Текст книги "Ошибка дракона. Попаданка в теле ненужной невесты (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Глава 14. Поцелуй перед бурей

Глава 14. Поцелуй перед бурей

После слов Дамиана я не сразу смогла ответить.

Не потому что не поняла. Как раз наоборот. Я поняла слишком хорошо, и от этого внутри стало тихо, будто кто-то убрал все лишние звуки из комнаты.

Он начинал бояться за меня.

Не за печать. Не за род. Не за удобную свидетельницу в чужом теле. За меня.

Я сидела в кресле у камина, с перевязанной рукой, с больной меткой, с усталостью в каждом движении, и смотрела на мужчину, который мог одним приказом закрыть двери замка, поднять стражу, сжечь руну, остановить падающий камень. А сейчас он стоял напротив и выглядел так, будто сказал больше, чем собирался.

Мне следовало ответить осторожно.

Можно было спрятаться за шуткой. Можно было напомнить, что страх не дает ему права решать за меня. Можно было сделать вид, что я не услышала ничего важного.

Но после старого хода, ножа у горла Тавии и его почти сорванной драконьей ипостаси все это казалось мелкой защитой от слишком большого вопроса.

– Это опасно, – сказала я.

Дамиан не отвел взгляда.

– Что именно?

– Бояться за человека, которого еще вчера считали ошибкой.

Он медленно выдохнул, будто ждал удара и получил не тот, к которому готовился.

– Я не считаю вас ошибкой.

– Уже?

– Уже.

Простое слово. Без украшений. Без попытки сделать его мягче. От этой простоты стало труднее дышать.

– Тогда кем?

Он молчал недолго, но в этой паузе уместилось слишком многое: мое чужое имя, его брачная печать, смерть Элиры, мои воспоминания о Майе, пять невест в закрытом крыле, яд, который все еще пытался вернуться в кровь.

– Женщиной, которая оказалась в центре чужой войны и все равно пытается вытащить из нее других, – сказал он.

Я хотела усмехнуться, но не смогла.

– Красиво звучит. Почти как формулировка для надгробия.

Его лицо стало жестче.

– Не говорите так.

– Почему? Вокруг меня все время говорят о смерти, но делают вид, что если подобрать приличное слово, она станет менее настоящей.

– Потому что я слишком много раз видел, как смерть становится настоящей.

Ответ вышел резче, чем он, кажется, хотел. Дамиан отвернулся к камину, и огонь дрогнул, отзываясь на его движение. На коже у его шеи еще оставались слабые золотые линии после того, как дракон почти прорвался наружу. Они медленно гасли, но полностью не исчезали.

Мне стало вдруг ясно: он тоже не отдыхал. Не только сегодня. Годами. Держал лицо. Держал род. Держал замок. Держал дракона. И каждый раз, когда кто-то умирал, ему, вероятно, говорили, что глава рода обязан стоять прямо.

– Тавия будет жить, – сказала я тише.

– Да.

– Значит, сегодня мы не проиграли.

– Сегодня мы не проиграли один ход.

Я посмотрела на него.

– Вы всегда так не позволяете себе радоваться?

– Радость притупляет внимание.

– А вечная настороженность не притупляет?

Он повернулся ко мне. В его глазах снова было серое с золотом, но теперь без вспышки гнева.

– Притупляет другое. Способность вовремя понять, что перед тобой не только угроза.

Слова коснулись меня осторожно, но глубоко.

Я не знала, что с ними делать.

Дверь открылась после тихого стука. Вошла Миретта, не дожидаясь, пока ее пригласят. В руках у нее был поднос с лекарством и маленькая чашка.

– Прекрасно, – сказала она, оглядев нас. – Пациентка сидит с лицом человека, который решил думать вместо сна. Глава рода стоит так, будто готов снова превратиться в дракона от одного неверного слова. Я вовремя.

– Всегда, – сказал Дамиан.

– Не льстите мне, ваша светлость, я могу привыкнуть.

Она поставила чашку передо мной и кивнула:

– Пить.

– Что это?

– Отвар.

– Я уже начинаю узнавать это слово как приговор.

– Значит, организм обучается. Пейте.

Я выпила. Горечь оказалась мягче обычной, но в ней был металлический привкус. Миретта проверила мое запястье, потом без предупреждения взяла руку Дамиана и развернула его повязку.

– Рана открылась?

– Нет.

