Текст книги "Ошибка дракона. Попаданка в теле ненужной невесты (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Их было слишком много.

Описание яда. Поддельный пункт договора. Копия письма Мирианы. Список веществ из аптекарского тайника. Свидетельство Тавии, которое Миретта разрешила записать только коротко, потому что девочка еще была слаба. Слепок руны, найденной в старом ходе. Выписка об Аурении Асталь.

Аурения.

Я все возвращалась к этому имени. Женщина, которая тоже очнулась другой. Женщина, которой печать тоже ответила. Женщина, которую вернули в дом Асталь "лечиться", а через две недели объявили умершей от слабости сердца.

Моя возможная предшественница.

Или предупреждение.

Под утро Дамиан подошел ко мне с чашкой воды.

– Пейте.

Я взяла чашку.

– Это забота или приказ?

– Уже не уверен.

– Прогресс.

Он сел напротив, хотя должен был, наверное, командовать всем замком. Выглядел он усталым. Ожог на руке беспокоил, я видела по тому, как он иногда сжимал пальцы, но он ни разу не пожаловался. Впрочем, после нашей процедуры он хотя бы признал бы боль, если спросить.

– Рука? – сказала я.

– Болит.

– Спасибо за честность.

– Учусь.

Мы помолчали.

За окнами светало. Серое северное утро расползалось по стеклу, и в этом свете кабинет казался не местом власти, а комнатой после долгой болезни: бумаги, свечи, холодный чай, люди, которые слишком долго не спали.

– Вы можете отказаться, – сказал Дамиан.

Я посмотрела на него поверх чашки.

– От слушания?

– От публичной правды. Я могу потребовать закрытого рассмотрения, затянуть процедуру, увезти вас в северную крепость до полного закрепления печати.

– И тогда все скажут, что вы спрятали самозванку.

– Да.

– А вы готовы?

– Да.

Я поставила чашку на стол.

– Я нет.

– Элира...

– Не потому что хочу быть героиней. Не потому что не боюсь. Я боюсь. Очень. Но если меня спрячут, они выиграют половину дела. Элиру снова сделают молчащей. Только теперь в моем лице. Я не хочу.

Он опустил взгляд на мою руку.

– Вы не обязаны расплачиваться за ее молчание.

– А вы не обязаны расплачиваться за ошибки старого совета. Но мы оба уже внутри этой истории.

Дамиан долго молчал.

Потом сказал:

– Майя.

Я замерла.

Он произнес мое настоящее имя осторожно. Не как тайное оружие. Как вещь, которую нельзя уронить.

– Если в какой-то момент на слушании вы захотите остановиться, смотрите на меня. Не на совет, не на Морвика, не на Асталей. На меня. Я остановлю.

– Даже если это будет стоить вам политического удара?

– Да.

– Почему?

Он не отвел глаз.

– Потому что я не хочу снова стоять над женщиной, которую все решили принести в жертву порядку.

Ответ был таким тихим, что я не сразу смогла вдохнуть.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда если я решу говорить, не перебивайте.

– Даже если мне не понравится?

– Особенно тогда.

На этот раз он кивнул без спора.

К полудню зал совета родов в Грозовом Клинке был полон.

Не огромный зал печати, где нас с Дамианом связала брачная магия. Другой. Более строгий. Без ритуальной чаши, но с высоким полукруглым столом для представителей домов. В центре стояла покрытая серой тканью высокая рама. Под тканью угадывалась зеркальная поверхность.

Зеркало Истока.

Я вошла рядом с Дамианом.

Не позади.

На мне было темное платье Рагнарисов с высоким воротом и длинными рукавами. Повязку на запястье Миретта сменила на тонкую защитную ленту, не скрывающую золотой знак полностью. Волосы Тавия, еще слабая, но упрямая до слез, успела собрать мне сама. Миретта ворчала, что больные служанки не должны стоять на ногах, но Тавия сказала, что если ее госпожу будут судить за чужую душу, она хотя бы шпильки поставит ровно.

Я не смогла отказать.

Теперь Тавия сидела у стены рядом с Миреттой, бледная, с повязкой на шее, но живая. Я видела ее сразу. Это помогало.

Бастиан Асталь сидел справа от представителей совета. Мириана рядом с ним. На ее лице была тревога, но теперь я знала, где искать трещины: в уголках губ, в пальцах, в слишком ровной спине. Перстня на руке не было.

