Текст книги "Ненужная вторая жена Изумрудного дракона (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

– Миледи, – прошептала она. – Вы правда сказали ему про ложки?

– Кажется, да.

– И он вас не испепелил.

– День ещё не закончился.

Она нервно рассмеялась.

Мы приготовились ко сну почти молча. Сивка расчесала мои волосы, заплела их в свободную косу, помогла снять платье и подала ночную рубашку. Я устала так, что движения стали ватными, а мысли путались.

Но уснуть сразу я не смогла бы.

Не в этой комнате.

Не в этом замке.

– Сивка, – позвала я, когда она уже собиралась уходить. – Кто жил здесь раньше?

Она замерла у двери.

– В этих комнатах?

– Да.

– Никто.

Слишком быстро.

– Сивка.

Она обернулась. Губы поджаты, глаза испуганные.

– Правда никто, миледи. Давно никто. Иногда сюда селили дальних гостей, но они… просили другие комнаты.

– Почему?

– Говорили, что плохо спится.

– Из-за холода?

– Из-за окна.

Я посмотрела на тёмное окно. За стеклом качались ветви ясеня.

– Что с ним?

– Ничего, – поспешно сказала Сивка. – Просто ветки стучат. И ветер. Старые рамы. Тут все старое.

– Понятно.

Она переминалась с ноги на ногу.

– Миледи, можно я скажу, а вы не скажете, что я сказала?

– Постараюсь.

– Не открывайте ночью окно. Даже если покажется, что душно. Даже если услышите, будто кто-то зовёт.

Кожа на руках покрылась мурашками.

– Кто может звать?

Сивка побледнела.

– Никто. То есть… просто не открывайте.

Она выскользнула за дверь прежде, чем я успела спросить ещё что-нибудь.

Я осталась одна.

На этот раз точно одна.

Я подошла к окну и отдёрнула край тяжёлой шторы.

Во дворе темнел старый ясень. Ветви почти касались стекла. Дождь закончился, и на чёрном небе между облаками проступила бледная луна. В её свете замок казался вымершим.

Я коснулась рамы.

Дерево было ледяным.

– Ну? – тихо спросила я. – Будешь звать?

Ответом стал сухой стук ветки по стеклу.

Раз.

Другой.

Третий.

Я задвинула штору.

Кровать была большой и чужой. Простыни пахли лавандой, но под этим запахом всё равно пряталось что-то старое. Я легла, укрылась до подбородка и долго смотрела в темноту.

Сон не приходил.

Вместо него приходили мысли.

Отец у алтаря. Мать с новым платочком. Селия с пирожком. Рейнар, говорящий: “Наш брак заключён договором, не желанием”. Портрет Элианы. Чёрная ложка в моей руке. Зелёное пламя. След чужой ладони на стекле.

Где-то в стене скребнуло.

Я закрыла глаза.

Ещё один звук.

Тихий. Осторожный. Словно ногтем провели по камню изнутри.

– Нет, – сказала я в темноту. – Сегодня я слишком устала для новых знакомств.

Скрежет прекратился.

Я почти улыбнулась.

И уже начала проваливаться в сон, когда комната вдруг стала холоднее.

Не просто прохладнее.

Ледяной.

Дыхание вышло белым облачком. Одеяло потяжелело, будто его намочили. В камине, где не было огня, вспыхнул слабый зелёный отблеск.

Я открыла глаза.

У окна стояла женщина.

Нет.

Не стояла.

Тень женщины проступала на шторе, как если бы кто-то находился снаружи, на узком карнизе, и прижимал ладонь к стеклу.

Пальцы были тонкие.

Знакомые.

Я не двигалась.

Сердце билось так громко, что, казалось, его слышит весь замок.

– Кто здесь? – спросила я.

Тень не ответила.

Зато стена у изголовья кровати стала тёплой. Совсем чуть-чуть. Как ладонь, приложенная к щеке.

И из неё донёсся шёпот.

Старый, сиплый, почти детский.

– Не спи у окна.

Я села, вцепившись в одеяло.

– Что?

Шёпот повторил, ближе, отчётливее:

– Не спи у окна. Первая тоже спала.

В этот миг штора медленно шевельнулась.

Хотя окна были закрыты.

Глава 3. Кухня, где не поднимается тесто

Я не закричала.

Позже, когда уже рассвело и Сивка, раскрасневшись от ужаса, рассказывала бы, что на моём месте любая приличная леди рухнула бы в обморок, я подумала: приличные леди, наверное, просто чаще могут позволить себе такую роскошь.