– Тогда почему вы держите плечо, как человек, которому больно?

– Потому что мне больно.

Миретта подняла на него глаза.

– Сегодня в замке праздник честности? Жаль, меня никто не предупредил, я бы надела лучшее платье.

Я почти улыбнулась.

Дамиан посмотрел на меня, и эта почти улыбка почему-то стала видимой. Он заметил. Я отвернулась к огню.

– Тавия? – спросила я.

– Спит, – ответила Миретта. – Состав почти вышел. Порез неглубокий. Магическая нить оставила раздражение, но дыханию ничего не угрожает. Утром будет хрипеть и плакать от злости, что пропустила важные разговоры.

– Ее можно перевести сюда?

– Завтра. Сегодня ей нужен сон, а вам, как ни удивительно, тоже.

– Я не усну.

– Уснете, если не будете разговаривать с драконом о чувствах, смерти и судьбе каждые пять минут.

В комнате стало тихо.

Миретта посмотрела на нас обоих и хмыкнула:

– Понятно. Значит, уже разговаривали. Тогда тем более спать.

Она ушла так же решительно, как вошла, оставив после себя запах трав и ощущение, что нас застали за чем-то более опасным, чем нарушение лекарского режима.

Дамиан первым нарушил молчание:

– Миретта иногда слишком свободна в выражениях.

– Она единственная в этом замке, кто говорит с вами как с живым человеком, а не с гербом.

– Вы тоже.

– Я не уверена, что это делает меня разумной.

– Разумные люди редко меняют что-то в старых домах.

Я посмотрела на него.

– А вы хотите изменить?

Он ответил не сразу.

– Я хочу понять, насколько глубоко все сгнило.

– Это не одно и то же.

– Нет. Но первое честнее как начало.

Я кивнула. Это было понятно. Слишком понятно для меня, прежней, которая ходила по старым зданиям и знала: нельзя обещать восстановление, пока не вскрыл перекрытия, стены и фундамент. Иногда дом можно спасти. Иногда нужно признать, что красивые фасады держатся на гнили.

– Тогда начните с того, что не закрывайте меня в комнате, когда я вижу трещину.

– Сегодня я не закрыл.

– Сегодня вы поняли, что я все равно пойду.

– И это тоже.

Между нами снова мелькнула почти улыбка. Не легкость. Скорее усталое признание факта: мы оба уже поняли, с кем имеем дело, и оба не знали, хорошо это или опасно.

Потом Дамиан стал серьезнее.

– Я должен идти. Веллу будут допрашивать ночью, пока след руны свежий.

– Она заговорит?

– Не сразу.

– Вы будете...

Я не договорила. Слова "пытать ее" застряли в горле. В моем мире это было бы чудовищем. В этом мире, где людей травили, стирали из архивов и прятали в старых ходах, я уже не была уверена, где проходят границы закона. Но именно поэтому нужно было спросить.

Дамиан понял.

– Я не начну с боли.

– Но можете закончить?

– Могу.

Честный ответ. Не красивый. Не успокаивающий. И все же я была благодарна, что он не сказал ложь.

– Я не хочу, чтобы из-за меня...

– Не из-за вас, – перебил он.

– Дамиан.

– Нет. Сегодня Велла держала нож у горла Тавии. Она пыталась ударить вашу печать. Она знала о второй дозе яда и о месяце. Это не ваша вина.

– Но если она не заговорит?

Он застегнул перчатку на здоровой руке.

– Тогда мы найдем другой путь.

– А если другого нет?

Дамиан подошел к двери, но остановился.

– Другой путь есть всегда. Вопрос только в цене.

После его ухода комната стала слишком большой.

Я сидела у огня, пока пламя не начало расплываться перед глазами. Усталость наконец пришла за мной не просьбой, а приказом тела. Я добралась до кровати, легла, закрыла глаза и тут же увидела старый ход, нож, золотые крылья за спиной Дамиана.

Сон не пришел.

Через час я встала.

Если бы Тавия была рядом, она бы остановила меня или хотя бы попыталась. Если бы Миретта знала, что я снова на ногах, она пришла бы с угрозами и отваром. Но в башне было тихо, за дверью стояли стражи, а внутри меня стояла такая тесная смесь тревоги, усталости и чужих голосов, что оставаться в кровати было невыносимо.

Я надела шаль, тихо подошла к двери и открыла.

