видела только Джулиана.
– Нет.
– Значит, до сих пор нет доказательств его существования?
– Совершенно верно.
– А что говорят Пеперкэмпы?
– Можешь позвонить им. Они скажут тебе то же, что и мне. Это миф.
– Значит, Райдер просчитался? – Элис покачала головой. – Заварил всю эту кашу неизвестно ради чего.
– Ради шанса, Фелди. Ради шанса.
– Да, похоже на правду. Зиглер, давай иди и отпечатай все это.
Аарон взглянул на Мэтью.
– Вы уверены, что поступаете правильно?
– Уверен, – ответил ему Мэтью. Аарон кивнул и быстрым шагом двинулся к своему столу. Он хорошо понимал, что за информация была в его руках. Мэтью протянул редакторше аккуратно отпечатанный лист бумаги.
– Что это?
– Заявление об уходе.
– Мэтью, да не горячись ты. Ты же знаешь, что я иногда просто…
Он нетерпеливо махнул рукой и не дал ей договорить.
– Да, Фелди, знаю.
Она вздохнула.
– Чем же ты собираешься заняться?
Он поднялся, натягивая на себя кожанку.
– Стану музыкальным критиком.
– Не смешно, – сказала Фелди. – Старк, не уходи. Напиши эту статью.
– Спасибо за настойчивость, Фелди. Я предполагал, что мне придется немножко повоевать с тобой, прежде чем я уйду. Но мне это даже лестно. Ну, пора двигать. У меня, кажется, забрезжила идея романа.
– О Вьетнаме?
Он улыбнулся.
– Нет.
– Мы не станем давать никакой статьи, – вдруг сказала Фелди. – Даже если бы ты написал ее. Мы просто дадим факты. А остальное сделаешь ты для какого-нибудь первоклассного журнала. Такая статья не для «Газетт». – Она хитро улыбнулась ему. – Чересчур длинная.
– Фелди, тебя же вышвырнут отсюда.
– Черт с ним. Если они уволят меня, я, так и быть, уйму свою гордыню и пойду работать в «Пост».
– Элис…
– Все. Иди отсюда. Ты сейчас в Нью-Йорк?
Он удивленно посмотрел на нее.
– Откуда ты знаешь?
– Старк, пора бы уж понять, что у женщины, которая красит ногти в цвета африканской фиалки, есть чутье на определенные вещи. Только не забудь пригласить на свадьбу, ладно? Иногда, когда подворачивается возможность, я люблю выйти в свет на каблуках.
– Господи! О чем ты говоришь?
– О твоей пианистке. Ради Бога, женись на ней, Старк.
– Фелди, я знаком с этой женщиной всего две недели.
– Да, – протянула Элис Фелдон, – но ждал ты ее, если не ошибаюсь, что-то около тридцати девяти лет.
Катарина, лежа в своей большой кровати в элегантно обставленной спальне на Парк-авеню, ласково улыбнулась дочери, присевшей на край постели. Доктор настоял на том, чтобы она пару дней не вставала, так как в рану на руке попала инфекция. Но ей наложили шину, и она принимает антибиотики, так что скоро все будет хорошо. Жаль только, она не сможет испечь к празднику speculaas.
– Хендрик де Гир был нашим другом. Джоханнес, Вильгельмина и я дружили с ним с самого детства, – спокойно рассказывала она. – Во время войны он работал информатором в Сопротивлении. Он передавал сведения, полученные от голландской Зеленой Полиции. Мы называли их чернорубашечниками из-за формы. Думаю, мы ненавидели их даже больше, чем немцев. Ведь они были голландцами, нашими соотечественниками. Хендрик выполнял очень опасную работу. Но его никто не заставлял, это был его собственный выбор. Он знал, что рискует.
– А правда, что он был на стороне нацистов?
Катарина печально покачала головой.