А я с детства знала: если в доме что-то шепчет из стены, сначала надо понять – оно голодное, злое или просто давно ни с кем не разговаривало.

Штора у окна снова шевельнулась.

Медленно. Почти осторожно.

– Не спи у окна, – повторил шёпот.

Я сидела в кровати, сжимая одеяло обеими руками, и смотрела на тёмную женскую тень за тканью.

– Я услышала, – сказала я.

Шёпот стих.

За окном ветка скользнула по стеклу. Тонкий звук прошёл по комнате, как ноготь по фарфору.

Женская тень не исчезла.

Я осторожно спустила ноги на холодный пол. Камень под ступнями был ледяным, и я невольно поморщилась. Постель, которую мне выделили в дальнем крыле, стояла почти вплотную к окну. Если ночью кто-то снаружи протянет руку, стекло окажется совсем рядом с моим лицом.

Прекрасно.

В первый день замужества мне достались ледяная комната, сонный отвар, обиженный очаг и предупреждение от стены.

Брак начинался насыщенно.

Я взяла со стула шаль, накинула на плечи и подошла к камину. Там было темно. Пусто. Но блюдце, на которое я положила сухарь, стояло совершенно чистым.

– Ты ведь можешь гореть, когда хочешь, – сказала я очагу. – Давай договоримся: я не открываю окно, ты не даёшь мне замёрзнуть до утра.

В глубине камина что-то фыркнуло.

Искра вспыхнула не сразу. Сначала потянулся слабый дымок, зелёный по краям, потом тонкое пламя лизнуло дрова. Не жаркое, но живое.

– Вот видишь, – прошептала я. – Мы уже почти друзья.

За окном тихо стукнули.

Раз.

Другой.

Я не обернулась.

– А с тобой, кто бы ты ни была, мы поговорим при свете.

Тень на шторе дрогнула. На мгновение мне показалось, что женщина за стеклом склонила голову. Потом лунный свет изменился, ветка отступила, и очертание исчезло так резко, будто его никогда не было.

Я не стала ложиться обратно к окну.

Вместо этого перетащила с кресла покрывало, устроилась прямо на ковре у камина и просидела так до рассвета: то засыпая на несколько минут, то просыпаясь от каждого шороха. Огонь ворчал, но не гас. В стенах иногда потрескивало. Замок дышал тяжело, как больной зверь, который ещё не решил, подпускать меня к ране или укусить.

Под утро я всё-таки задремала.

Разбудил меня стук.

Не осторожный ночной, а самый обычный – костяшками пальцев по двери.

– Миледи? – послышался шёпот Сивки. – Вы живы?

Я открыла глаза.

Первые несколько секунд я не понимала, где нахожусь. Над головой был каминный свод, перед лицом – край ковра, за спиной – затёкшее плечо. Потом всё вернулось: свадьба, карета, Грейнхольм, Рейнар, окно.

– Пока да, – хрипло ответила я.

Дверь приоткрылась. Сивка просунула внутрь лицо, увидела меня на полу и побледнела.

– Ох ты ж печные духи… Миледи! Вы упали?

– Нет. Я переселилась.

– На ковёр?

– Временно.

Она вошла, неся кувшин с водой и стопку белья. За ней семенила другая девочка, младше, с подносом. Обе смотрели на меня так, будто я уже стала местной легендой: новая жена дракона, первая ночь, обнаружена у камина, не мертва.

– Поставьте воду, – сказала я, поднимаясь. – И перестаньте таращиться, а то я начну чувствовать себя интереснее, чем есть.

Младшая девочка пискнула и едва не выронила поднос.

Сивка быстро отобрала его.

– Это Пинна, миледи. Она с бельевой. Не бойтесь, она всегда такая.

– Какая?

– Будто её сейчас съедят.

– В Грейнхольме это обычное состояние?

Сивка открыла рот, потом закрыла.

Пинна вдруг прошептала:

– Здесь лучше сначала бояться, миледи. Потом привыкаешь.

Я посмотрела на неё внимательнее. Тонкая, белобрысая, с красными руками от холодной воды. Лет пятнадцать, не больше.

– А ты привыкла?

Она пожала плечами.

– Я в прачечной. Там шумно. Стены меньше слышно.

Сивка так резко шикнула на неё, что вода в кувшине плеснула.

– Пинна!

– Что? Она же сама новая хозяйка.

В комнате стало тихо.

Сивка замерла.

Пинна побелела ещё сильнее, поняв, что сказала.

А очаг, мерзавец, весело треснул.

– Пока я новая жена, – сказала я спокойно. – Насчёт хозяйки замок ещё думает.