Стражи сразу выпрямились.

– Леди Рагнарис?

– Мне нужен воздух.

Они переглянулись.

– Его светлость распорядился...

– Не выпускать меня одну. Я знаю. Значит, идете со мной.

Один из них явно хотел спорить, но передумал. Возможно, в замке уже распространилась весть, что спор с новой женой дракона обычно заканчивается тем, что все равно приходится идти, только позже и с большим раздражением.

Мы пошли не к центральным залам, а к разрушенной галерее, которую я заметила еще днем через окно. Она находилась в старом крыле, но не в закрытой части. Здесь когда-то, наверное, гуляли после ужина: длинный каменный переход, открытый с одной стороны к внутреннему двору, колонны, низкая стена, за которой начинался темный сад. Теперь часть колонн была укреплена временными скобами, плитка на полу потрескалась, а дальний конец галереи закрывали доски.

Стражи остановились у входа.

– Дальше нельзя, леди.

– Я не собираюсь лезть за доски.

Они остались в нескольких шагах, достаточно близко, чтобы выполнить приказ, и достаточно далеко, чтобы не слышать каждую мысль.

Воздух был холодный. После душной башни он обжег легкие почти приятно. Дождь закончился, камень еще блестел, во дворе пахло мокрой землей и дымом. Над стенами Грозового Клинка висело низкое небо, в котором иногда двигался слабый синий свет защитных контуров.

Я оперлась ладонями о холодный камень парапета.

Запястье ныло, но терпимо.

Перед глазами снова всплыла Тавия в старом ходе. Нож. Синяя нить на ее шее. Мой голос, украденный магией.

В этом было что-то особенно мерзкое: не просто напасть, а использовать доверие. Заставить ее пойти на мой голос. Сделать заботу ловушкой.

Я закрыла глаза.

– Вы не умеете выполнять предписания лекаря.

Я не вздрогнула.

Наверное, потому что метка почувствовала его раньше. Тепло пошло по коже за секунду до того, как прозвучал голос.

– А вы не умеете появляться как обычный человек.

Дамиан стоял у входа в галерею. Один. Стражи за его спиной выглядели так, будто только что пережили сложный выбор между приказом охранять меня и фактом, что сам приказ пришел в человеческом облике.

– Я могу уйти и войти шумнее, – сказал он.

– Поздно. Впечатление испорчено.

Он подошел ближе, остановился рядом, но не касаясь. На нем уже не было перчаток. Повязка на руке белела в темноте. Лицо усталое, но глаза ясные.

– Велла? – спросила я.

– Молчит.

– Парт?

– Очнулся. Говорит, что ему заплатили за чашку и велели уйти. Имени не знает. Деньги нашли у него в комнате, но слишком очевидно. Его хотели оставить виноватым.

– Велла тоже молчит не просто так.

– Да.

– Значит, за ней кто-то стоит близко.

– Или держит то, чего она боится больше смерти.

Мы оба замолчали.

Внизу, во дворе, стражи менялись у северного перехода. Где-то хлопнула дверь. Замок жил ночной жизнью, осторожной и настороженной.

– Вы не должны были приходить сюда, – сказал Дамиан.

– Знаю.

– Но пришли.

– Мне нужно было дышать не лекарством, пылью и чужими тайнами.

Он посмотрел на двор.

– Я понимаю.

– Правда?

– Да. Иногда камень давит сильнее врага.

Я повернулась к нему.

– Это почти похоже на личное признание.

– Возможно, оно и есть.

Ночь вокруг нас стала тише. Я не знала, как отвечать на такие вещи. С Дамианом было проще спорить о правилах, яде, договорах. Там были факты, причины, последствия. А здесь стоял мужчина, который почти сорвался в дракона из-за ножа у горла моей служанки, и говорил о давящем камне так, будто тоже слишком долго жил внутри собственного замка.

– Вы когда-нибудь уходили отсюда? – спросила я.

– Надолго?

– По-настоящему.

Он усмехнулся, но без радости.

– Глава рода не уходит по-настоящему.

– Значит, нет.

– Значит, нет.

– А хотели?

Он облокотился о парапет рядом со мной. Между нашими руками оставалось несколько сантиметров. Я чувствовала тепло его кожи, хотя он меня не касался.

– В юности думал, что граница свободнее замка. Там все проще: есть разлом, есть твари, есть люди, которых нужно защитить. Ошибся. На границе тоже много приказов, долгов и мертвых.