Севериан Морвик сидел слева. Идеально спокойный. Вежливый. Почти печальный. Рядом с ним Нерисса, прекрасная и холодная.

В центре полукруга стоял старший хранитель совета, сухой мужчина с белыми волосами и темными глазами. Его звали Эштер Лаур. Независимый хранитель артефакта. Так, по крайней мере, говорила Орисса.

– Лорд Рагнарис, – начал он, когда мы заняли места. – Совет собран по чрезвычайному требованию трех домов. Предмет: законность брачной печати между вами и леди, называющей себя Элирой Асталь, ныне Рагнарис.

Леди, называющей себя.

Хорошо начали.

Дамиан не изменился в лице.

– Я требую внести в протокол: леди Рагнарис является моей женой до тех пор, пока брачная печать не признана разорванной согласно закону, а не слуху.

Эштер кивнул.

– Внесите.

Писарь за его спиной зашуршал пером.

Бастиан поднялся.

– Дом Асталь заявляет: моя младшая дочь находилась в состоянии тяжелого душевного и телесного расстройства, когда была введена в брачный ритуал. Мы имеем основания полагать, что в момент ритуала она уже не осознавала себя. Более того, поведение... этой женщины вызывает у семьи глубокие сомнения.

Этой женщины.

Не дочери.

Даже сейчас.

Я смотрела на него спокойно. Или почти спокойно.

Дамиан наклонился чуть ближе, не касаясь.

– Дышите.

Я раздраженно прошептала:

– Я дышу.

– Лучше.

Хотела бы сказать, что это не помогло.

Помогло.

Севериан поднялся следом.

– Дом Морвик не выступает против лорда Рагнариса и не ставит под сомнение его честь. Однако реестр обязан проверить, не была ли древняя брачная печать искажена вмешательством чужой души. Мы также обязаны защитить право дома Асталь на собственную кровь и право дома Рагнарис на чистоту родовой линии.

Орисса тихо сказала у меня за спиной:

– Как красиво они кладут нож на подушку.

Я едва не усмехнулась, но вовремя удержалась.

Дамиан встал.

– Рагнарисы принимают проверку. Но до зеркала совет выслушает обстоятельства, при которых леди Элира Асталь была доставлена в мой замок.

Севериан покачал головой с мягким сожалением.

– Ваша светлость, это попытка увести разговор от сути.

– Нет, – сказал Дамиан. – Это попытка вернуть суть туда, откуда вы ее убрали. Если душа Элиры покинула тело до ритуала, совет должен знать, почему.

В зале стало тише.

Вот так.

Не "потеряла". Не "исчезла". Покинула тело до ритуала.

Он не отрицал невозможное. Он ставил рядом с ним убийство.

Миретта выступила первой.

Она говорила четко, сухо и страшно. О состоянии тела при прибытии. О яде отсечения. О смеси, имитирующей сердечную слабость. О том, что доза была дана до въезда в Грозовой Клинок. Бастиан пытался возразить, что настой был успокаивающим. Миретта посмотрела на него так, что даже старший хранитель не стал ее перебивать.

– Успокаивающий настой не оставляет черного следа в крови и не пытается отрезать дар от родовой линии, – сказала она. – Если в доме Асталь это называют заботой, я не хотела бы увидеть их жестокость.

Потом Ильсан представил письмо Мирианы.

Мириана побледнела, когда зачитали строки о том, что я должна умереть спокойно, если печать не примет. Она попыталась сказать, что это вырвано из семейного контекста. Орисса ответила, что некоторые семейные контексты лучше передавать дознавателям.

Потом Риан говорил о перстне. О сменном знаке Морвиков и отсечения. Севериан слушал с легкой грустью, будто ему было жаль не себя, а нас, вынужденных верить в такие совпадения.

– Подделать знак дома Морвик возможно, – сказал он. – Особенно если кто-то хочет направить подозрение.

– Именно поэтому мы передали камень независимому хранителю, – ответил Дамиан.

Эштер поднял маленькую чашу с осколком.

– Камень действительно связан с реестровой магией Морвиков. Степень участия дома будет проверена отдельно.

Севериан сел.

Не проиграл. Просто отложил ход.

