Текст книги "Ненужная вторая жена Изумрудного дракона (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 6. Закрытая оранжерея

Ключ я спрятала под подушку.

Глупое место, конечно. Слишком детское. Так прячут письма от неподходящих юношей, засушенные цветы, украденные сладости и прочие маленькие преступления, за которые взрослые делают вид, что сердятся.

Но мне не хотелось класть его в шкатулку. Не хотелось запирать в сундук. Не хотелось убирать туда, где он снова станет вещью.

Под подушкой ключ казался ближе к сну.

А я, если честно, боялась засыпать.

Грейнхольм в ту ночь был неспокоен. Не шумел – нет, в этом доме всё важное происходило тише, чем капля воды падает в миску. Но где-то далеко поскрипывали балки, вздыхали трубы, в стенах шёл слабый сухой шорох. Иногда мне казалось, что по коридору кто-то проходит и останавливается у моей двери. Я замирала, прислушивалась, но шаги не повторялись.

Камин горел ровно.

Почти дружелюбно.

– Не делай вид, что ты ни при чём, – сказала я ему вполголоса.

Пламя лениво дрогнуло.

Я легла на бок, подсунула ладонь под подушку и нащупала ключ. Холодный металл уже не обжигал. Наоборот, едва заметно грелся, словно маленькое сердце под тканью.

Оранжерея.

Там, где стекло. Где листья мёртвые. Где сердце дерева спит.

Я повторяла слова Горошины, пока они не превратились в колыбельную для человека, которому не надо спать. В конце концов усталость всё равно взяла своё. Мысли начали путаться. Ключ под ладонью стал тяжёлым, потом далёким.

И тогда мне приснился зелёный свет.

Не лесной, не летний, не мягкий. Свет проходил сквозь стекло, дробился на острые полосы и ложился на каменный пол. Где-то капала вода. Воздух пах влажной землёй, золой и цветами, которые умерли стоя.

Женщина в белом платье шла впереди меня.

Я не видела её лица. Только спину, светлые волосы, тонкие пальцы, сжимающие что-то у груди.

– Подождите, – сказала я во сне.

Она не обернулась.

Стеклянные стены вокруг дрожали от ветра. За ними бушевала метель, хотя я знала: сейчас в Грейнхольме ещё не зима. На полу лежали чёрные листья, сухие, скрученные, как обгоревшие письма.

Женщина остановилась у дерева.

Оно было огромным. Или казалось таким из-за сна. Ствол тёмный, почти чёрный, ветви голые, переплетённые под стеклянной крышей. В коре местами проступали изумрудные прожилки, но свет в них был слабым, больным.

– Не отдавай ему, – прошептала женщина.

– Кому?

Она повернулась.

Лица не было.

Только пустота, полная зелёного пламени.

Я проснулась резко, со сдавленным вдохом.

В комнате было темно.

Камин почти погас. За окном ветер шевелил ветви ясеня. Под подушкой ключ стал горячим.

Не тёплым.

Горячим.

Я села, прижимая его к ладони, и поняла, что больше не усну.

Иногда дом зовёт не голосом. Не шёпотом. Не скрипом половиц. Просто в какой-то миг ты понимаешь: если сейчас останешься лежать, предашь не запрет, не мужа, не приличия – себя.

Я встала.

Накинула платье, не зовя Сивку. Застегнула пуговицы криво, потом с досадой расстегнула и застегнула снова. Волосы заплела кое-как, в тугую косу, чтобы не мешали. Взяла шаль, свечу и маленький мешочек соли, который Марта сунула мне в кладовой. Подумала и взяла ещё кусок вчерашнего хлеба.

В Грейнхольме, кажется, с хлебом было безопаснее.

Дверь открылась без скрипа.

Это насторожило больше, чем если бы она завыла на весь коридор.

Снаружи было пусто. Лампы в восточном крыле горели слабо, зеленоватые огоньки дрожали в стеклянных колбах. На стенах шевелились тени. Камень под ногами был холодным, но не враждебным. Скорее настороженным.

– Я не ворую, – шепнула я в коридор. – Я возвращаю то, что спрятали слишком надолго.

Где-то в стене тихо щёлкнуло.

Не одобрение.

Но и не запрет.

Я пошла.