– Вы говорите так, будто вас с детства учили не хотеть ничего для себя.

– Так и учили.

Я тихо выдохнула.

– Элиру учили тому же, только другим способом.

– Я знаю.

– Нет, не знаете.

Слова вышли не резко. Устало.

Дамиан повернул голову.

– Тогда скажите.

Я смотрела на мокрый камень двора.

– Ее учили исчезать. Не прямо. Не всегда грубо. Иногда ласково. "Не мешай", "не начинай", "будь благодарна", "ты слабая", "старшая сестра знает лучше", "отец решит". Это не похоже на насилие, если смотреть издалека. Просто девочка становится все тише. Меньше. Удобнее. А потом ее можно посадить в карету, дать яд и назвать это долгом.

Он молчал.

Я продолжила, потому что если остановлюсь, слова застрянут внутри.

– И вот теперь я в ее теле. Я говорю громко, спорю, требую ответов. Иногда мне кажется, что я спасаю себя. Иногда – что предаю ее, потому что пользуюсь голосом, которого ей не дали. А иногда я боюсь, что если стану слишком собой, от Элиры не останется ничего.

Дамиан не ответил сразу.

Потом сказал:

– От нее уже осталось больше, чем хотели те, кто отправил ее сюда.

Я посмотрела на него.

– Что?

– Ее смерть должна была стать удобной строкой в чужом плане. Сейчас из-за нее мы нашли яд, старые невесты, поддельный договор, связь Асталь и Морвиков, след Аурении, старые ходы и заговор в моем доме. Вы говорите ее голосом не потому, что украли. Потому что кто-то наконец говорит там, где она не смогла.

Горло сжалось так резко, что я отвернулась.

– Вы не умеете утешать.

– Я не пытался.

– Тогда что это было?

– Правда. Как я ее вижу.

Ветер прошел по галерее, шевельнул край моей шали. Я обняла себя за плечи, но не отступила от парапета. Через секунду Дамиан снял свой темный плащ и набросил мне на плечи.

Я хотела возразить.

Он сказал раньше:

– Не спорьте. Вам холодно.

– Вы ранены.

– Плащ держится не на ране.

– Вы всегда так упрямо заботитесь?

– Обычно люди не спорят с заботой так настойчиво.

– Может, им не хочется потом платить за нее свободой.

Он понял.

И не обиделся.

– Я не хочу быть вашей клеткой, – сказал Дамиан.

Эта фраза прозвучала слишком тихо для человека его власти.

– Но можете стать.

– Да.

Честность снова ударила сильнее красивой клятвы.

– И что тогда?

– Тогда вы должны будете сказать мне об этом до того, как начнете ломать прутья.

– Думаете, послушаюсь?

– Нет. Надеюсь, предупредите.

Я почти улыбнулась.

– Это очень маленькая надежда.

– Я учусь соразмерять ожидания с реальностью.

Плащ пах дымом, дождем и чем-то едва заметно теплым, его кожей или магией. Я понимала, что нужно снять его и вернуть. Понимала, что стоять так рядом опасно. Не из-за Морвиков, не из-за яда. Из-за того, что в груди становилось слишком тихо рядом с ним.

– Дамиан.

– Да?

– Я не знаю, где заканчивается печать и начинается то, что чувствую я.

Он посмотрел на меня так, будто этот вопрос уже давно стоял между нами, просто теперь получил голос.

– Я тоже.

– Это плохо.

– Да.

– И что делать?

– Не торопиться верить ни печати, ни страху.

– А вам?

Он повернулся ко мне полностью.

– Мне – проверять.

Я подняла глаза.

– Поступками?

– Да.

– Вы понимаете, что это долгий путь?

– У нас есть месяц.

Я усмехнулась, но тут же стало больно от смысла.

Месяц до полного закрепления печати.

Месяц, в течение которого нас попытаются разорвать.

Месяц, за который нужно понять, кто убивал невест, кто использует Морвиков, что скрыто в хранилище Асталь и почему чужие души просыпаются в телах умирающих женщин.

– Не самая романтичная мера времени, – сказала я.

– У меня плохо с романтикой.

– Заметно.

Он посмотрел на мои губы.

Не резко. Не так, как смотрят мужчины, уверенные в праве взять. Скорее как человек, который вдруг увидел запретную дверь и понял, что она уже приоткрыта.