Потом Орисса рассказала об Аурении.

Вот тут зал по-настоящему ожил. Старые записи, попаданка сорокалетней давности, женская линия Асталь, слух камня, смерть от "слабости сердца". Мириана смотрела в стол. Бастиан впервые перестал играть отцовскую боль и стал просто злым.

– Это старые сплетни, – сказал он.

Орисса повернулась к нему.

– В отличие от вас, лорд Асталь, моя мать писала сплетни с датами, именами и копиями печатей.

После этого принесли зеркало.

Ткань сняли.

Я ожидала увидеть обычное зеркало в старой раме. Но поверхность внутри была не стеклянной. Скорее водной. Темной, глубокой, с серебряным светом под поверхностью. В нем не отражались лица. Только тени.

Эштер Лаур встал рядом.

– Леди, называющая себя Элирой Асталь Рагнарис, подойдите.

Дамиан поднялся вместе со мной.

– Я иду рядом.

– Артефакт требует, чтобы проверяемая стояла одна.

– Брачная печать требует, чтобы супруг не был насильно отрезан от супруги в первый месяц без доказанного преступления. Я стою рядом.

Эштер посмотрел на совет. Потом на зеркало.

– На расстоянии трех шагов.

Дамиан кивнул.

Я подошла к зеркалу.

Каждый шаг был тяжелым.

Не физически. Тело, удивительно, держалось. Тяжесть была в том, что за спиной сидели люди, которые уже решили, кем я должна оказаться. Самозванкой. Чужой душой. Уликой. Ошибкой.

Я остановилась перед зеркалом.

Поверхность дрогнула.

Эштер поднял руку.

– Назовите имя.

Вот оно.

Имя.

Если я скажу "Элира Асталь", это будет ложь и правда одновременно. Если скажу "Майя", совет получит оружие раньше, чем мы успеем раскрыть смысл. Если промолчу, они скажут, что я боюсь.

Я почувствовала взгляд Дамиана.

Не приказ.

Опору.

– Элира Асталь Рагнарис, – сказала я. – И Майя Тихомирова.

В зале поднялся шум.

Эштер резко повернулся ко мне.

Севериан впервые позволил себе настоящую улыбку.

Дамиан не двинулся.

Я продолжила, пока шум не стал сильнее:

– Одно имя принадлежит телу, которое привезли сюда умирать. Второе – душе, которая очнулась в нем после яда. Я не буду начинать проверку с лжи, потому что ложь уже убила Элиру.

Тишина вернулась не сразу.

Но вернулась.

Зеркало вспыхнуло.

Сначала серебром. Потом золотом. Потом темной синевой.

Меня потянуло вперед. Не телом – глубже. Будто кто-то открыл внутри меня все двери сразу. Я увидела карету, флакон, Мириану, маленькую Элиру у хранилища, падение перекрытия в моем мире, пыль, крик "Майя!", брачную чашу, Дамиана, протягивающего руку, Тавию в старом ходе.

Зеркало показывало не одну жизнь.

Две памяти.

Одна – оборванная ядом. Другая – оборванная камнем.

И между ними золотая линия.

Брачная печать.

Она не стирала Элиру. Не выталкивала меня. Она держала следы обеих так, как камень держит трещину и новый шов: не скрывая разрушение, а не давая ему распасться дальше.

В зале кто-то вскрикнул.

Эштер произнес:

– Невозможно.

Я почти засмеялась. В этом мире слишком часто говорили это слово перед очередной правдой.

Зеркало потемнело, затем на поверхности проступили три знака.

Кровь Асталь.

Душа иного мира.

Печать грозы признала живую волю.

Эштер побледнел.

Севериан резко поднялся.

– Это искажение! Артефакт показывает чужую душу!

Дамиан шагнул вперед.

– И показывает признание печати.

– Печать не выше закона!

– Закон не выше убийства.

Бастиан вскочил.

– Это не моя дочь!

Я повернулась к нему.

Теперь мне не было страшно.

Не потому что опасность исчезла. Нет. Просто после зеркала внутри стало ясно. Я не была Элирой полностью. Не была только Майей. Но я была живой волей в теле, которое они хотели сделать мертвым. И этого было достаточно, чтобы говорить.

