Текст книги "Ошибка дракона. Попаданка в теле ненужной невесты (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Глава 19. Тот, кто умер на бумаге

Глава 19. Тот, кто умер на бумаге

Эдмар Рагнарис не выглядел призраком.

Это было первым, что ударило сильнее страха. Не старый дымный образ из родовой памяти, не слабая тень, сбежавшая из семейных книг, а живой человек с ровным дыханием, твердым взглядом и руками, на которых не было ни одной дрожи. Он стоял у открытой двери в сердце замка так спокойно, словно вышел не из тайного хода, а из своего кабинета после долгой работы.

И от этого становилось хуже.

Мертвого можно оплакать, проклясть, бояться как легенду. С живым приходится говорить. С живого можно спросить. Живой способен ответить так, что любая легенда покажется милосерднее правды.

Дамиан стоял между мной и Эдмаром. Я видела только его плечо, темную ткань, напряженную линию шеи и руку, опущенную так, будто он не собирался нападать первым. Но по воздуху вокруг него уже шла грозовая тяжесть.

– На бумаге, – повторил Дамиан. – Ты все это время был жив.

Эдмар посмотрел на него почти с сожалением.

– Бумага, мальчик, существует для тех, кто верит в порядок больше, чем в силу. Очень удобная вещь. Записал смерть, и тебя перестают искать в законах наследования. Записал отречение, и твой голос не учитывают в совете. Записал болезнь невесты, и никто не спрашивает, кто подлил яд.

Севериан стоял у стены с клинком Ильсана у горла и впервые за все время выглядел не хозяином положения, а человеком, который услышал лишнее. Нерисса, все еще на коленях у чаши, прижимала ладонь к разбитому носу. Ее белое платье уже не казалось обрядовым. Оно стало просто испачканной тканью.

– Вы не должны были выходить, – сказала она глухо.

Эдмар даже не повернул головы.

– А ты не должна была терять чашу.

Нерисса замолчала.

Мне стало ясно: союзников здесь не было. Были люди, которых Эдмар использовал, пока их польза совпадала с его расчетом. А потом они становились такими же расходными, как Элира, Илана, Аурения и все остальные женщины, чьи имена лежали в основании его схемы.

Я сделала шаг в сторону, чтобы видеть его лицо.

Дамиан чуть сдвинулся, не закрывая меня полностью, но оставаясь рядом. Это короткое движение сказало больше любой фразы. Он не выставлял меня щитом и не прятал за спину как вещь. Он давал место.

Эдмар заметил.

– Вот она, главная слабость твоего поколения, – сказал он. – Вы называете место уважением, а потом удивляетесь, что на это место встает тот, кто не должен был получить власть.

– Вы говорите обо мне? – спросила я.

Он посмотрел на меня внимательно.

В его взгляде не было ни отвращения, ни ярости. Это тоже было плохо. Ненависть хотя бы признает в тебе противника. Эдмар смотрел как исследователь, который видит редкий результат опыта и уже думает не о боли подопытного, а о том, как записать наблюдение точнее.

– О тебе в том числе, Майя Тихомирова.

Мое имя в его устах прозвучало чуждо. Не потому, что он знал его. После суда это уже не было тайной. Но он произнес его так, будто достал из чужой могилы.

Дамиан резко сказал:

– Не называй ее так.

– Почему? Это ее имя. Или ты уже решил, что новая жена удобнее старой правды? Тело Элиры Асталь, душа из другого мира, печать Рагнарисов, дар камня. Редкое сочетание. Я ждал чего-то подобного, но признаю, результат оказался живее расчетов.

– Вы ждали? – спросила я.

Горло пересохло.

Эдмар чуть наклонил голову.

– Не тебя лично. Это было бы самонадеянно даже для меня. Но дар Асталь при смертельном разрыве иногда ищет волю, способную удержать тело. Так случилось с Ауренией. Так могло случиться с Элирой. Я заложил в схему возможность чужого отклика.

Орисса стояла рядом с Ильсаном, крепко сжимая трость. Ее лицо стало белым под сажей.

– Аурения вернулась иной после болезни, – сказала она. – Ты знал почему.

– Я знал больше, чем ты могла понять ребенком.

– Она умерла.

– Все умирают.

– Она умерла после того, как открыла тебе слух камня.