Я должна была отступить.

Не отступила.

Между нами было несколько сантиметров. Холодная галерея. Мокрый камень. Его плащ на моих плечах. Метка на запястье теплая, но не болезненная. Сердце бьется быстро, и я уже не могу сказать, чье дыхание слышу громче – свое или его.

– Если это печать, – сказала я, – мы пожалеем.

– Если это только печать, – ответил он, – я остановлюсь.

– А если не только?

Он не произнес красивого обещания. Не сказал, что тогда мир изменится, что судьба решила, что я его истинная. Дамиан вообще не был человеком легких слов.

Он просто спросил:

– Можно?

Вот это сломало последнюю защиту.

Не магия. Не власть. Не брачный знак на коже.

Вопрос.

Я кивнула.

Он наклонился медленно, давая время передумать. Я не передумала. Его губы коснулись моих осторожно, почти сдержанно, но сдержанность продержалась один удар сердца. Потом я сама сделала полшага ближе.

Поцелуй стал глубже.

Не грубее. Глубже.

В нем было слишком много накопленного: страх, злость, недоверие, спасенные жизни, чужие смерти, ночь, в которой мы оба устали быть только ролями. Его рука легла мне на спину поверх плаща, не прижимая, а удерживая. Моя ладонь коснулась его груди, и под пальцами я почувствовала ровный, сильный удар сердца.

Метка вспыхнула.

Не болью.

Теплом.

И именно это вернуло мне разум.

Я отстранилась первая.

Дамиан сразу отпустил. Не попытался удержать, не спросил взглядом, почему. Только сделал шаг назад, хотя дышал так же неровно, как я.

– Элира?

Имя прозвучало хрипло.

Я закрыла глаза на секунду.

– Вот поэтому нельзя.

– Я сделал что-то не так?

– Нет.

– Тогда почему?

Я посмотрела на него. В темноте его глаза казались почти черными, только в глубине горел тонкий золотой свет.

– Потому что между нами слишком много лжи.

Он напрягся.

– Я не лгу вам.

– Не намеренно. Но вы не знаете всего. Я тоже. Мы не знаем, где Майя, где Элира, где печать, где выбор. Мы не знаем, почему меня позвало сюда и кто уже просыпался в чужих телах до меня. Мы не знаем, могу ли я однажды исчезнуть так же внезапно, как появилась.

Сказать последнее оказалось больнее всего.

Дамиан молчал.

– Если я сейчас позволю этому стать больше, – продолжила я, – мне будет труднее отличать решение от привязанности. А я не могу снова стать женщиной, за которую решают. Даже если решение кажется красивым.

Он медленно кивнул.

– Вы правы.

Я ожидала спора. Убеждения. Хотя бы фразы, что я слишком много думаю.

Но он сказал: "Вы правы."

И от этого захотелось шагнуть обратно к нему еще сильнее.

– Это раздражает, – сказала я.

– Что?

– Когда вы соглашаетесь именно тогда, когда мне проще было бы на вас разозлиться.

На этот раз он почти улыбнулся. Но улыбка быстро исчезла.

– Я не буду торопить.

– Хорошо.

– Но я не буду делать вид, что этого не было.

Я коснулась пальцами губ. Не специально. Просто тело еще помнило.

– Я тоже.

Мы стояли в разрушенной галерее и молчали. Но теперь это молчание было другим. Не пустым, не враждебным. Хрупким. Опасным. Живым.

За нашими спинами один из стражей деликатно кашлянул.

Дамиан медленно повернул голову.

– Что?

Стражник выглядел несчастным.

– Простите, ваша светлость. Капитан Ильсан срочно просит вас в малый кабинет. Прибыл гонец от совета родов.

В груди сразу похолодело.

– Астали? – спросила я.

Стражник посмотрел на Дамиана, потом на меня.

– Не только, леди. Письмо без подписи передано вместе с требованием совета. В нем говорится, что брак лорда Рагнариса заключен с самозванкой, в теле Элиры Асталь находится чужая душа, а печать была обманута.

Я почувствовала, как плащ на плечах вдруг стал тяжелым.

Вот она.

Буря.

Дамиан не ругнулся. Не вспыхнул. Только лицо стало таким спокойным, что я поняла: дракон внутри снова поднял голову.

– Кто видел письмо? – спросил он.