– Он не был ни на чьей стороне. Он был только за себя, Джулиана. В ту последнюю, страшную зиму все мы ужасно страдали. Наше положение мало чем отличалось от положения тех людей, которых мы прятали. Силы были на исходе. И однажды к нам пришел Хендрик. Он был уверен, что нацисты подозревают нас, но обещал отвести подозрения и достать нам немного еды и угля. Однако он должен был что-нибудь предложить им взамен. Отец с Джоханнесом решили рассказать ему о Менестреле. Вильгельмина с самого начала была против, но они уже не знали, что делать, и были в отчаянии. Они ничем не могли помочь людям, которых прятали. Мы сами едва не умирали от голода и холода. Наше положение было безнадежным, и мы доверились Хендрику.
– Вы же никак не могли проверить его, – сказала Джулиана.
– Да, наверное. Хендрик не сказал нам главного – нацисты уже стали подозревать и его, так что Менестрель был нужен ему для собственного спасения. Менестрель не помог нам. Джоханнес с отцом вручили мне камень и отправили к Хендрику. Думаю, они знали, что он не причинит мне вреда. Но было слишком поздно. Офицер, который заподозрил Хендрика в двойной игре, хорошенько нажал на него, и тот все рассказал. Он сообщил, что мои родители участвуют в Сопротивлении, выдал Вилли, выложил, где скрываются Джоханнес, Анна, Штайны. Он думал, что опередит нацистов и успеет предупредить нас, но ему это не удалось. Арестовали всех, только я и Хендрик остались «на свободе». Он, конечно, мог бы забрать камень и выдать меня, но он все-таки спрятал меня в надежном месте, и исчез сам, не взяв алмаз.
Катарина замолчала, она не могла продолжать. Джулиана коснулась ее руки.
– И многие погибли?
Мать кивнула. Слезы текли у нее по щекам.
– Девять человек из семьи Штайнов были замучены в концлагерях, в живых остались только Рахель и Абрахам. Вилли до конца войны держали в тюрьме. Джоханнеса отправили в трудовой лагерь.
– А его жена?
– Ее увезли в Аушвиц, но она вернулась оттуда. Но… – Катарина опять смолкла, не в силах говорить. Как она может рассказать такое дочери? Какими словами? – Но с ней был их сын. Его отправили в газовую камеру. Я никогда не могла заставить себя говорить об этом. Я… Ты можешь подумать, что я просто вычеркнула его из памяти, но это не так, хотя я и старалась не вспоминать. Он был тебе двоюродным братом – единственным с моей стороны. Его звали Давидом. Ему было шесть лет.
– Боже мой! – прошептала Джулиана. – И я ничего не знала…
– Да, я должна была рассказать тебе об этом раньше.
– Нет, мама. Может быть, еще месяц назад я сказала бы «да» и сердилась бы на тебя, но сейчас я понимаю. Ты была не готова говорить об этом. А твои родители? Что случилось с ними?
– Их убили, – сказала Катарина. – Гестаповцы мучили их, пытаясь вырвать сведения, но они не дрогнули, и их расстреляли. Меня неотступно преследует мысль, что это им надо было пойти к Хендрику с Менестрелем, и если бы они пошли… Но они так хотели уберечь меня!
Джулиана улыбнулась сквозь слезы.
– Сейчас ты их понимаешь – родителей, которые хотят защитить своих детей?
– Да, – ответила Катарина, сжимая руку дочери в своей сильной, широкой ладони. – Они сделали то, что сделала бы и я.
– А что было с Менестрелем потом?
– После войны, когда Джоханнес вернулся из лагеря, я отдала алмаз ему. Он был его хранителем, и только он мог распорядиться камнем. Я умоляла его выбросить алмаз в море, но теперь знаю, что он не послушался. За столько лет я ни разу не задумалась о том, что ты можешь иметь хоть какое-то отношение к Камню Менестреля. Я думала, что традиция умрет вместе с Джоханнесом. Но, видимо, наша семья слишком серьезно относится к традициям. Ты – последняя из рода Пеперкэмпов, и я уверена, что Джоханнес счел своей обязанностью передать алмаз тебе. Ведь так? Он, наверное, сделал это во время твоего концерта в Дельфшейвене?
Джулиана кивнула.
– Он просил не говорить тебе.
Катарина, все еще плача, улыбнулась.