Сивка выдохнула. Пинна сглотнула.

– Простите, миледи.

– За что? Мне понравилось.

И это было правдой.

Не потому, что я жаждала титула. Просто слово “хозяйка” прозвучало в этих холодных комнатах неожиданно живо. Как тёплая кружка в озябших ладонях.

Я умылась, переоделась в простое зелёное платье – не изумрудное, нет, до изумрудов мне было далеко, скорее цвета молодой крапивы после дождя. Волосы Сивка заплела в тяжёлую косу, а потом с сомнением посмотрела на мои руки.

– Может, перчатки?

– Зачем?

– Ну… серебро вчера…

– Если в этом доме всё будет чернеть от моего прикосновения, перчаток не хватит.

Сивка не нашлась что ответить.

Завтрак мне не принесли.

Это выяснилось после того, как мы втроём постояли у двери, подождали, прислушались и поняли: по коридору никто не идёт. Ни лакей с подносом, ни горничная с чаем, ни даже вежливое оскорбление от управляющего.

– Может, забыли, – сказала Пинна.

Сивка посмотрела на неё так, будто та предложила прогуляться по крыше во время грозы.

– В Грейнхольме не забывают про завтраки.

– Значит, забыли про меня, – сказала я. – Это уже привычнее.

Сивка покраснела.

– Я сбегаю.

– Не нужно.

– Но вы же голодны!

Я была голодна. Ужин вчера вышел скорее беседой с приборами, чем едой, а ночёвка на полу не прибавляла сил. Но есть в одиночестве в дальнем крыле, ожидая, пока кто-то соизволит вспомнить о второй жене, мне вдруг расхотелось.

– Где кухня?

Сивка замерла.

Пинна просияла с таким злорадным восторгом, будто сейчас начнётся лучшее утро в её жизни.

– Миледи, – осторожно сказала Сивка, – может, лучше я сама…

– Нет.

– Госпожа Марта не любит, когда к ней входят без предупреждения.

– Прекрасно. Я тоже не люблю, когда меня не кормят без объяснений. Мы с ней найдём общую тему.

Пинна прижала поднос к груди.

– Я покажу.

– Пинна! – возмутилась Сивка.

– А что? Она всё равно найдёт. Только одна заблудится, а потом её съест северная галерея.

– Северная галерея никого не ест!

– Дядю Ромака почти съела.

– Он был пьян и уснул за доспехами.

– А утром у него сапог пропал.

– Сапоги у пьяных всегда пропадают.

Я подняла руку.

– Девочки. Кухня.

Они обе выпрямились.

Через десять минут мы шли по коридорам Грейнхольма.

Днём замок казался не менее мрачным, но чуть менее опасным. Серый свет пробивался через узкие окна, лежал на каменных плитах длинными полосами. Портреты смотрели всё так же неодобрительно. Где-то вдалеке стучали вёдра, хлопали двери, глухо перекликались слуги.

Жизнь здесь была.

Только какая-то приглушённая, будто все разговаривали через подушку.

– Здесь направо, миледи, – шепнула Пинна. – Только осторожно, ступенька.

– Почему ты шепчешь?

– Потому что мы идём на кухню через малый коридор.

– А он запрещён?

– Нет.

– Тогда почему шепчешь?

Пинна задумалась.

– Все шепчут.

Я кивнула.

Ещё один симптом.

Дом, где люди привыкают говорить шёпотом, либо хранит тайну, либо давно перестал чувствовать себя безопасным.

На повороте нас едва не сбил с ног мальчишка с корзиной поленьев. Он вылетел из боковой двери, увидел меня, споткнулся и рассыпал дрова по полу.

– Простите, миледи!

– Жив?

– Да, миледи!

– Дрова?

Он посмотрел на них с сомнением.

– Тоже.

– Тогда не кричи так, мы все справились.

Сивка за моей спиной тихо фыркнула.

Мальчишка поднял поленья и убежал, оглядываясь на меня так, будто я могла внезапно обернуться драконом. Забавно. В этом замке настоящий дракон жил уже много лет, но пугались почему-то меня.

Чем ближе мы подходили к кухне, тем явственнее становились запахи.

Дым.

Кислое молоко.

Подгоревшая каша.

Старая зола.

И где-то под всем этим – отчаянный, прекрасный запах свежего хлеба, который хотел получиться, но ему не дали.

Я ускорила шаг.

Сивка заметила.

– Миледи?

– У вас тесто умерло.

– Что?

– Тесто. Оно умерло ещё до печи.

Пинна распахнула глаза.