– Капитан Ильсан. Леди Орисса. Гонца задержали.

Дамиан повернулся ко мне.

Поцелуй еще не успел исчезнуть с губ, а мир уже требовал ответа, кем я являюсь.

– Идем, – сказал он.

– Вместе?

– Вместе.

Я сняла его плащ, но он остановил.

– Оставьте.

– Это будет выглядеть...

– Как то, что моя жена замерзла, а я дал ей плащ.

– И как знак.

– Пусть.

Я посмотрела на него.

– Вы понимаете, что сейчас совет получит повод требовать меня?

– Понимаю.

– И если вы встанете рядом со мной, это ударит по вам.

Дамиан протянул руку.

Не как в зале завтрака. Не для демонстрации. Просто ждал моего решения.

– Тогда пусть целятся точнее, – сказал он.

Я вложила пальцы в его ладонь.

Метка на запястье вспыхнула ровно, без боли.

И мы пошли из галереи туда, где чужая правда уже пыталась стать приговором.

Глава 15. Суд над самозванкой

Глава 15. Суд над самозванкой

В малом кабинете пахло мокрой бумагой, воском и бедой.

Я заметила это сразу, как вошла. Иногда у опасности есть запах: не мистический, не красивый, а вполне земной. Запах людей, которые спешили, вскрывали печати, читали плохие новости и пытались не показать, что плохие новости пришли вовремя.

Ильсан стоял у стола с письмом в руке. Рядом с ним Орисса, прямая и холодная, как клинок в ножнах. Риан сидел у окна, держа на коленях раскрытый футляр с треснувшим камнем из перстня Мирианы. Камень был накрыт тонкой серебряной сеткой, но все равно иногда вспыхивал синей искрой.

Миретта тоже была здесь. Разумеется. Она стояла у камина и смотрела на меня так, будто уже знала: сейчас кто-то снова попытается испортить ее пациентку.

Когда мы вошли, все взгляды сначала упали на наши руки.

Дамиан все еще держал мою ладонь.

Я почувствовала это только в кабинете. До этого шла рядом с ним по коридорам в его плаще, с теплой меткой на запястье и чужим обвинением впереди. Теперь увидела, как Орисса подняла бровь, как Ильсан очень быстро отвел глаза к письму, как Миретта посмотрела на нас с выражением женщины, которая не собирается комментировать, но все уже поняла.

Дамиан не отпустил сразу.

И это было отдельным ответом.

Не им. Мне.

Только через несколько секунд он разжал пальцы и подошел к столу.

– Доклад, – сказал он.

Ильсан положил письмо перед ним.

– Гонец прибыл от имени временного секретаря совета родов. Официальная часть требует вашего присутствия завтра к полудню на внеочередном слушании по брачному договору с домом Асталь. Неофициальная часть пришла в том же пакете, без подписи и печати. Бумага защищена от определения руки. Текст вырезан и перенесен печатной магией.

– Прочитайте, – сказал Дамиан.

Ильсан поднял лист.

Я хотела сесть, но не стала. В этом кабинете слишком многие смотрели, выдержу ли я. Может, не со зла. Может, из тревоги. Но все равно смотрели.

Ильсан начал читать:

– "Брак Дамиана Рагнариса заключен с самозванкой. Душа Элиры Асталь покинула тело до церемонии. В ее теле находится чужая сущность, призванная через искаженную печать. Если глава Рагнарисов скроет этот факт, совет получит доказательство попытки присвоить женскую линию дара Асталь незаконным путем. Требуем немедленной проверки души через зеркало Истока. До проверки леди, называющая себя Рагнарис, должна быть изолирована от родового сердца, библиотеки и главы рода."

Последняя строка легла в комнату тише остальных, но именно она была самой опасной.

Изолирована от главы рода.

От Дамиана.

Я медленно вдохнула и только тогда поняла, что дыхание сбилось.

Миретта заметила, конечно.

– Садитесь, – сказала она.

– Я стою.

– Я заметила. Не одобряю.

– Потом.

Дамиан взял письмо и перечитал сам. Лицо его оставалось спокойным, но золотой свет в глазах стал ярче.

– Они знают слишком много, – сказал он.

Орисса подошла к столу.

– Они знают достаточно, чтобы ударить туда, где совет испугается быстрее всего. Чужая душа, искаженная печать, незаконное присвоение дара. Если это уйдет в полный совет, тебя будут не спрашивать, а обвинять.