– Вы правы, лорд Асталь, – сказала я. – Я не та Элира, которую вы привыкли держать за закрытой дверью. Не та, которой можно было залить в горло яд и назвать это заботой. Не та, чье молчание вы считали семейным достоинством.

Он побледнел от злости.

– Самозванка.

– Нет. Свидетельница. Я проснулась в ее теле, когда ваша дочь уже не дышала. Я помню вашу комнату. Флакон. Брена. Мириану. Ваши слова о Морвике. И я не позволю вам похоронить ее второй раз под красивой формулировкой.

Мириана резко поднялась.

– Она лжет!

– Тогда пройдите к зеркалу, – сказала я.

Она замерла.

В зале стало так тихо, что я услышала собственный пульс.

– Пусть зеркало покажет, что было в комнате перед дорогой, – продолжила я. – Пусть покажет ваш перстень. Ваш голос. Ваши слова о том, что я должна умереть достойно.

Мириана смотрела на меня с ненавистью.

И молчала.

Этого молчания оказалось больше, чем крика.

Севериан попытался вернуть себе управление:

– Совет не может принимать эмоциональные обвинения сущности с раздвоенной памятью.

Дамиан повернулся к нему.

– Совет только что увидел, что брачная печать признала ее живую волю. Вы требовали зеркало. Зеркало ответило.

– Оно показало чужую душу!

– И убийство до ритуала, – сказал Эштер Лаур.

Все посмотрели на него.

Старший хранитель стоял у зеркала, бледный, но собранный.

– Артефакт не дал полного образа, но след смерти тела до завершения брачной печати подтвержден. Душа прежней Элиры Асталь действительно покинула тело до ритуала. Причина – отравление, связанное со знаком отсечения. Чужая душа вошла после разрыва жизненной нити. Брачная печать не отвергла ее. Это беспрецедентно, но не является доказанным захватом.

Севериан медленно сел.

Теперь уже он держал лицо.

Но в глазах у него была злость.

Дамиан подошел ко мне. Не касаясь, остановился рядом.

– Леди Рагнарис остается под защитой моего дома, – сказал он. – До завершения расследования смерти Элиры Асталь, попытки отсечения дара, подделки договора и участия домов Асталь и Морвик.

– Дом Морвик протестует, – произнес Севериан.

– Протест внесут в протокол, – сказал Эштер. – Как и результаты зеркала.

Бастиан выглядел так, будто хотел броситься ко мне, но понимал, что не дойдет и трех шагов. Мириана смотрела не на меня. На зеркало. И я вдруг поняла: она боится не разоблачения. Она боится, что зеркало может показать не только мое чужое имя.

Оно может показать, кто еще проснулся в чужом теле до меня.

И кто не выжил после.

Слушание завершили не сразу. Были формальности, требования, возражения. Я почти не слышала. Силы уходили быстро. Зеркало забрало больше, чем боль. Оно будто вывернуло меня на свет и оставило стоять перед всеми без кожи.

Когда мы вышли из зала, Дамиан наконец коснулся моего локтя.

– Держитесь?

Я хотела сказать привычное "да".

Не сказала.

– Плохо.

Он кивнул так, будто именно этого ждал.

– Идем.

– Куда?

– Не в башню. В мои покои. Там безопаснее после того, что произошло.

Я подняла на него взгляд.

– Это прозвучит для совета как подтверждение всех слухов.

– Совет сегодня уже получил достаточно правды. Пусть переваривает.

– Дамиан...

– Вы можете отказаться. Тогда я отведу вас в башню и поставлю там половину стражи. Но после зеркала связь будет нестабильна, а мои покои ближе к родовому сердцу и лучше защищены от отсечения.

Он дал выбор.

Настоящий.

Не широкий, не идеальный, но выбор.

Я устала настолько, что почти не могла стоять. Но все же подумала. О башне с надписью. О старых ходах. О Тавии в лазарете. О письме Мирианы. О зеркале, которое назвало меня живой волей.

– Хорошо, – сказала я. – В ваши покои. Но я иду туда как человек под защитой, а не как вещь, которую спрятали.

– Да.

– И завтра мы говорим о том, что показало зеркало.

– Да.

– И о том, что значит "живая воля".

– Да.

Я посмотрела на него внимательнее.

– Вы сегодня слишком часто соглашаетесь.

– Я тоже устал спорить с очевидным.