Эдмар улыбнулся.

Тонко. Почти ласково.

– Она открыла мне гораздо больше. Она доказала, что кровь не единственный ключ. Что воля может вмешаться в родовую печать. Что брак дракона способен признать не договор, а живой выбор. Тогда я был молод и почти поверил, что это чудо.

Я слушала и чувствовала, как у меня холодеют ладони.

– А потом? – спросила я.

– Потом я понял, что чудо без контроля опаснее проклятия. Представь себе мир, где родовые печати начинают выбирать не по крови, не по договорам, не по политике, а по внутренней воле тех, кого веками выдавали замуж ради границ. Сколько союзов рухнет? Сколько домов лишится власти? Сколько драконов потеряет право управлять, если каждая тихая девочка вдруг скажет нет?

– Значит, вы решили убивать тихих девочек заранее, – сказала я.

– Я решил не позволить хаосу разрушить север.

Дамиан тихо произнес:

– Ты называешь хаосом любое право, которое не можешь присвоить.

Эдмар перевел взгляд на него.

– А ты называешь честью неспособность довести решение до конца. Ты сильный, Дамиан. Сильнее многих до тебя. Но сила, привязанная к жалости, всегда предсказуема. Тебя можно остановить одним раненым в лазарете, одним плачущим ребенком, одной женщиной, которую ты не готов отдать ради замка.

– Если замок требует невиновную женщину как плату, значит, он болен.

– Замок не требует. Требует власть, которая его удерживает.

– Власть, построенная на убийстве, не удерживает. Она гниет.

Эдмар посмотрел на зал.

На советников, которые старались не встречаться с ним глазами. На стражников, не знающих, кому подчиняться. На Бастиана и Мириану у дверей под охраной. На Нериссу у чаши. На меня.

– Красивые слова. Очень подходят человеку, который еще не видел, как рушатся северные проходы.

– А вы видели? – спросила я.

Он медленно повернулся ко мне.

– Да.

– И решили, что после этого имеете право делать с людьми что угодно?

– Я решил, что живые, которые ничего не понимают, все равно будут судить тех, кто удержал их стены.

В его голосе впервые прозвучало нечто настоящее. Не раскаяние. Не боль за убитых. Обида человека, который слишком долго считал себя единственным разумным в комнате и давно перестал различать ответственность и право владеть чужими жизнями.

Я знала этот тон.

Не лично. Майя встречала его в старом мире у чиновников, которые экономили на ремонте зданий, а потом говорили, что обвал был неожиданностью. Элира слышала его от отца, когда он называл яд необходимостью рода. Этот тон всегда звучал по-разному, но смысл оставался один: я знаю лучше, поэтому ваша боль не аргумент.

– Вы не удержали стены, – сказала я. – Вы спрятались внутри них и начали вынимать камни из живых людей.

Эдмар чуть прищурился.

– Осторожнее. Твой дар проснулся недавно. Ты слышишь камень, но еще не понимаешь, что он говорит.

– Зато я понимаю, когда конструкцию перегружают ложной опорой.

На миг в его взгляде мелькнул интерес.

– Вот это в тебе не от Элиры.

– Нет. Это мое.

Дамиан коротко посмотрел на меня. В этом взгляде было столько тихой гордости, что я едва не сбилась с дыхания.

Эдмар заметил и это.

– Твоя привязанность к ней уже стала точкой давления, – сказал он Дамиану. – Именно поэтому я предлагал мягкое решение. Признай повреждение печати, отдай управление старшей линии, и я оставлю тело живым. Чужую душу можно отделить не сразу. Можно усыпить. Сохранить до изучения. Возможно, даже вернуть туда, откуда ее выдернул дар.

Слова ударили неожиданно.

Вернуть.

На долю секунды зал исчез, и передо мной возник другой мир. Пыль в луче фонаря. Треск бетона. Голоса коллег. Моя старая жизнь, которую я не успела закрыть, как дверь. Моя квартира, книги, чашка на столе, телефон с непрочитанными сообщениями. Все, что осталось там без меня.

Дамиан не шевельнулся, но я почувствовала, как он напрягся.

Эдмар продолжил мягче:

– Ты ведь не просила этот мир. Не просила тело убитой невесты, чужую войну, мужчину, который смотрит на тебя и видит сразу спасение, вину и желание. Я могу дать тебе выход.