– Кто мог знать? – спросил Ильсан.

Я посмотрела на лист.

Кто?

Мириана. Она оставила записку. Севериан. Он почти наверняка участвовал в договоре. Велла знала про месяц и вторую дозу. Старый совет мог знать про Аурению. Кто-то из Морвиков знал слишком много о чужих душах.

Вопрос был не "кто мог".

Вопрос – кто успел первым оформить это в оружие.

– Мириана передала записку после встречи, – сказала я. – Значит, или она уже знала и ждала момента, или хотела подтолкнуть нас к реакции. Письмо совету могло уйти еще до того, как она приехала к воротам.

Ильсан кивнул.

– По времени сходится. Гонец выехал раньше, чем делегация Асталь покинула Грозовой Клинок.

– Тогда это подготовили заранее, – сказала Орисса. – Они ждали, что Дамиан будет скрывать правду. И теперь толкают его в ловушку: если он откажется от проверки, он виновен. Если согласится, девочка окажется перед зеркалом Истока.

– Что такое зеркало Истока? – спросила я.

Риан ответил не сразу. Он посмотрел на Дамиана, но тот не кивнул и не запретил. Тогда маг заговорил сам:

– Древний артефакт. Его используют редко. Он показывает соответствие души телу и родовой печати. В обычных спорах помогает доказать подмену, одержимость или незаконное вселение.

– А в необычных?

Риан сглотнул.

– Может разорвать слабую связь, если сочтет душу чужеродной.

Холод прошел по спине.

Дамиан повернулся к нему.

– Не "сочтет". Артефакт ничего не решает. Его толкуют люди.

– Да, ваша светлость.

– И люди уже знают, что хотят увидеть, – сказала я.

Вот теперь все посмотрели на меня.

Я провела ладонью по краю плаща Дамиана, который все еще лежал у меня на плечах. Нужно было снять. Вернуть. Выглядеть спокойнее. Но я не сняла. Пусть видят. Пусть письмо требует изолировать меня от главы рода, а я стою в его плаще. Иногда символы нужны не для красоты, а чтобы не дать врагу первым выбрать картину.

– Они хотят показать, что я украла тело Элиры, – сказала я. – Или что меня призвали, чтобы Дамиан получил ее дар. Тогда виноваты все: я, он, печать, Рагнарисы. А настоящие убийцы Элиры становятся почти пострадавшими. Дом Асталь может сказать, что дочь погибла из-за вашей магии. Морвики – что лишь пытались защитить закон. Старый совет – что предупреждал об опасности чужих душ. Удобно.

Орисса смотрела на меня очень внимательно.

– Вы быстро мыслите для женщины, которую только что официально назвали сущностью.

– Меня сегодня уже называли разными словами. Сущность хотя бы звучит внушительно.

Миретта фыркнула.

– Юмор держится. Пульс, вероятно, тоже. Уже хорошо.

Дамиан положил письмо на стол.

– Мы не отказываемся от проверки.

Я ожидала этого.

И все равно внутри стало пусто.

– Ваша светлость, – начал Ильсан.

Дамиан поднял руку.

– Отказ признают попыткой скрыть. Они строят удар именно на этом. Значит, мы придем. Но не на их условиях.

– Какие наши? – спросила Орисса.

– Полное слушание, а не закрытая проверка. Присутствие всех сторон. Дом Асталь, дом Морвик, Рагнарисы, независимый хранитель артефакта. Перед зеркалом сначала представят все материалы: яд, письмо Мирианы, подделку в договоре, перстень, ловушку в аптекарском крыле, похищение Тавии, след Аурении.

– Они скажут, что это отвлечение, – заметила я.

– Тогда я скажу, что проверка души без проверки обстоятельств смерти Элиры – не суд, а казнь.

Казнь.

Слово прозвучало ровно, но не стало от этого мягче.

Я наконец села. Не потому что Миретта победила. Просто ноги стали слишком легкими, а мне не хотелось падать после красивой речи о сущности.

Дамиан заметил и сразу подошел ближе, но я подняла руку.

– Все нормально.

Он остановился. Впервые не стал спорить.

Маленькая победа. Или уважение к границе.

– Мне нужно знать правду, – сказала я.

– Какую? – спросил Дамиан.

– Если зеркало покажет чужую душу, что будет?