Днём Грейнхольм был большим. Ночью он становился бесконечным. Одни коридоры удлинялись, другие будто сужались, лестницы появлялись там, где я их не помнила. Я старалась идти не разумом, а ощущением ключа в ладони. Он тянул меня вперёд – то едва заметно, то настойчивее, будто маленькая рыбка билась на леске.

Сначала вниз.

Потом через боковую галерею, где портреты предков спали с открытыми глазами.

Потом мимо закрытой столовой, из которой пахло остывшим воском и яблоками.

У поворота к главной лестнице я услышала шаги.

Прижалась к стене, погасила свечу пальцами и едва не зашипела от боли. В темноте прошёл лакей с фонарём. Лицо сонное, воротник расстёгнут. Он зевнул, почесал затылок и скрылся за дверью для прислуги.

Я выдохнула.

– Прекрасно, Лиара, – прошептала себе. – Вторая ночь в браке, а ты уже крадёшься по замку с солью в кармане. Мать была бы в ужасе. Бабушка – гордилась бы.

Ключ потеплел.

Мне показалось, что он согласен с бабушкой.

Чем ближе я подходила к северной стороне замка, тем сильнее менялся воздух. Он становился влажнее. Холоднее. Пах не пылью и камнем, а землёй. Старой водой. Стеклом. Прелыми листьями.

Оранжерея действительно существовала.

Я поняла это ещё до того, как увидела дверь.

Коридор закончился круглой площадкой. Слева уходила лестница вверх, к башне. Справа висела тяжёлая гобеленовая занавесь с вышитым зелёным деревом. Гобелен был старый, местами выцветший, но листья на нём почему-то казались свежими. Я отодвинула ткань.

За ней оказалась дверь.

Высокая, узкая, из тёмного дерева, укреплённая полосами металла. На металле виднелись следы огня. Не свежие. Но глубокие. Будто когда-то пламя лизало дверь, пыталось пройти внутрь или вырваться наружу.

Замочная скважина была в форме листа.

Я подняла ключ.

Он лёг в замок так легко, словно возвращался домой.

Перед тем как повернуть, я остановилась.

Вспомнила Рейнара у кухни. Его голос: “Не входите в северное крыло. Не трогайте то, что осталось от моей первой жены.”

Вспомнила Тави и его одно слово: “Видел.”

Вспомнила портрет Элианы. Пустую руку без кольца. Плечи женщины, которой было холодно даже в красках.

– Прости, – сказала я, сама не зная кому.

И повернула ключ.

Замок не щёлкнул.

Он вздохнул.

Дверь открылась внутрь.

Оранжерея встретила меня холодом и запахом мёртвого сада.

Когда-то это место, наверное, было прекрасным. Стеклянные стены уходили высоко вверх, к сводчатой крыше, через которую просачивался лунный свет. Каменные дорожки расходились между клумбами, сухими фонтанами и заросшими кадками. Металлические опоры, тонкие и изящные, поднимались к потолку, словно рёбра огромной птицы. Вдоль стен стояли скамьи, столики для рассады, пустые горшки.

Но всё живое здесь почернело.

Лозы обвивали колонны плотными узлами. Листья на них были не зелёные, а тёмные, почти синие, сухие по краям. Цветы висели головками вниз, превращённые в хрупкие тени самих себя. В кадках торчали голые стебли. Земля растрескалась, но местами блестела влажно, будто под ней что-то дышало.

И в центре стояло дерево.

То самое.

Из сна.

Высокое, чёрное, с ветвями, которые почти касались стеклянной крыши. Ствол был покрыт глубокими трещинами. В них едва теплился изумрудный свет. У корней лежали опавшие листья, скрученные, как обгоревшие ладони.

Я сделала шаг.

Стекло под крышей тихо зазвенело.

Не от ветра.

От моего присутствия.

– Я пришла не вредить, – сказала я.

Оранжерея молчала.

Я прошла дальше.

Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Воздух был густым. Словно я входила не в комнату, а в воспоминание, которое не хотело пускать живых. На коже выступили мурашки. Ключ в руке стал холодным.

У первой клумбы я остановилась.

На земле валялась старая перчатка. Женская. Светлая, почти истлевшая. Я не стала трогать. Просто присела рядом.