Я медленно вдохнула.

Очень хотелось поверить не ему, а самой возможности. Хотелось хотя бы на секунду представить, что существует дверь назад, где не нужно каждый день доказывать право быть живой в чужом теле.

Но за этим желанием сразу встала логика.

Не жестокая. Спасительная.

– Если бы вы умели возвращать души без вреда, – сказала я, – Аурения была бы жива.

Лицо Эдмара не изменилось.

Именно поэтому я поняла, что попала точно.

– Аурения была первой, – ответил он. – Ошибки неизбежны.

– Она была человеком.

– Она была открытием.

Орисса издала звук, похожий на короткий вздох боли.

Я посмотрела на Эдмара и вдруг перестала бояться его как тайного хозяина схемы. Он оставался опасным. Очень. Но в нем исчезла последняя тень величия. Перед нами стоял не спаситель севера, не мудрый изгнанник, не хранитель старшей линии. Человек, который назвал женщину открытием, уже сам сказал о себе все.

– Нет, – произнесла я.

– Ты не дослушала условия.

– Дослушала смысл.

– Майя, подумай. В этом мире тебя всегда будут считать чужой. Даже если Дамиан защитит, даже если совет замолчит, даже если толпа примет красивую легенду. Внутри ты все равно будешь знать: тело не твое, жизнь не твоя, любовь построена на чужой смерти.

Дамиан шагнул вперед, но я подняла руку.

Не потому, что хотела остановить его защиту. Потому что это был мой ответ.

– Да, – сказала я. – Я буду знать. Каждый день. И именно поэтому я не позволю вам использовать смерть Элиры как инструмент еще раз. Моя жизнь началась здесь с чужой трагедии. Но продолжится не вашим разрешением.

Эдмар смотрел на меня несколько секунд.

Потом его лицо стало холодным.

– Жаль.

Он поднял жезл.

Старый знак Рагнарисов на металле вспыхнул не серым, как контуры Севериана, и не грозовым, как сила Дамиана. Он загорелся белым жестким светом, от которого все тени в зале стали резкими.

Дамиан дернулся так, будто удар пришелся по позвоночнику.

– Что это? – выдохнула я.

Орисса шагнула вперед.

– Кровный приказ. Старшая линия.

– Он не имеет права! – крикнула она уже громче. – Его смерть записана и заверена!

Эдмар не посмотрел на нее.

– Запись смерти лишает меня обязанностей, но не крови. Прекрасная неточность старого закона.

Дамиан опустился на одно колено.

Не добровольно.

Я увидела, как он борется. Не с болью даже, а с самой тканью родового подчинения, которую Эдмар дернул через кровь. Грозовая сила вокруг Дамиана вспыхнула, но ударилась о невидимую преграду.

Сердце у меня сорвалось.

– Дамиан!

– Не подходи, – сказал он сквозь зубы.

– Разумный совет, – заметил Эдмар. – Приказ касается крови Рагнарисов. Тебя он не держит, но если ты войдешь в круг, контур сочтет тебя помехой очищения.

– Значит, я не Рагнарис, когда вам удобно, и опасная жена Рагнариса, когда нужно меня убить?

– Политика состоит из точных формулировок.

Я посмотрела на пол.

Белый свет жезла шел к Дамиану через старый знак у чаши, потом расходился по трещинам в каменном кольце. Он не просто давил сверху. Он цеплялся за те места, где Эдмар когда-то прописал себе право старшей крови.

Если выбить жезл, он найдет другой узел.

Если ударить по Эдмару, защита крови может принять удар на Дамиана.

Значит, нужно было найти не оружие. Основание права.

– Орисса! – крикнула я. – В документах есть заверение его смерти?

– Должно быть, – ответила она, уже роясь в тубусах. – Но не здесь, в родовых книгах Грозового Клинка.

– А в замке оно есть?

Она подняла голову.

– В сердце. Все смерти старшей линии вносят в нижний свод.

Эдмар впервые посмотрел на нее с раздражением.

– Поздно.

– Нет, – сказала я. – Вы сами вышли из сердца замка. Значит, путь открыт.

Он понял.

Жезл резко повернулся ко мне. Белая линия ударила в пол перед моими ногами, камень лопнул, осколки брызнули в стороны. Тавия закричала, но я уже отступила, прикрыв лицо рукавом.