Риан побледнел.

Орисса ответила вместо него:

– Совет может потребовать изоляции. Потом изучения. Потом решения о разрыве печати.

– Разрыв меня убьет?

– Возможно.

– А если не убьет?

Орисса не стала жалеть.

– Тогда может уничтожить личность. Душа, которую артефакт признает чужой, иногда не возвращается ни в тело, ни туда, откуда пришла.

Комната стала слишком тихой.

Миретта, как ни странно, не вмешалась. Наверное, понимала: мне нужен весь ужас целиком, а не лекарская вата поверх раны.

– Хорошо, – сказала я.

Дамиан резко повернул голову.

– Хорошо?

– Нет. Плохо. Очень. Но я должна была знать.

– Я не позволю им разорвать печать.

– Даже если зеркало назовет меня чужой?

– Да.

– Тогда они скажут, что вы покрываете самозванку.

– Пусть.

– Это ударит по вашему праву на род.

– Пусть попробуют взять.

В его голосе появился дракон.

Не громко. Без рыка. Но все в комнате почувствовали. Риан опустил взгляд, Ильсан выпрямился, Миретта поджала губы, а Орисса долго смотрела на племянника так, будто видела не только главу рода, но и мальчика, которого когда-то учили держать лицо над телом мертвой невесты.

– Дамиан, – сказала она. – Если ты пойдешь против совета открыто, они ударят не только по тебе. По северу, по стражам, по поставкам, по границе. Морвики слишком долго ждали повода.

– Поэтому я не пойду против совета. Я заставлю совет увидеть больше, чем им принесли.

– А если они не захотят?

– Тогда они сами станут частью дела.

Ильсан медленно кивнул.

– Это можно подготовить. Но к полудню мало времени.

– Значит, начнем сейчас. Ильсан, все материалы по делу в три копии. Одну мне, одну Ориссе, одну в сейф. Риан, заключение по перстню Мирианы и руне в аптекарском крыле. Миретта, медицинское описание яда и состояния леди Рагнарис при прибытии. Без смягчений.

– Я вообще плохо смягчаю, – сказала Миретта. – Будет как надо.

– Орисса, Аурения.

– Я подниму записи матери и подготовлю родовую линию. Но, Дамиан, если мы покажем связь попаданки с Ауренией, мы подтвердим часть обвинения.

– Мы подтвердим, что Морвики и Астали знали о явлении до нас.

– И что явление реально, – сказала я.

Все снова посмотрели на меня.

Я положила ладонь на стол. Метка под повязкой теплилась.

– Хватит строить защиту на том, что я просто потеряла память. Они уже знают. Или думают, что знают. Если мы будем врать, они поймают нас на первом же вопросе. Да, я чужая душа. Но я не убивала Элиру. Я проснулась после того, как ее отравили. Печать признала меня не потому, что я украла дар, а потому что кто-то пытался отрезать этот дар через ее смерть.

Произнести это вслух было страшнее, чем я ожидала.

Но после слов стало легче. Ненамного. Достаточно, чтобы сидеть прямее.

Дамиан смотрел на меня долго.

– Вы хотите сказать это перед советом?

– Нет. Я хочу сбежать, проснуться в своей комнате и узнать, что все это сон после неудачной работы на объекте. Но раз такого выхода нет, лучше сказать правду так, чтобы ее нельзя было использовать без остального.

Миретта тихо сказала:

– Вот теперь мне точно нужен отвар. Себе.

Орисса подошла к столу и взяла записку Мирианы.

– Правда без порядка тоже убивает. Мы должны решить, в какой момент вы говорите.

– Не до зеркала, – сказал Дамиан.

– После? – спросила я.

– Если зеркало покажет то, что мы ожидаем, они сами потребуют объяснения. Тогда вы скажете. Не оправдываясь. Не как обвиняемая. Как свидетельница смерти Элиры.

Свидетельница смерти.

Не самозванка.

Не сущность.

Свидетельница.

Я кивнула.

– Хорошо.

Подготовка заняла всю ночь.

Меня, конечно, пытались отправить спать. Миретта – трижды. Дамиан – дважды. Орисса просто сказала, что, если я упаду лицом в бумаги, она велит переписчикам работать вокруг меня. В итоге мы пришли к компромиссу: я сидела в кресле у камина под надзором Миретты и читала только те документы, которые касались меня напрямую.