– Вы и тесто слышите?

– Хорошее тесто слышно всем. Плохое – тоже, просто люди делают вид, что нет.

Мы вошли в кухню.

И я сразу поняла: вот настоящее сердце Грейнхольма.

Не тронный зал, не портретная галерея, не спальни хозяев, не башни с зелёными огнями. Кухня.

Огромная, каменная, с низкими сводами и длинными столами, засыпанными мукой. Вдоль стен висели сковороды, пучки трав, связки чеснока, медные половники, тяжёлые ножи. В дальнем углу горел большой очаг – точнее, дымил, плевался искрами и делал вид, что не понимает, чего от него хотят. По комнате сновали поварята, служанки, мальчишки с водой, девицы с корзинами. Все двигались быстро, но как-то испуганно, словно каждое действие могло стать последним.

У центрального стола стояла женщина, которую невозможно было не заметить.

Широкие плечи. Седая коса, уложенная вокруг головы. Руки по локоть в муке. Лицо суровое, как налоговая ведомость. Если бы эта женщина сказала горе сдвинуться, гора, наверное, попросила бы уточнить – вправо или влево.

Марта.

Я поняла это сразу.

Она тоже поняла, кто я.

И не обрадовалась.

– Это ещё что такое? – спросила она, глядя не на меня, а на Сивку.

Сивка вытянулась.

– Госпожа Марта, леди Лиара хотела…

– Леди Лиара хотела завтрак, – сказала я.

Все на кухне замерли.

Вот буквально все.

Поварёнок с ложкой. Девица у кадки. Мальчишка у дров. Даже очаг перестал шипеть на миг, словно ему тоже стало интересно.

Марта медленно вытерла руки о фартук.

– Завтрак для господ подают в малой столовой.

– Мне не подали.

– Значит, был приказ.

– Чей?

– Не мой.

– Уже легче. Я бы расстроилась, если бы вы лично решили морить меня голодом.

У Марты чуть дрогнула бровь.

Сивка сзади задышала слишком громко.

– Миледи, – произнесла кухарка так, будто слово было плохо прожарено, – кухня не место для господ.

– А голод не спрашивает о титуле.

– У вас есть горничные.

– Они тоже не завтракали?

Пинна вдруг пискнула:

– Я ела корку.

Марта метнула на неё взгляд. Пинна спряталась за Сивку.

Я прошла ближе к столу.

Мука была сероватой. Не испорченной, нет. Просто уставшей. Рядом стояла миска с опавшим тестом. Оно лежало тяжёлой кислой массой и пахло так печально, что мне захотелось накрыть его платком и прочитать отходную.

– Кто ставил? – спросила я.

Марта медленно повернулась ко мне.

– Что?

– Тесто. Кто ставил?

– Я.

– Вода была холодной.

Один из поварят едва слышно втянул воздух.

Марта сузила глаза.

– Вода была как надо.

– Нет. Вода была холодной, потому что очаг опять капризничал, а ждать вы не могли. Дрожжи уже слабые, мука тяжёлая, соль сыровата. Вы замесили на упрямстве, а не на тепле. Упрямство хлеб не поднимает.

Кухня затаила дыхание.

Марта смотрела на меня с выражением человека, который выбирает, чем меня удобнее убить – скалкой или взглядом.

– Сколько вам лет, миледи? – спросила она.

– Двадцать три.

– А мне пятьдесят восемь. И сорок из них я кормлю дома, где от одного завтрака зависит, будет ли хозяин добрым к полудню. Не учите меня хлебу.

– Не учу. Спасаю.

– От чего?

Я посмотрела на миску.

– От похорон.

Где-то сзади кто-то захрюкал, пытаясь сдержать смех.

Марта рявкнула:

– Тихо!

Все снова стали каменными.

Я не отступила.

Не знаю, откуда взялась смелость. Может, от голода. Может, от ночного шёпота в стене. А может, от того, что здесь, на кухне, впервые за сутки я оказалась на знакомой земле. Люди могли не хотеть меня, дракон мог считать браком только договор, но тесто – тесто врало плохо. Очаги капризничали честно. Молоко скисало по причине, а не из политической необходимости.

– Позвольте мне попробовать, – сказала я.

– Нет.

– Почему?

– Потому что вы леди.

– Сегодня я уже была не той невестой, не той женой и не той гостьей. Быть не той леди – почти отдых.

Марта уставилась на меня.

Потом медленно перевела взгляд на мои руки.

– Вы хоть раз месили тесто?

Сивка открыла рот, чтобы, вероятно, защитить мою честь, но я ответила первой:

– Я вела хозяйство Ортенов последние семь лет.