Перчатка лежала так, будто её уронили в спешке.

Чуть дальше – осколок зелёного стекла. Потом засохшая лента. Потом маленькая фарфоровая табличка с названием растения: “лунная вербена”. Растения давно не было. Только табличка упрямо хранила имя.

Как портрет хранил лицо Элианы.

Я подошла к дереву.

Чем ближе, тем сильнее болела грудь. Не моя боль. Чужая. Старая. Вязкая. Такая, которая слишком долго пролежала под закрытой дверью и стала частью воздуха.

У корней дерева стояла каменная чаша. В ней не было воды. Только пепел и что-то маленькое, похожее на расплавленный кусочек изумруда.

Я протянула руку.

– Не трогай.

Голос прозвучал за спиной.

Я резко обернулась.

Там никого не было.

Только чёрные лозы дрогнули у стены.

– Кто здесь?

Тишина.

Я сжала мешочек соли в кармане. Сердце билось глупо и громко.

– Элиана?

Стекло над головой звякнуло.

Из глубины оранжереи донёсся шорох. По полу покатился сухой лист, хотя ветра не было. Он остановился у моих ног. На его поверхности проступили тонкие прожилки, зелёные, светящиеся.

Я наклонилась.

На листе медленно появились слова.

Не чернилами.

Светом.

“Не отдавай сердце.”

Я не успела понять.

Потому что за моей спиной хлопнула дверь.

Не сильно. Но окончательно.

Я бросилась к выходу.

Дверь была закрыта.

Ключ остался в замке снаружи.

– Нет, – прошептала я.

Дёрнула ручку. Раз. Другой.

Бесполезно.

Оранжерея вокруг стала темнее. Лозы зашевелились. Медленно, лениво, как змеи после долгого сна. Где-то в центре дерева вспыхнул зелёный огонь – слабый, больной.

– Я не враг, – сказала я уже громче. – Слышишь? Я не враг.

Лозы ползли по камню.

Одна коснулась подола моего платья.

Я отступила, высыпала соль перед собой тонкой линией. Лоза дёрнулась, будто обожглась, и замерла. Но остальные продолжали двигаться.

– Прекрасно, – выдохнула я. – Теперь я ссорюсь с садом.

Из-за дерева раздался тихий смех.

Женский.

Не злой.

Сломанный.

– Ты тоже думала, что сможешь всё починить?

Я медленно повернулась.

У ствола стояла Элиана.

Или то, что оранжерея помнила как Элиану.

Полупрозрачная, светлая, с зелёным огнём внутри груди. В том самом платье, что на портрете, только подол его был обуглен, а рукава испачканы землёй. Лица я почти не видела: черты расплывались, будто кто-то смотрел на неё через воду. Но пустой палец без кольца был отчётливым.

– Я не знаю, что смогу, – сказала я. – Пока только понимаю, что все вокруг очень стараются, чтобы я ничего не узнала.

– Умная, – прошептала она. – Умные дольше боятся.

– Чего ты боялась?

Элиана подняла голову.

Вместо глаз – два слабых зелёных огонька.

– Быть плохой женой. Плохой дочерью. Плохой леди. Плохой хозяйкой. А потом поняла, что хуже всего – быть хорошей для тех, кто кормится твоим страхом.

Лозы остановились.

Я не дышала.

– Кто кормился?

Она открыла рот, но из него вырвался не ответ, а дым.

Дерево за её спиной затрещало.

Элиана схватилась за грудь. Зелёный огонь внутри неё вспыхнул ярче, болезненнее.

– Он не должен был прийти, – прошептала она.

– Кто?

– Брат.

Даррен Сорель.

Имени она не сказала, но оно само встало между нами, как тень.

– Он был здесь в ночь пожара?

Элиана сделала шаг ко мне.

Лозы снова задвигались, но теперь не к моим ногам, а вокруг неё, будто пытались удержать.

– Ключ… я бросила ключ… мальчик видел… Рейнар кричал… стекло пело…

Она говорила обрывками, и каждый обрывок резал воздух.

– Элиана, послушай. Ты умерла здесь?

Она замерла.

Потом улыбнулась.

Улыбка была такой печальной, что мне стало холодно глубже костей.