Дамиан рванулся подняться, и кровный приказ сжал его сильнее. На виске у него выступила кровь.

– Не трогай ее, – сказал он так тихо, что зал замолчал.

Эдмар наклонил голову.

– А то что? Ты нарушишь приказ старшей крови? Разорвешь собственный контур? Позволишь замку получить повреждение, которое не залечить поколениями?

Дамиан поднял глаза.

В них не было бессилия.

Только ярость, удержанная разумом.

– Я не ты, – сказал он. – Я не стану спасать замок, убивая его смысл.

Эдмар усмехнулся и сделал шаг ко мне.

И тогда в него врезалась Тавия.

Не магией. Не клинком. Просто всем телом.

Это было настолько неожиданно, что даже Эдмар на миг потерял равновесие. Его жезл ушел в сторону, белая линия дернулась, Дамиан поднялся на одно колено выше. Ильсан бросился к Тавии, но серые стражники попытались перехватить его.

Зал взорвался движением.

– Беги! – крикнула Тавия мне, вцепившись Эдмару в рукав.

Он ударил ее не рукой. Силой.

Тавию отбросило к ступеням. Она упала, но я увидела: жива. Пытается вдохнуть. Миретта уже рванулась к ней.

Я побежала к открытой двери за чашей.

Не героически. Не красиво. Просто потому, что в этой секунде Тавия купила мне несколько шагов, и потратить их на страх было бы предательством.

– Майя! – голос Дамиана ударил в спину.

– Я найду запись! – крикнула я.

За дверью оказался узкий спуск.

Не лестница для людей, а каменный ход, вырезанный в толще основания. Ступени были высокими, неровными, воздух холодным и сухим. Я почти падала вниз, цепляясь ладонью за стену. Печать на запястье горела. Через нее я чувствовала Дамиана: боль, сопротивление, гнев, страх за меня. Не словами, но так ясно, что хотелось остановиться и вернуться.

Но если я вернусь без записи, Эдмар удержит его кровью.

Камень под ладонью начал говорить раньше, чем я добралась до конца.

Не голосами мертвых женщин. Иным тоном. Более глубоким, старым. Здесь замок помнил не страдания, а решения. Кто наследовал. Кто отрекся. Кто умер. Кто был вычеркнут. Здесь власть становилась не парадной клятвой, а сухой записью, на которой потом строили все остальное.

Нижний свод открылся неожиданно.

Я едва не врезалась в круглую плиту, но она ушла в сторону сама, когда моя кровь на пальце коснулась камня. Внутри было темно, только в центре зала стояла высокая каменная колонна с металлическими лентами. На каждой ленте были имена.

Рагнарисы.

Много поколений.

Я подбежала ближе и начала искать.

Глаза скользили по буквам слишком быстро. Имена сливались. Древние, чужие, похожие. Сердце колотилось так, что мешало видеть.

– Эдмар, – прошептала я. – Где ты?

Камень молчал.

Конечно. Он не был слугой. Он не обязан был отвечать на панику.

Я заставила себя остановиться.

Вдох.

Выдох.

Логика.

Если Эдмар записан мертвым, его имя должно быть не среди наследников, а в ленте прекращенной ветви. Старшая линия до деда Дамиана. Смерть на бумаге, без наследников, без права на управление.

Я обошла колонну.

Там, на внутренней стороне, где металл потемнел от времени, нашла строку.

Эдмар Рагнарис. Старший сын. Лишен права прямого наследования после отказа от брачного союза с домом Тарин. Объявлен умершим по закрытому свидетельству совета.

Я схватилась за край ленты.

– Закрытое свидетельство. Где?

Металл был холодным. Слишком холодным. Под пальцами вспыхнула тонкая линия, уходящая вниз, к основанию колонны.

Там, почти у пола, был маленький ящик без ручки.

Я опустилась на колени.

– Открыть.

Ничего.

Конечно, снова ничего. Я не Рагнарис по крови. Я жена, признанная печатью, но если Эдмар спорит именно власть старшей линии, запись может требовать родовой ключ.

Сверху донесся глухой удар.

Потом еще один.

Пыль посыпалась с потолка.

Времени не было.

Я приложила к ящику запястье с брачной печатью.