– Да, и я понимаю почему. Но это его право, и я не оспариваю его. Должно быть, он подумал, что Хендрика нет в живых, раз он за все эти годы не пришел за Менестрелем. А кроме Хендрика кто еще мог знать о камне? Только мы. Джулиана! Перед смертью Хендрик сказал тебе, что…
– Мама, прошу тебя, не надо ничего объяснять. Это не мое дело. Я понимаю, что ты не обязана рассказывать мне все о своем прошлом.
– Но я хочу поделиться с тобой. Хендрик был моей первой любовью. Я обожала его и восхищалась им. Он был воплощением всех тех качеств, которыми должен обладать мужчина. А когда он предал нас… я думала, что никого не полюблю больше. Потом я познакомилась с твоим отцом, Он приехал в Нидерланды, закончив учебу. Он был совсем не похож на Хендрика, и мне было очень хорошо с ним. – Она смущенно пожала плечами, не зная, как лучше рассказать об этом дочери. – Когда я познакомилась с ним, я опять научилась смеяться.
И тут в дверях показалась высокая фигура Адриана Фолла. Его выдержка оказалась такой же внушительной, как и его рост; два дня он отбивался от репортеров, взявших их дом в осаду. Он сказал жене и дочери – да, он прощает их, но они должны пообещать, что никогда – никогда больше! – ему не придется так тревожиться за их жизни. Пока они воевали с Блохом во Флориде, он поднял на ноги всю нью-йоркскую полицию и требовал, чтобы все немедленно отправились на розыски его жены и дочери.
– Звонила Вильгельмина, – сказал он. – Она просила передать, что скоро будет у нас с ужином.
– Что? – рассмеялась Катарина. – Но она же отвратительно готовит.
Адриан, улыбаясь, смотрел на жену, и мелкие морщинки лучились вокруг его глаз.
– Думаю, что сейчас, когда ты в таком состоянии, она справится с этим лучше. Вилли нашла лавку, где продаются копченые угри, так что теперь она в полном восторге. Если вы не возражаете, я все-таки схожу, перекушу где-нибудь.
Катарина заверила его, что Вильгельмина не обидится, и он ушел. Джулиана повернулась к матери.
– Он знает…
– Нет, – сказала Катарина, – так же, как и тебе, я не рассказывала ему ни о чем. Джулиана, а ты не хочешь поговорить о Мэтью Старке?
– Не сейчас, – ответила Джулиана. Мэтью… Сколько раз ее рука тянулась к телефонной трубке? Она никогда не забудет, как он взял ее на руки и поцеловал, а потом, опустив на землю, развернулся и врезал Сэму Райдеру прямо в челюсть, и как раз в этот момент прибыло ФБР и еще Бог знает кто. Они чуть не арестовали Старка! Сейчас он в Вашингтоне. Джулиана улыбнулась матери. – Но, может, тебе будет интересно узнать о Д. Д. Пеппер?
Вильгельмина пересадила четыре бегонии в тщательно вычищенные горшки и поставила их на подоконник в гостиной. В Дельфшейвене стояла прекрасная погода, светило солнце, и Вилли была вполне довольна жизнью. Позавчера она вернулась домой, а завтра утром отправляется в Антверпен, чтобы уладить дела брата. Ей очень не хватает его. Они редко встречались в последние годы, но она всегда помнила, что у нее в Бельгии есть брат – со своими алмазами и воспоминаниями об их общем прошлом. И вот его не стало.
Свой последний вечер в Нью-Йорке она провела с Джулианой. Они поужинали вместе с Катариной и Адрианом, выслушали ее рассказ о Д. Д. Пеппер, который Вильгельмине показался достаточно убедительным. Видимо, племянница нуждается в этой особе. По крайней мере, эта Д. Д. объяснила Вильгельмине присутствие старых нарядов в гардеробе Джулианы.
Джулиана явилась к Вильгельмине глубокой ночью, уже перед рассветом, и, присев на край кровати, разбудила ее.
– Скажите, вы с Хендриком любили друг друга? – не делая никаких вступлений, спросила она.