– Что значит умереть, если дом не отпускает последнюю мысль?

Дверь за моей спиной вдруг содрогнулась.

Раздался удар.

Потом второй.

– Лиара!

Голос Рейнара.

Оранжерея вздрогнула.

Элиана отступила от меня так резко, будто голос мужа обжёг сильнее огня.

– Нет, – прошептала она. – Не сейчас. Он снова закроет. Он всегда закрывает.

– Он не знает правды.

– Он не хочет знать.

– Это не одно и то же.

– Для мёртвых – одно.

Ещё удар.

Дверь треснула.

– Лиара! Отойдите!

Я крикнула:

– Не ломайте дверь! Ключ снаружи!

– Отойдите от двери!

Потрясающе. Даже спасая, он умудрялся отдавать приказы.

Я отступила.

В следующий миг дверь вспыхнула зелёным пламенем. Не сгорела – распахнулась так, будто её выбили изнутри дыханием дракона. В оранжерею ворвался жар, свет и Рейнар.

Не полностью человек.

Не полностью дракон.

На его руках темнела чешуя, глаза горели изумрудом, за спиной на миг проступила тень огромных крыльев. Он был страшен. Красив. И так зол, что воздух вокруг него дрожал.

– Выйдите, – сказал он.

Я даже растерялась.

– Что?

– Немедленно.

– Нет.

За его спиной стояли Орин и двое стражников. Чуть дальше, в коридоре, мелькнуло испуганное лицо Сивки. Кто-то, видимо, всё-таки заметил мою прогулку.

Рейнар шагнул ко мне.

Лозы на полу отпрянули от него, будто боялись.

– Я запретил вам входить сюда.

– А я нашла ключ не в вашей руке.

– Лиара.

– Не надо произносить моё имя так, будто это преступление.

Его взгляд метнулся к дереву.

К месту, где только что стояла Элиана.

Теперь там никого не было.

Только чёрные ветви и слабое зелёное свечение в трещинах коры.

– Вы не понимаете, что сделали, – сказал он глухо.

– Тогда объясните.

– Здесь погибла моя жена.

– Нет, – сказала я.

Тишина ударила мгновенно.

Орин за дверью едва слышно выругался. Сивка ахнула.

Рейнар застыл.

– Что вы сказали?

Умный человек отступил бы.

Умная жена, наверное, промолчала бы.

Но я уже видела призрак женщины, которая всю жизнь старалась быть правильной и умерла с чужой правдой во рту. Мне не хотелось становиться следующей тихой женщиной в этом доме.

– Я сказала: нет. Не просто погибла. Что-то случилось здесь, в оранжерее, но это не та история, которую вы повторяете себе два года.

Рейнар подошёл так близко, что я увидела тонкие изумрудные прожилки у него на шее.

– Вы говорите о том, чего не знаете.

– Потому что мне не дают узнать.

– Потому что это не ваша боль!

Слова сорвались с него громче, чем всё сказанное раньше.

Стекло под крышей задрожало.

Лозы прижались к полу.

Я тоже вздрогнула. Но не отступила.

– Нет, – сказала я тише. – Не моя. Но вы разложили её по всему замку, как золу. Ею дышат слуги. Ею молчит Тави. Ею питаются очаги. Ею чернеет серебро в моих руках. И теперь вы говорите мне, что я не имею права замечать, как чужая боль травит дом, в котором я должна жить?

Он молчал.

Гнев в его глазах не исчез. Но под ним что-то дрогнуло.

– Вы не должны были приходить сюда, – сказал он уже тише.

– Возможно.

– Тогда почему?

Я достала из кармана ключ и показала ему.

– Потому что Горошина принёс мне это. Потому что дух кладовой помнит ключ, который упал в ночь пожара. Потому что на лошадке Тави написано, что она не умерла в огне. Потому что на портрете Элиана без кольца, а ваше кольцо выкатилось из кухонного очага. Потому что ночью стены говорят со мной больше правды, чем живые люди днём.

С каждым словом лицо Рейнара становилось всё жёстче.

Но теперь это была не злость.

Защита.

Он защищался от смысла.

– Достаточно, – произнёс он.

– Нет. Не достаточно.

Я шагнула мимо него к дереву.

Рейнар резко схватил меня за руку.