– Это не ответ.

– Да. Месила. Пекла. Солила. Квасила. Считала крупу, разводила закваску, ругалась с поставщиками, отличала хорошую муку от подмешанной мелом и однажды спасла весь яблочный урожай от плесени, потому что наша экономка решила, что проветривание погреба – буржуазная выдумка.

Марта молчала.

Потом сказала:

– Руки вымыть.

На кухне кто-то ахнул.

Я улыбнулась.

– Где?

– Сивка, воду. Пинна, фартук. Бран, новые дрожжи. Не те, что в синем горшке, эти уже померли и смердят гордостью. Живо!

Кухня взорвалась движением.

Через минуту на мне был грубый льняной фартук, рукава платья закатаны, руки вымыты до красноты. Пинна принесла табурет – видимо, чтобы я не испачкала подол слишком сильно, – но Марта одним взглядом отправила её обратно.

– Если леди хочет спасать хлеб, пусть стоит как все люди.

– Справедливо, – сказала я.

Марта поставила передо мной миску.

– Ну?

Я взяла муку в пальцы.

Слишком плотная. Сырость забралась в мешки, но не безнадёжно. Дрожжи новые, которые принёс мальчишка Бран, были лучше, хотя тоже слабоваты. Вода – вот главное. Я подошла к очагу.

Он встретил меня зелёным плевком.

Одна искра упала почти к моим ногам.

Кухня дружно отпрянула.

Я – нет.

– Доброе утро, – сказала я очагу.

Марта за моей спиной произнесла очень тихо:

– Святые угли, она с ним разговаривает.

Очаг фыркнул.

– Я знаю, ты зол, – продолжила я. – И голоден. И тебя давно кормят только дровами, хотя ты не печь в дешёвой трактирной кухне, а родовой очаг драконьего замка. Это обидно. Я бы тоже плевалась.

Зелёное пламя вытянулось выше.

Жар стал сильнее.

– Но если ты испортишь ещё одну опару, я сама вычищу тебя до камня, и мы оба будем несчастны.

Марта кашлянула.

– Миледи, вы угрожаете очагу?

– Веду переговоры.

– Угрозами?

– Он начал первым.

Очаг вдруг хлопнул. Не громко. Почти насмешливо. В глубине пламени мелькнул нормальный золотой цвет.

Я протянула ладони к теплу, поймала нужный момент и велела:

– Воду сюда.

Сивка подала кувшин.

Через полчаса кухня уже пахла иначе.

Не идеально. До идеального было далеко. Но кислая тяжесть отступала. Опара дышала. Сначала едва заметно, потом увереннее. Пузырьки поднимались к поверхности, лопались, оставляя живой дрожжевой запах. Мальчишки вытягивали шеи. Пинна смотрела на миску как на чудо. Сивка сияла так, будто лично победила древнее зло.

Марта молчала.

Это молчание было самым тревожным.

Она стояла рядом, сложив руки на груди, и наблюдала за каждым моим движением. Я чувствовала её взгляд между лопаток, когда добавляла муку. Когда солила. Когда смазывала руки маслом и начинала месить.

Тесто сначала сопротивлялось.

Всегда сопротивляется, если его напугали.

Я нажимала мягко, но уверенно. Раз. Другой. Сложить, повернуть, снова нажать. В какой-то момент каменная кухня, драконьи портреты, вчерашняя свадьба и мёртвая первая жена отступили. Остались только стол, мука, тепло очага и живое тело теста под ладонями.

– Ну вот, – прошептала я. – Ты же можешь.

– С кем вы теперь? – спросила Марта.

– С тестом.

– Оно отвечает?

– Лучше некоторых мужей.

Сивка прыснула.

Пинна уронила ложку.

Марта посмотрела на меня так, будто очень не хотела смеяться из принципа. Принцип победил, но с трудом.

– Осторожнее языком, миледи. В этом доме стены имеют привычку доносить.

– Пусть донесут, что завтрак наконец будет съедобным.

– Смело.

– Голодно.

Марта фыркнула.

И это, кажется, было её первым шагом к расположению.

Пока тесто подходило, я осмотрела кухню внимательнее. В углу стояли кувшины с молоком. Один уже явно скис, хотя по времени не должен был. Я сняла крышку, понюхала и поставила обратно.

– Коровы здоровы?

Марта нахмурилась.

– Здоровы.

– Погреб холодный?

– Ледяной.

– Тогда почему молоко киснет?

– Потому что Грейнхольм решил, что молоко должно киснуть, – сказала она. – Последние полгода так.