– Ну, ты и нахалка, – сказала Вильгельмина.
– Сначала он любил вас, а потом, когда моя мама начала взрослеть, влюбился в нее. Ведь он говорил об этом, да?
– Ложись спать.
– Мне не спится. – Она вздохнула. Даже в темноте было видно, как сияют ее глаза. – Мне хочется играть на рояле.
– В три часа ночи?
Джулиана кивнула.
– Ну что ж, подай мне халат. Мы сыграем в четыре руки.
– Вы играете на фортепиано?
– Играла когда-то. И в последнее время меня частенько тянет к роялю. Сама не знаю зачем, но иногда я играю в церкви. Во время оккупации, когда было особенно трудно и страшно, я напевала какие-нибудь сонаты. Это помогало мне не думать о том, что будет со всеми нами, о том, что мои силы на исходе. Мы с Рахель пели целыми днями. У нее был чудесный, чистый голос. У нас не было фортепиано, и я садилась за стол и делала вид, что играю, а Рахель ловила меня на неверно взятых нотах. Твоя мать смотрела на нас, как на сумасшедших. Она тогда целыми днями готовила, с головой уходила в стряпню. Если у нее были продукты – пусть даже только картошка, или зерно, или свекла, – она никогда не сетовала на голод и лишения.
Они играли четыре часа. Вильгельмина часто сбивалась, но не снисходила до извинений за свою неуклюжесть. Джулиана была в полном восторге.
– Вам нужно завести себе фортепиано!
– Ба-а! А что скажут соседи?
Но сейчас она пожалела о том, что у нее нет инструмента. Если бы у нее была возможность, она играла бы ночи напролет!
Утром, прощаясь с Джулианой в аэропорту, она поцеловала ее и сказала:
– Да, Джулиана, мы с Хендриком любили друг друга, но наша любовь длилась недолго. Я всегда догадывалась, какой это человек, но и представить себе не могла, что он может предать нас. Если бы я поняла это раньше, то как-нибудь ночью перерезала бы ему глотку. После того что случилось, я пыталась разыскать Хендрика, мне хотелось убить его. Но сейчас… Сейчас я думаю, что, сохранив себе жизнь, он получил свою долю страданий!
– А как же вы, тетя Вилли? Вам, наверное, очень одиноко?
– Я довольна жизнью, Джулиана. Нет, я не чувствую себя одинокой. Но ты должна навестить меня. – Она улыбнулась. – И привези с собой мать.
– Ой! Я чуть не забыла. Вот, мама просила передать вам.
Это была коробка с бисквитным печеньем. Внутри лежала записка.
Вилли, вчера вечером я говорила с Адрианом. Я рассказала ему все. Я чувствую, что поступила правильно! Теперь я не могу остановиться и постоянно плачу – от его доброты, от того, что вспоминаю маму с папой, маленького Давида, Штайнов, детей. Даже из-за Хендрика. Да что тут говорить – из-за всего, что было с нами. Я все-таки чувствую себя виноватой в том, что случилось, но мне стало легче. Я понимаю – мать с отцом хотели, чтобы я жила. Я тоже отдала бы все, чтобы уберечь Джулиану. Может быть, я излишне опекала ее. Дорогая моя сестра! Прости меня. Не думай, будто я уехала из-за тебя. Я уехала, потому что не могла жить там, только и всего. А еще из-за Адриана. Он подарил мне столько счастья! Надеюсь, тебе понравится мое печенье. К.
Печенье ей ужасно понравилось. Она расправилась с ним в самолете, оставив в коробке лишь одну штуку.
Вильгельмина вынула из старого тайника деревянную шкатулку и достала оттуда старую черно-белую фотографию с потрепанными, пожелтевшими от времени краями. Изображение было не очень четким, но это не имело значения. Она поднесла ее к лампе и долго всматривалась.
Довоенное фото запечатлело Рахель и Абрахама, Джоханнеса и Анну, Хендрика и Вильгельмину, и Катарину – та была еще совсем ребенком – на катке. Как-то раз Вильгельмина собралась было вырезать оттуда Хендрика, но передумала. Это было все равно, что вырезать часть души.