– Со мной?

– С тем, что вы остаетесь, даже когда весь мир пытается назвать вас чужой.

Ответ был тихим.

И я не нашла в себе сил оттолкнуть его.

Мы пошли по коридору рядом. За спиной оставался зал, где меня только что пытались превратить в приговор. Впереди были его покои, родовое сердце, новые вопросы и враги, которые теперь знали: зеркало не убило меня.

Я была не первой.

Но, может быть, впервые одна из нас получила шанс говорить вслух.

Глава 16. Когда дракон молчит

Глава 16. Когда дракон молчит

Покои Дамиана оказались не похожи на место, где живет человек, способный одним взглядом заставить замолчать совет.

Я ожидала увидеть роскошь. Золото, тяжелые ткани, гербы на каждом свободном участке стены, вещи, которые кричат о власти громче хозяина. Но комнаты встретили меня тишиной, темным деревом, камнем и строгим порядком. Большая приемная с рабочим столом у окна. Карта северных земель на стене. Несколько закрытых шкафов. Два кресла у камина. Дверь в спальню, сейчас закрытая. Еще одна – в малую комнату, которую мне и выделили.

Не жене.

Человеку под защитой.

Я сама настояла на этой формулировке, но когда Рада, пожилая служанка с сухим лицом, принесла чистую воду и сказала: "Ваши временные покои здесь, леди", внутри все равно что-то болезненно сжалось.

Временные.

Все во мне было временным. Имя. Тело. Брак. Место в этом замке. Даже безопасность, судя по всему, выдавалась до следующего письма, руны или судебного заседания.

Дамиан проводил меня до дверей малой комнаты и остановился.

– Здесь вы сможете отдохнуть. Вход из коридора закрыт. Вторая дверь ведет в мой кабинет. Окна под защитой. У двери будут люди Ильсана.

Я посмотрела на него.

После зеркала он почти не говорил. В зале держался как глава рода: ровно, точно, без единой лишней эмоции. По коридорам шел рядом, отвечал на поклоны, отдавал короткие распоряжения. Но со мной – молчал. Не холодно. Не зло. Просто так, будто все слова ушли на удержание лица.

– Вы собираетесь объяснить, что происходит? – спросила я.

– Сейчас вам нужно лечь.

Я усмехнулась. Не весело.

– Миретта была бы довольна.

– Миретта права.

– Опасный путь. Сегодня вы согласны уже с Миреттой, со мной, с зеркалом. Скоро замок рухнет от непривычной гибкости.

Он не улыбнулся.

И вот это ударило неожиданно сильно.

После нашего поцелуя в разрушенной галерее, после его плаща на моих плечах, после того, как он взял мою руку перед письмом совета, я успела привыкнуть к мысли, что между нами появилась тонкая теплая нить. Хрупкая, опасная, но настоящая.

Теперь эта нить будто натянулась и стала почти невидимой.

– Дамиан.

Он поднял глаза.

– Да?

– Вы молчите с момента зеркала.

– Я думаю.

– Обо мне?

– О многом.

Ответ был честным. И недостаточным.

– Это "многое" включает то, что совет теперь официально знает о Майе?

Он на секунду прикрыл глаза, словно мое имя на его языке все еще требовало осторожности.

– Да.

– И то, что зеркало подтвердило: Элира умерла до ритуала?

– Да.

– И то, что я не просто "потеряла память", а чужая душа в ее теле?

– Да.

– И вы не знаете, что с этим делать.

Он посмотрел на меня прямо.

– Не знаю.

Вот оно.

Ни приказа. Ни красивого обещания. Ни удобного "я все решу". Только признание, от которого в груди стало пусто.

Я кивнула.

– Тогда так и скажите.

– Я сказал.

– Нет. Вы сказали это только сейчас, потому что я вытащила из вас вопросами. А до этого просто поставили меня в безопасную комнату и стали дверью.

– Дверью?

– Да. Тяжелой. Надежной. Закрытой.

Он медленно выдохнул.

– Я пытаюсь не ошибиться.

– Вы думаете, молчание помогает?

– Иногда оно не дает сказать то, что потом нельзя забрать.

– Например?

В комнате стало тихо. За окном темнело, хотя до вечера еще было далеко: низкие тучи закрыли небо, и в стекле отражался огонь камина из кабинета. Свет падал на лицо Дамиана неровно. В нем снова проступала усталость, которую он не показывал другим.