– Все кувшины?

– Через один. Иногда все. Иногда ни один. Как настроение.

– У дома плохое настроение.

– У дома два года плохое настроение.

Слова вылетели у неё слишком быстро.

Мы обе замолчали.

Марта отвела взгляд к очагу.

Я не стала сразу спрашивать. На кухне правду нельзя вытаскивать щипцами, как горячий противень. Обожжёшься сам и испортишь выпечку.

– Покажете кладовую? – спросила я.

– Нет.

– Почему?

– Потому что если я покажу вам кладовую, вы начнёте там тоже разговаривать с бочками.

– А они нуждаются?

– Они всегда нуждаются. Особенно бочка с солёными огурцами. Мерзкий характер.

Я улыбнулась.

Марта поняла, что сказала лишнее, и насупилась.

– Хлебом займитесь.

Когда первые караваи отправились в печь, на кухне уже почти никто не делал вид, что не смотрит. Даже те, кто сначала поглядывал с опаской, теперь подходили ближе под разными предлогами. Одному понадобилась соль. Другому тряпка. Третья служанка внезапно решила протереть стол именно рядом со мной, хотя стол и так был чист.

Я не возражала.

Пусть смотрят.

Леди в фартуке – зрелище нечастое.

Вторая жена дракона, у которой мука на щеке, – тем более.

– Миледи, у вас… – Сивка показала на своё лицо.

– Где?

– Вот тут.

Я попыталась стереть муку, размазала ещё сильнее.

Пинна хихикнула.

Марта протянула мне мокрое полотенце.

– Давайте, а то лорд решит, что мы вас уже обваляли перед жаркой.

– Какой предусмотрительный дом. Сначала не кормит, потом готовит меня сам.

У Марты снова дрогнул рот.

И тут дверь кухни открылась.

Разговоры оборвались.

Рейнар вошёл без предупреждения.

В тёмном утреннем камзоле, с собранными волосами, свежий и холодный, как северное утро. Он явно собирался сказать что-то управляющему, который вошёл следом, но остановился на пороге.

Потому что увидел меня.

В фартуке.

С закатанными рукавами.

С мукой на щеке.

У стола, где подходило тесто.

Его взгляд прошёлся по кухне, по Мартиному лицу, по поварятам, по очагу, который горел подозрительно золотым пламенем, и наконец вернулся ко мне.

– Леди Лиара, – произнёс он.

В голосе было столько сдержанного недоумения, что я почти пожалела, что не выгляжу ещё хуже.

– Милорд Рейнар.

– Могу я узнать, что вы делаете на кухне?

– Завтракаю.

Он посмотрел на пустой стол передо мной.

– Не вижу завтрака.

– Он в процессе.

Кайр Норн за его плечом стал очень неподвижным.

– Миледи, – сказал управляющий, – вам должны были подать завтрак в комнаты.

– Должны были.

– Произошла досадная ошибка.

– Конечно. В таких домах голодные жёны обычно появляются исключительно из-за досадных ошибок.

Марта громко поставила миску на стол.

– Леди помогла с хлебом, милорд, – сказала она.

Рейнар перевёл на неё взгляд.

– Помогла?

По тому, как он произнёс это слово, стало ясно: Марта в его мире не принимала помощи. Марта могла дать указание, отругать, накормить, запустить черпак в голову, но не позволить новенькой леди трогать тесто.

Кухарка выдержала взгляд дракона спокойно.

– Опара поднялась.

На кухне это прозвучало как: мёртвый встал из гроба и попросил масла.

Рейнар посмотрел на очаг.

Тот, предатель, горел ровно и невинно.

– Я вижу.

– И молоко надо проверить, – добавила я. – Оно киснет не из-за погреба.

Кайр мягко вмешался:

– Хозяйственные вопросы будут разобраны позже, леди Лиара. Сейчас вам лучше вернуться в свои комнаты.

Я повернулась к нему.

– Зачем?

– Отдохнуть.

– От чего? От завтрака, который мне не принесли?

Пинна за моей спиной еле слышно сказала:

– Ой.

Кайр не дрогнул.

– Я уже извинился за ошибку.

– Нет. Вы назвали её досадной.

Рейнар молчал.

Я чувствовала его внимание кожей. Он не вмешивался, и это было хуже, чем если бы приказал мне замолчать. Словно ждал, до какой стены я дойду и разобьюсь ли.

Не дождётся.

– Я хочу увидеть список утренних распоряжений, – сказала я.

Кайр вскинул брови.

– Простите?