Она прошла на кухню, сделала бутерброд с сыром, заварила чай и съела последнее печенье.
Глава 27
– Приезжай немедленно!
Была среда, половина пятого. Зазвонил телефон, и Джулиана сразу сняла трубку, взбудораженная и ошеломленная. Сегодня она играла изумительно. Шопен плескался волнами по ее памяти, нервно трепетал, как желе на большом блюде в сочельник. Ей не хотелось останавливаться даже на секунду, хотя она чувствовала, что пора сделать перерыв. Немного прогуляться. Музыка все равно не оставит ее. Ей было приятно слышать Лэна Везеролла, хотя она предпочла бы другой голос. Когда же она услышит его? И услышит ли вообще? Она говорила себе: он, пережив такие события, хочет осмыслить все это, должен побыть один.
– Лэн, о чем ты говоришь?
– О том, крошка, что ты опоздала на целых полчаса.
Она удивилась.
– Ты меня уволишь?
– Да нет. Тебя ждет публика, ангел мой. Люди вырывают друг у друга газеты. Красавица-пианистка спасает мать и тетушку-голландку из когтей убийц. – Он засмеялся. – Мне нравится. Это будоражит воображение. Теперь ты заведешь их так, что они будут приходить снова и снова.
Заведешь их. Джулиана улыбнулась. Поклонники Д. Д. Пеппер, оказывается, не так уж сильно отличаются от ее публики.
– И кем я должна быть сегодня?
– Самой собой, детка. Только ею ты и можешь быть.
Она нанесла на волосы зеленый гель, надела белое платье из прозрачного шифона пошива 1919 года, длинную, до пят, шубу из белой норки, белую шляпу, белые ботинки, белые перчатки и вызвала такси. Лэн встретил ее у дверей клуба.
– Ого, – произнес он, ухмыльнувшись.
– В Симфоническом зале Бостона я бы не появилась в таком виде, но здесь, по-моему, это то, что нужно. Конечно, в джазе я новичок, и мне еще многому предстоит научиться, – сказала она, – но все-таки я надеюсь вскоре выпустить диск со своими любимыми, – она усмехнулась, – мотивчиками.
– Ты что, так и будешь разрываться между концертами и клубом?
Она кивнула.
– Теперь я буду давать меньше концертов. Ни к чему устраивать по сотне концертов в год, но я не хочу отказываться от них совсем, Лэн.
Он не мог скрыть своего облегчения.
– Отлично, детка. Я ведь тоже не собираюсь отказываться от Д. Д. Пеппер. Она забавная, взбалмошная – и чертовски талантливая. И мне бы хотелось, чтобы она была рядом, если, конечно, она не против.
– Она не против.
– А что скажет Шаджи?
– Тут уж не ему решать, и он это знает. Шаджи, конечно, не понимает меня и никогда не полюбит джаз, но он меня не бросит.
– Ну что ж, значит, все нормально? И тебе не хочется, чтобы маэстро понял тебя?
– Нет, не хочется, – сказала она. – Все нормально, Лэн.
Она отыграла первую часть вечера и прошла в бар, чтобы выпить бокал минеральной воды. Лэн сказал, что она-таки завела публику. Она огляделась и только сейчас услышала аплодисменты, радостное гиканье, одобрительные возгласы, только теперь заметила, что стоит босиком. Она позволила себе забыться так, как никогда не позволяла, выступая в Карнеги-холл.
Лэн кивком головы показал ей на дальний конец бара.
– К тебе пришли.
Джулиана, потягивая воду, обернулась и застыла. Мэтью Старк.
– Только скажи, и я выкину его.
– Нет, я справлюсь сама.
Лэн хмыкнул.
– Думаю, крошка, справишься. Конечно, справишься.
Она, легко ступая по полу босыми ногами, подошла к нему и облокотилась о стойку. Она почувствовала, как пот струйкой стекает меж грудей, – словно это Мэт опять ласкал ее кончиками пальцев.