– Например, что я не знаю, как удержать вас в живых, не забрав у вас свободу, – сказал он. – Что после зеркала совет будет требовать вашей изоляции, Астали – вашего возвращения, Морвики – разрыва печати, а старый совет, если его остатки живы, попытается завершить то, что начал. Что любая моя близость к вам теперь станет для них доказательством влияния печати. И что если я отойду, вы решите, будто я отступил.

Слова пришли не громко, но слишком плотной волной. Теперь я поняла: он молчал не потому, что ему нечего сказать. Потому что там было слишком много.

– А вы отступили? – спросила я.

Он ответил не сразу.

– Нет.

Снова простое слово. Снова не снимает боль полностью, но не дает ей стать приговором.

– Тогда не ведите себя так, будто да.

Дамиан сделал шаг ближе, но остановился. Будто сам себе не позволил перейти последнюю границу.

– Если я буду рядом с вами так, как хочу, это может навредить.

От этой фразы кожа вспыхнула жаром, и тут же стало холодно.

– Как хотите?

Он отвел взгляд первым.

– Не сейчас.

Я почти рассмеялась.

Почти.

– Удобно. Когда речь о чувствах, у вас всегда начинается военное положение.

– Сейчас оно действительно начинается.

– Я знаю. И все равно это удобно.

Мы смотрели друг на друга через расстояние в два шага. После поцелуя это расстояние казалось почти оскорблением. После зеркала – почти защитой. Я ненавидела, что оба ощущения были правдой.

– Отдыхайте, – сказал он наконец. – Орисса придет через час. Она объяснит, что означает формулировка зеркала. Я должен быть на совете.

– Севериан там?

– Да.

– Бастиан?

– Нет. Его пока не пустят внутрь. Но его представители уже требуют отдельного слушания.

– Мириана?

– Под наблюдением. После перстня ей будет труднее изображать пострадавшую сестру.

– Но она все равно попробует.

– Да.

Он повернулся к двери.

Я остановила его:

– Дамиан.

Он обернулся.

– Когда вы закончите думать, скажите мне результат. Даже если он мне не понравится.

Его взгляд стал тяжелее.

– Хорошо.

Он ушел.

Дверь между моей комнатой и его кабинетом закрылась без щелчка. Мягко. Почти бережно. Но закрылась.

Я осталась стоять посреди временных покоев, в его плаще, который так и не сняла после галереи, и вдруг почувствовала себя настолько уставшей, что захотелось сесть прямо на пол.

Не заплакать.

Просто перестать быть сильной хотя бы на несколько минут.

Но через минуту в дверь постучала Миретта.

Разумеется.

– Если вы пришли сказать "я же говорила", – сказала я, – то выбрали удачный момент.

Она вошла с подносом, на котором стояла чашка, маленький флакон и тарелка с чем-то съедобным.

– Я пришла сказать "пейте". Это короче и полезнее.

– Вы всегда так спасаете людей от эмоциональных разговоров?

– Если эмоциональные разговоры мешают лечению, да. Садитесь.

Я села на край кровати. Кровать была большая, но не роскошная, с темным покрывалом и жесткими подушками. Комната пахла чистым полотном, сушеными травами и слегка – Дамианом. Не так, как его плащ. Слабее. Дымом, холодным воздухом, кожей, магией грозы.

Миретта поставила поднос рядом и внимательно посмотрела на меня.

– Вы сейчас будете делать вид, что все в порядке?

– Нет.

– Прогресс.

– Ничего не в порядке.

– Еще лучше. Пациентка начала различать реальность.

Я взяла чашку, но не стала пить сразу.

– Зеркало могло ошибиться?

– Артефакты редко ошибаются. Люди часто ошибаются, когда делают вид, что поняли артефакт.

– А вы как поняли?

Миретта на удивление не отшутилась.

– Душа прежней Элиры ушла до ритуала. Вас не подсадили в живое тело. Это главное.

Я закрыла глаза.

– Главное для кого?

– Для совести.

– А для закона?

– Для закона все сложнее. Но закон, который не различает убийство и спасение, нужно бить по голове документами, свидетелями и, если повезет, Ориссой.

Я открыла глаза.