– Кто распорядился не подавать мне завтрак. Кто назначил сонный отвар вчера вечером. Кто решил поселить меня в восточном крыле, где стены по ночам предупреждают не спать у окна. Всё это можно списать на случайности, но только если очень стараться.

В кухне стало мёртво тихо.

Марта перестала дышать.

Сивка побелела.

Рейнар медленно повернул голову ко мне.

– Что вы сказали?

Вот теперь я поняла: последнюю часть лучше было не произносить при всех.

Поздно.

– Ночью в моей комнате было холодно, – сказала я ровнее. – И стена говорила.

– Что именно?

Кайр шагнул вперёд.

– Милорд, возможно, леди Лиаре приснилось…

– Молчать, – сказал Рейнар.

Одно слово.

Негромкое.

Кайр тут же замолчал.

Впервые я увидела, как этот безупречно вежливый человек испугался.

Рейнар подошёл ближе.

Кухня расступилась перед ним. Даже Марта чуть отодвинулась, хотя сделала вид, что просто поправляет противень.

– Что сказала стена? – повторил он.

Я вытерла руки о фартук.

– “Не спи у окна. Первая тоже спала”.

По лицу Рейнара невозможно было ничего понять.

Но очаг вдруг вспыхнул ярче.

Зелёный цвет вернулся к краям пламени.

– Кто был у вашей двери ночью? – спросил он.

– Никто. Я бы услышала.

– Сивка?

Девушка вздрогнула.

– Я ушла после того, как миледи легла. Клянусь, милорд. Я не…

– Не ты, – сказала я. – Голос был из стены.

– В Грейнхольме стены не говорят, – произнёс Кайр.

Я посмотрела на него.

– Удивительно, сколько людей в этом доме уверены в вещах, которые просто не хотят слышать.

Марта тихо хмыкнула.

Рейнар не сводил с меня глаз.

– После завтрака я осмотрю ваши комнаты.

– После завтрака?

– Вы же за ним пришли.

– Да, но…

– Значит, ешьте.

Так просто.

Словно только что мы не обсуждали ночной шёпот, мёртвую первую жену и возможную угрозу в моих покоях.

Марта первая пришла в себя.

– Хлеб ещё не готов.

– Тогда я подожду, – сказал Рейнар.

Кухня пережила второй удар за утро.

Марта медленно повернулась к нему.

– Здесь?

– Да.

– На кухне?

– Если вы не против.

По её лицу было видно: она против. Очень. Но возразить хозяину, который внезапно решил ждать хлеб на кухне рядом с мукой, поварятами и новой женой в фартуке, оказалось выше даже её сил.

– Сивка, стул, – буркнула она.

– Два, – сказал Рейнар.

Я подняла брови.

Он посмотрел на меня.

– Вы тоже сядете.

– Я работаю.

– Вы моя жена, а не кухонная девка.

Марта прищурилась.

Сивка застыла со стулом в руках.

Я почувствовала, как во мне медленно, очень медленно поднимается злость.

Не горячая. Не громкая.

Та самая, которая приходит, когда тебя весь день ставят на место, а потом удивляются, что ты не благодаришь за выбранный угол.

– Милорд, – сказала я, – когда ваша жена голодна, а кухня не справляется, различия между леди и кухонной девкой становятся философскими.

Марта кашлянула в кулак.

Рейнар шагнул ближе.

– Я не разрешал вам становиться прислугой.

– А я не спрашивала разрешения быть полезной.

– Это не ваша обязанность.

– Тогда чья? Управляющий не заметил, что меня не покормили. Горничные не захотели идти в восточное крыло. Очаг на кухне плюётся зелёным пламенем, молоко киснет, хлеб не поднимается. Если все будут стоять по своим местам, милорд, ваш замок просто аккуратно умрёт по расписанию.

Кайр резко вдохнул.

Рейнар замер.

И в эту секунду я поняла, что сказала слишком много.

Не потому, что это было грубо.

Потому что это было точно.

Боль, которую я почувствовала в Грейнхольме ещё на мосту, вдруг отозвалась вокруг нас. В каменных стенах, в очаге, в столах, в крюках, на которых висели кастрюли. Будто весь замок услышал: его наконец назвали больным, а не старым, не капризным, не проклятым удобным шёпотом.

Рейнар смотрел на меня долго.

Потом сказал:

– Хлеб сначала.

Я моргнула.

– Что?

– Хлеб. Вы начали дело. Закончите.

И сел на принесённый Сивкой стул.