– Привет, Милашка, – проговорил он, и легкая, еле заметная усмешка пробежала по его губам. Темные глаза, не отрываясь, смотрели на нее. – У тебя красивые волосы. Прямо под цвет глаз, да? Смотри только, чтобы кто-нибудь не увязался за тобой и не навешал на уши сладкой ваты.
– Мэтью. – Она сама услышала надежду и призыв, прозвеневшие в ее голосе. Услышал ли он? Поймет ли, как она нуждается в нем? Она не видела его всего четыре дня, но они показались ей вечностью. Та ночь в Вермонте изменила все. Узнав его, она уже не может жить, как жила прежде. – Я думала, ты работаешь над статьей.
– Фелди опубликует сухие факты. Их вполне достаточно. О Камне Менестреля там ничего не будет. – Мэтью улыбнулся. Он молча разглядывал ее; ему нравилось, как она держит себя в руках, как щурится, нравилось смотреть на эту женщину – великолепную, зеленоволосую. Другой он никогда не захочет. – Так что налог на алмаз тебе платить не придется. Что ты собираешься делать с камнем? Или ты не скажешь мне об этом?
Она пожала плечами.
– Думаю, он должен вернуться обратно в древнюю легенду.
– То есть, ты по-прежнему будешь хранить под ним рецепты своих джемов? Скажи-ка мне, Д. Д., она же Джулиана, какие у тебя планы на рождественские каникулы?
– Наконец-то выберусь в Вермонт.
Она говорила правду, хотя и рассчитывала, что поедет туда не одна. Она не знала, как ей пригласить Мэтью, и уже перебрала все возможные предлоги. Даже подумывала, не заставить ли его улаживать с Шаджи вопрос об автомобиле. «Ты потеряла мою машину! – бушевал Шаджи. – Это все твой джаз! Ты ходишь, словно пьяная! Верни мне машину!» Но сейчас он, положившись на ее слово, уехал отдохнуть в Калифорнию, где у него был дом, Абрахам Штайн должен с нарочным отправить бандероль в Вермонт. Камень Менестреля вернется на свое место, и она опять будет хранить под ним рецепты. Она обдумала несколько возможных вариантов. Передать его в музей, выбросить в океан, отдать матери, или тетке, или Абрахаму Штайну. Но в конце концов решила оставить у себя. Только Пеперкэмпы знают о его существовании… И Мэтью.
Она должна продолжить четырехвековую традицию.
– В Вермонт? – переспросил Мэтью. – Удивительное совпадение. Я тоже еду туда. – Он заметил крошечную капельку пота, выступившую на ее правом виске, и ему страшно захотелось смахнуть ее пальцем, но он удержался. Пока. – Там, на Баттэнкилл-ривер, стоит маленький домишко, ужасно холодный, но когда ты лежишь под грудой одеял с красивой зеленоглазой блондинкой… Она играет на фортепиано – все больше классику, но, думаю, недалек тот день, когда она прославится как джазовый музыкант. Я, конечно, не могу сказать наверняка. Я знаю ее совсем недавно. Но это не имеет значения, я люблю ее.
– Мэтью, ты говоришь серьезно?
– Конечно. – Он улыбнулся. – Меня беспокоит только одно: я не уверен, нравятся ли ей мои ботинки.
– Она обожает твои ботинки, – сказала Джулиана. У нее вдруг перехватило дыхание. – И твою черную кожанку. Они кажутся ей очень сексуальными. Так же как и человек, который носит их. Она любит его.
Он рассмеялся, не сводя с нее глаз.
– Кажется, твоя непредсказуемость проняла меня всерьез. Как ты думаешь, если я поцелую тебя, Лэн не вышвырнет меня отсюда?
Она хмыкнула.
– Тебя это очень волнует?
– Рискнуть стоит, и все-таки я постараюсь сделать это быстро.
Но поцелуй получился долгим. Они оба постарались.
– А что у тебя в «Газетт»? – спросила Джулиана. – Разве Элис Фелдон не ждет твою статью?
– Уже нет.
– Ты что, больше не будешь писать?
– Напротив, любовь моя, – сказал он, снова целуя ее. – Как раз буду.