– Вы верите, что я спасение?

– Я верю, что вы живая. И что вас пытаются убить те же люди, которые убили Элиру. Пока мне достаточно.

– Вы не боитесь чужой души?

Миретта фыркнула.

– Леди, я видела людей с родной душой, которые были куда опаснее. Пейте.

Я выпила отвар.

Горечь уже почти стала частью моей новой жизни.

Когда Миретта ушла, я все-таки легла. Не разделась, только сняла плащ Дамиана и положила рядом на кресло. Сон не пришел. Вместо него пришла тишина чужих покоев. За стеной иногда звучали шаги, голоса, короткие приказы. Дамиан работал в кабинете или уже ушел на совет. Я не знала. И каждый раз, когда за дверью становилось тихо, внутри поднималась тревога: он снова молчит.

Орисса пришла через час, как и обещал он.

Она вошла без лишних церемоний, но в отличие от Миретты хотя бы дождалась моего "войдите". В руках у нее была книга с темной закладкой и несколько листов.

– Вы лежите, – заметила она.

– Меня победили лекарскими угрозами.

– Значит, Миретта не совсем бесполезна.

Я села.

Орисса устроилась в кресле у стола и положила перед собой бумаги.

– Дамиан сказал, вы хотите понять формулировку зеркала.

– "Печать грозы признала живую волю", – произнесла я. – Что это значит на вашем языке, кроме того, что половина совета теперь считает меня юридической загадкой?

– Живая воля – старый термин. Редкий. Он означает, что печать признала не происхождение души, а ее способность свободно принять связь и действовать в ней. Проще говоря, артефакт увидел: вы не пустой сосуд, не одержимость и не мертвая оболочка.

– Утешительно.

– Не перебивайте. Это также значит, что печать не считает вас похитительницей тела. Иначе знак был бы другим.

Я медленно выдохнула.

– Почему Дамиан не сказал это сразу?

Орисса посмотрела на меня поверх бумаги.

– Потому что Дамиан сейчас пытается удержать три фронта, собственную ярость, совет, северную границу и вас. Мужчины нашего рода часто считают, что если они молчат достаточно сурово, то защищают окружающих от сложности мира.

– Получается плохо.

– Обычно да.

Это прозвучало настолько сухо, что я почти улыбнулась.

Орисса продолжила:

– Для драконов связь души и печати важнее крови. Старые браки строились именно на этом. Кровь открывает дверь. Душа решает, войти ли. Но последние поколения предпочли забыть вторую часть, потому что кровью удобнее торговать.

– Значит, для Рагнарисов я могу быть законной женой?

– Для древнего права – да.

– А для совета?

– Для совета вы опасный прецедент.

– Разница существенная.

– Именно.

Она развернула один из листов.

– Морвики будут утверждать, что ваша душа не имеет права на дар Элиры. Астали – что тело принадлежит их крови и должно быть возвращено под родовую опеку до решения. Старый совет, если он еще влияет на кого-то, будет давить на страх: чужая душа рядом с родовым сердцем может открыть Грозовой Клинок врагам.

– Может?

Орисса не стала делать вид, что вопрос глупый.

– Теоретически да. Если душа пришла через насильственный ритуал и связана с чужой волей. Но зеркало не показало управления. Оно показало живую волю.

Я обхватила себя руками.

– Значит, все снова упирается в то, поверят ли люди зеркалу или тому, как им выгодно его объяснить.

– Да.

– Чудесно. Я устала быть текстом, который все переводят под себя.

Орисса закрыла бумаги.

– Тогда станьте автором части перевода.

– Как?

– Вспомните больше.

Я подняла глаза.

Она смотрела жестко, но без жестокости.

– Вы уже видели Элиру перед дорогой. Видели ее детство у хранилища. Эти воспоминания приходят не случайно. Рядом с родовым сердцем Рагнарисов печать усилилась. В покоях Дамиана вы ближе к этому сердцу, чем в башне. Если след Элиры еще может показать, кто именно открыл дверь для смерти, скорее всего, это случится здесь или у хранилища Асталь.

– Вы предлагаете мне снова лезть в видение?

– Нет. Я предлагаю не бежать, если оно придет само. Но делать это одной нельзя.

– Дамиан занят советом.

– Я не говорила о Дамиане.