Кухня ожила странно, с задержкой, как часы после удара. Марта рявкнула на поварят. Пинна побежала за маслом. Сивка зачем-то трижды переставила одну и ту же чашку. Кайр остался у двери, слишком прямой, слишком бледный.

Я вернулась к столу.

Тесто поднялось.

Не пышно, как в здоровом доме. Но достаточно. Я обмяла его, разделила на караваи и булки, смазала верх водой с каплей молока, провела пальцами по краю, шепча старые слова, которым бабушка научила меня ещё в детстве.

Не заклинание даже.

Просьбу.

Поднимись, живое.

Стань тёплым.

Накорми тех, кто ждёт.

Рейнар слушал.

Я чувствовала это, хотя не смотрела на него.

– Что это за язык? – спросил он.

– Старый домашний.

– Я не слышал такого.

– Его редко используют при лордах.

– Почему?

– Лорды обычно считают, что хлеб делает печь.

Марта фыркнула.

Рейнар посмотрел на неё.

– А хлеб делает не печь?

– Если бы хлеб делала печь, милорд, мужчины давно бы отменили кухарок, – сухо сказала Марта.

На этот раз не сдержался даже Кайр. Он опустил глаза, но я заметила, как дёрнулся уголок его рта.

Впервые за всё время в кухне стало не просто шумно.

Живо.

Когда первый каравай достали из печи, все молчали.

Он был не идеальным. Трещина сбоку, корочка чуть темнее с одной стороны, форма не такая ровная, как хотелось бы Марте. Но он пах хлебом. Настоящим. Тёплым. Сытным. Таким, от которого в животе сразу становится пусто и грустно, если тебе его не дают.

Марта взяла нож.

– Резать?

– Подождите немного, – сказала я. – Пусть дойдёт.

Она кивнула.

Не споря.

Это заметили все.

Через несколько минут она отрезала первый ломоть, намазала маслом и неожиданно протянула мне.

– Вы первая.

Я посмотрела на неё.

– Вы хозяйка кухни.

– А вы спасли завтрак. Берите, пока я не передумала.

Я взяла хлеб.

Горячий. Масло поплыло по мякишу. Я откусила и едва не закрыла глаза.

После вчерашнего пирожка, сухаря и ночного страха это был лучший хлеб в моей жизни.

– Ну? – спросила Марта.

– Соли чуть меньше, чем надо. Но жить будет.

Она громко хмыкнула.

– Дайте сюда.

Второй ломоть она протянула Рейнару.

Он принял хлеб с таким видом, будто ему вручали не завтрак, а дипломатический документ.

Попробовал.

Ничего не сказал.

Но съел весь кусок.

Марта заметила.

Я тоже.

Иногда похвала бывает очень тихой.

– Теперь, – сказала я, стряхивая муку с рук, – кладовая.

– Нет, – хором произнесли Марта, Кайр и Рейнар.

Я посмотрела на них по очереди.

– Какой единодушный дом.

– Вы не пойдёте в кладовую, пока я не осмотрю ваши комнаты, – сказал Рейнар.

– Мои комнаты не убегут.

– В этом замке я бы не поручился, – пробормотала Марта.

Я обернулась к ней.

– Вот видите. Даже вы не отрицаете.

– Я вообще старая женщина, мне можно.

Рейнар поднялся.

– Леди Лиара.

Всё.

Тем самым тоном.

Я могла спорить. Очень хотелось. Но в его лице появилось что-то такое, что заставило меня остановиться. Не приказ. Не раздражение.

Тревога.

Он пытался спрятать её за холодом, но после ночи у камина я, кажется, стала лучше слышать трещины.

– Хорошо, – сказала я. – Осмотрите комнаты. Потом кладовая.

– Потом обсудим.

– Значит, кладовая.

Капитан Орин, которого я не заметила у входа, вдруг сказал:

– Милорд, простите, но я бы на вашем месте согласился. Она всё равно найдёт способ.

Я повернулась.

Он стоял у двери кухни, опираясь плечом о косяк, и улыбался так, будто давно не видел ничего приятнее.

– Капитан, – холодно сказал Рейнар.

– Я молчу.

– Нет.

– Уже молчу.

Марта вручила ему кусок хлеба.

– Раз молчите, жуйте.

Орин взял.

– За это я вас люблю, госпожа Марта.

– Меня за хлеб все любят. Потом я открываю рот, и любовь проходит.

В кухне кто-то тихо рассмеялся.

Рейнар посмотрел вокруг.

Очень внимательно.

Мне показалось, он тоже услышал то, что услышала я: в Грейнхольме впервые за долгое время смех не испугался сам себя.

А потом очаг хлопнул.