– Я не прошу право старшей крови, – сказала я. – Я прошу право брачной печати, которую он пытается вскрыть через ложь. Если смерть Эдмара – закон, покажи закон. Если нет – покажи правду.

Ящик открылся.

Внутри лежала не бумага.

Каменная пластина.

На ней были две записи. Первая обычная: дата смерти, печать совета, знак рода. Вторая скрытая, видимая только под углом, и от нее у меня перехватило дыхание.

Смерть признана условной для вывода Эдмара Рагнариса из наследственного спора. Телесная жизнь сохранена под обетом безвластия. До конца природного срока не имеет права прямого приказа крови, совета и контура. Нарушение обета обращает старший знак против носителя.

Я перечитала дважды.

Потом третий раз.

Эдмар мог жить. Но не имел права приказывать кровью. Его собственное спасение было куплено обетом безвластия.

Он не просто использовал неточность закона.

Он нарушал свой же обет.

– Спасибо, – сказала я камню, хотя не знала, слышит ли он благодарность.

Пластина оказалась тяжелой. Я прижала ее к груди и бросилась обратно.

На середине подъема удар сверху стал таким сильным, что меня сбило с ног. Колено врезалось в ступень, боль резанула до слез. Пластина выскользнула, ударилась о камень, но не разбилась.

Я поползла за ней, схватила обеими руками.

И услышала голос Эдмара.

Не сверху.

Внутри хода.

– Я надеялся, что ты найдешь.

Я застыла.

Он стоял выше по лестнице, закрывая выход. За его спиной горел белый свет. На лице не было ни злости, ни спешки.

– Откуда...

– Сердце замка старое, Майя. У него много путей. Ты слышишь камень, но я строил эти ходы задолго до твоего рождения в любом из миров.

Я поднялась, прижимая пластину к себе.

– Вы нарушили обет безвластия.

– Да.

Просто.

Без попытки спорить.

– Тогда ваш знак обратится против вас.

– Если его предъявит законный носитель власти.

– Дамиан.

– Он сейчас занят тем, что не дает своему замку разорваться, пока ты бегаешь с камешком по подземелью. Благородно, глупо, предсказуемо.

– Он выдержит.

– Возможно. Некоторое время.

Эдмар начал спускаться.

Я отступила на ступень ниже.

– Не подходите.

– Иначе ударишь меня пластиной? Смело, но неудобно.

– Я закричу.

– Кричи. Ход съест звук.

Он был прав. Стены здесь были плотными, глухими. Даже шум из зала доходил как далекий гром.

– Зачем вы дали мне найти запись? – спросила я, чтобы выиграть время.

Эдмар остановился.

– Потому что мне больше не нужна тайна. Пока я был мертв на бумаге, я зависел от посредников: Морвиков, совета, глупых Асталей, жадных людей, которые вечно хотят награду раньше результата. Теперь контур поднят. Дамиан связан. Ты открыла сердце печати живой волей. Осталось забрать то, что мешает.

– Меня?

– Нет. Твою связь с ним. Тебя саму я мог бы оставить. В тебе есть редкая польза.

– Вы правда думаете, что после всего я соглашусь быть вашей пользой?

– Согласие не всегда требуется.

Он поднял жезл.

Я резко ударила пластиной по стене.

Не чтобы разбить. Чтобы разбудить камень.

– Он нарушил обет! – крикнула я. – Вы слышали. Он сам признал.

Эдмар усмехнулся.

– Камень не судья.

– Нет. Он свидетель.

На миг ничего не произошло.

А потом по стене прошла дрожь.

Не сильная. Но Эдмар почувствовал. Его улыбка исчезла.

Я поняла: он не боялся моей силы. Он боялся, что замок услышит не приказ, а признание.

– Нарушил обет безвластия, – повторила я громче. – Использовал старший знак против живого главы. Поднял контуры через договоры о смерти невест. Пытался вскрыть брачную печать через убийство.

Стена за моей спиной стала теплой.

Эдмар шагнул быстрее.

– Достаточно.

Я побежала вниз.

Не вверх, где он стоял. Вниз, обратно в нижний свод. Если ход ест звук, значит, нужно привести голос туда, где замок хранит записи.

Эдмар понял и бросился следом.

Я влетела в круглый зал, обогнула колонну и прижала пластину к главной ленте Рагнарисов.