Орисса достала из кармана маленький серебряный предмет. Похож на плоскую брошь с тонкой иглой.

– Это якорь памяти. Если начнется видение, уколете палец и положите кровь на метку. Боль удержит вас на поверхности. Не спасет, если видение сильное, но даст время позвать.

– У вас все способы помощи неприятные.

– Приятные обычно бесполезны.

Я взяла якорь.

Он был холодный и тяжелее, чем выглядел.

– Что мне искать?

– Имя. Не Мирианы, не Бастиана. Того, кто стоит между Асталями и Морвиками. Того, кто знает хранилище. Если Элира слышала голос женщины за камнем, значит, в доме Асталь есть место, связанное с прежней попаданкой или прежним отсечением. Бастиан не мог один это устроить. Он слишком труслив для такой сложной схемы.

– Мириана?

– Мириана умна, но молода. У нее есть жестокость, есть тщеславие, есть желание занять лучшее место. Но доступ к старым договорам, ритуалам и хранилищу ей кто-то дал.

– Севериан.

– Возможно. Но мне не нравится, как очевидно все ведет к нему. Очевидная вина часто прикрывает более старую.

Орисса ушла, оставив меня с бумагами, якорем памяти и еще большим количеством вопросов.

Дамиан не пришел.

За окнами окончательно стемнело. Рада принесла ужин, проверенный Ильсаном. Миретта заглянула еще раз, велела не думать слишком громко и ушла к Тавии. Оказалось, Тавия проснулась, требует ко мне, ругается шепотом из-за горла и пытается доказать, что может ходить. Услышав это, я впервые за день улыбнулась по-настоящему.

– Передайте ей, что если она не будет слушаться Миретту, я лично приду и буду читать ей нравоучения, – сказала я.

Миретта прищурилась.

– Угроза слабая. Она вас любит.

– Тогда скажите, что я расстроюсь.

– Вот это сработает.

После ее ухода я осталась одна.

Дверь в кабинет Дамиана была закрыта. За ней не было звуков. Не знаю, вернулся он или нет. Несколько раз я подходила к двери, останавливалась, возвращалась. Глупо. Временные покои, временная жена, временная безопасность – не надо просить у тишины ответа, который человек не дал словами.

Но ближе к полуночи метка начала светиться.

Сначала едва заметно. Потом сильнее.

Я сидела у стола с листами Ориссы и сразу вспомнила якорь. Серебряная игла лежала рядом. Я взяла ее в левую руку, правую положила на стол.

Тепло в метке стало не болью, а зовом.

Не из коридора.

Снизу.

Глубоко под замком.

Камень.

Я закрыла глаза.

И снова оказалась не здесь.

Комната в доме Асталь.

Та самая, где Элиру заставили выпить настой, но теперь время было другим. Раньше. Утро до дороги. Солнечный свет на полу. Элира стоит у двери, держит в руке маленький мешочек. Она дрожит, но не от страха. От решимости.

Тело помнит, куда идти.

Зимняя галерея. Лестница вниз. Узкий коридор, где пахнет сыростью. Родовое хранилище.

У двери стоит Брен.

– Госпоже нельзя сюда, – говорит он.

Элира отвечает тихо:

– Отец сам велел взять материнскую шкатулку к дороге.

Ложь.

Я чувствую, как у нее колотится сердце. Она никогда почти не лжет. Не потому что святая – потому что ее за любую попытку сразу ловили. Но сегодня она лжет, потому что ночью слышала разговор Мирианы.

"Морвику нужна не я. Ему нужна она, пока печать не забрала дар."

Она не поняла всего. Но поняла достаточно: ее отправят к дракону не вместо Мирианы случайно. Ее отправят потому, что в ней что-то есть.

Брен долго смотрит, потом открывает дверь.

Хранилище Асталь оказывается не сокровищницей. Не залом с золотом. Это каменная комната с полками, сундуками, старыми портретами и нишей в дальней стене. Ниша закрыта серой плитой. От нее идет тот самый тихий плач.

Элира идет к плите.

Кладет ладонь.

Камень отвечает золотом.

– Кто вы? – шепчет она.

Сначала тишина.

Потом женский голос, слабый, словно через толщу воды:

– Не дай им отдать тебя в первый месяц.

Элира всхлипывает.

– Кто вы?

– Аурения.