– Свидетельство! – крикнула я. – Не мое. Его. Он признал.

Жезл Эдмара ударил меня по плечу.

Боль вспыхнула белым пятном. Я упала, но пластину не выпустила. Он схватил меня за волосы, заставляя поднять голову. Не грубо от злости. Деловито. Это было отвратительнее.

– Ты могла стать величайшим доказательством новой магии, – сказал он. – А выбрала роль верной жены.

Я задыхалась от боли, но все равно ответила:

– Я выбрала быть человеком. Вам разница уже непонятна.

Он поднял жезл для второго удара.

И в этот момент за его спиной появился Дамиан.

Не знаю, как он прорвался. Потом, возможно, он расскажет. Возможно, не захочет. Но он стоял в проходе, бледный, с кровью у виска, с разорванным рукавом и глазами, в которых уже не было места колебанию.

Эдмар резко повернулся.

– Ты не должен был уйти из круга.

– Я не ушел, – сказал Дамиан. – Я перенес его.

Только тогда я увидела: на его запястье горела брачная печать, а от нее тонкая грозовая линия тянулась ко мне. Не как цепь. Как путь.

Он пришел по нашей связи.

Эдмар вскинул жезл.

– Кровный приказ...

– Нарушен обет безвластия, – перебила я, прижимая пластину к ленте. – Запись есть. Признание есть. Свидетель есть.

Дамиан шагнул вперед.

– Я, Дамиан Рагнарис, действующий верховный дракон Грозового Клинка, принимаю свидетельство брачной печати и нижнего свода. Эдмар Рагнарис нарушил обет безвластия и использовал старший знак против рода.

Жезл в руке Эдмара вспыхнул.

На этот раз свет пошел не наружу.

Внутрь.

Эдмар дернулся, но не вскрикнул. Лицо исказилось, словно он удерживал боль одной гордостью. Белое сияние впилось в его ладонь, поднялось по руке к плечу.

– Закон, – сказал Дамиан, – который ты так любишь, наконец вспомнил тебя.

Эдмар выпрямился.

И рассмеялся.

Тихо. Хрипло. Страшно.

– Хорошо. Значит, закон.

Он разжал пальцы.

Жезл упал на пол и раскололся.

Я успела подумать, что все закончилось.

Плохая мысль. Слишком ранняя.

Потому что вместе с жезлом раскололась не только его власть. Открылось то, что было под ней. Темный, плотный знак в основании колонны, спрятанный не в законе Рагнарисов, а глубже. В чужом даре. В женском даре Асталь, украденном у Аурении.

Орисса была права. Она открыла ему слух камня. Но он забрал больше.

Из трещины под колонной пошел синий свет.

Не чистый, как у печати Элиры. Больной. Слишком старый. Слишком долго запертый.

Я услышала женский крик.

Дамиан подхватил меня и оттащил от колонны, но зал уже менялся. Металлические ленты с именами задрожали. Камень под ногами начал расходиться кругами, как если под ним просыпалась огромная пустота.

Эдмар стоял у раскола и смотрел на нас с торжеством человека, который потерял одну дверь, но заранее оставил вторую.

– Думали, я доверю все крови Рагнарисов? – спросил он. – Нет. Кровь предает. Закон стареет. А украденный дар, если правильно его закрепить, служит долго.

– Аурения, – прошептала я.

Синий свет ударил мне в грудь.

Я не упала только потому, что Дамиан держал. Перед глазами вспыхнуло чужое лицо: женщина с темными волосами, уставшими глазами и руками в чернилах. Она стояла в этом же своде, много лет назад, и говорила Эдмару: «Это не власть. Это просьба камня. Он не должен принадлежать тебе».

А потом ее голос оборвался.

Колонна треснула сверху донизу.

Эдмар сделал шаг назад, прямо в открывшийся темный ход под основанием.

– Если хотите остановить сердце замка, – сказал он, – придется спуститься туда, где оно впервые было вскрыто.

Синий свет хлынул вверх.

Пол ушел из-под ног.

На этот раз мы не падали по одному.

Дамиан прижал меня к себе, закрывая от каменных осколков, а я успела увидеть, как над нами сужается круг нижнего свода, как лента с именем Эдмара гаснет, как из глубины поднимается голос Аурении.

Не просьба.

Приказ.

«Верните мне мое сердце».