– Не подходите.

– Отпустите.

– Это место убивает.

– Оно не убивает. Оно удерживает.

– Вы ничего не знаете о древнем Сердце.

– Зато я знаю кое-что о домах, которым запретили плакать.

Он сжал мою руку сильнее.

Не больно. Но так, что дальше я пройти не могла.

И почему-то именно это стало последней каплей.

Не дверь. Не запрет. Не приказ.

Его рука на моей руке, удерживающая меня от правды так же, как весь этот дом удерживал Элиану в портретах, Тави – в молчании, слуг – в страхе.

– Вы не обязаны мне доверять, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Не обязаны любить. Не обязаны хотеть этот брак. Но я не стану жить в доме, где от меня требуют поклоняться чужой боли и делать вид, что она святая только потому, что все боятся посмотреть под пепел.

Его пальцы разжались.

В оранжерее стало тихо.

Так тихо, что я услышала, как где-то в глубине чёрного дерева течёт слабый сок.

Я подошла к стволу.

Рейнар не остановил.

Видела боковым зрением, как Орин сделал шаг вперёд, но Рейнар поднял руку, запрещая вмешиваться.

Я положила ладонь на кору.

Холод.

Боль.

Страх.

И под ними – маленькая, упрямая искра жизни.

Не магия громких заклинаний. Не драконье пламя. Нечто куда более простое: желание расти, даже если тебя годами кормили горем.

– Тебе не нужно забывать, – прошептала я дереву. – Но можно перестать умирать каждый день.

Кора под моей ладонью дрогнула.

Где-то над головой звякнуло стекло.

Рейнар резко вдохнул.

Я не обернулась.

Из трещины в чёрной ветке, самой нижней, почти мёртвой, медленно показалась маленькая зелёная точка.

Почка.

Она раскрывалась мучительно медленно, словно ей приходилось пробиваться не через кору, а через два года молчания. Потом из неё вышел лист.

Один.

Крошечный.

Светло-зелёный.

Живой.

В оранжерее никто не произнёс ни слова.

Я убрала руку от ствола.

Лист дрожал на мёртвой ветке, такой невозможный, что у меня защипало глаза.

Рейнар стоял неподвижно. Весь его гнев будто застыл, не зная, куда теперь идти.

Он смотрел не на меня.

На лист.

И в его лице впервые было не только горе.

Был ужас.

Потому что мёртвое место ответило не ему.

Мне.

Глава 7. Гость из рода Сорель

Зелёный лист был слишком маленьким для такой тишины.

Он едва держался на чёрной ветке, тонкий, полупрозрачный, с влажным блеском новой жизни. В любой другой оранжерее его бы не заметили. Смахнули бы взглядом, прошли мимо, решили, что весна делает своё дело.

Но здесь, среди мёртвых лоз, почерневших цветов и стекла, помнящего пожар, этот крошечный лист выглядел почти неприлично.

Слишком живой.

Я стояла рядом с деревом и боялась пошевелиться.

Не потому, что лист мог исчезнуть. Хотя мог, наверное. В Грейнхольме исчезали ключи, ложки, завтраки и, судя по всему, некоторые куски правды.

Я боялась обернуться.

Чувствовала за спиной Рейнара. Его молчание изменилось. В нём больше не было ярости, только что хлеставшей по оранжерее, как ледяной дождь. Теперь оно стало глухим. Пустым. Таким, каким бывает дом после похорон, когда гости уже ушли, а хозяева ещё не знают, куда деть руки.

– Это невозможно, – сказал Орин у двери.

В его голосе не было обычной насмешливости.

Рейнар молчал.

Я всё-таки повернулась.

Он смотрел на ветку. Не на меня, не на дерево, не на разрушенную дверь. На один-единственный лист.

Его лицо стало таким, каким я ещё не видела: без лорда, без дракона, без приказов. Только мужчина, который слишком долго хоронил что-то, а оно вдруг шевельнулось под камнем.

– Милорд, – осторожно произнёс один из стражников.

Рейнар поднял руку.

Стражник замолчал.

Я медленно убрала ладонь от ствола. Кожа на пальцах покалывала. Будто я держала не кору, а чью-то горячую боль.

– Рейнар…

Он перевёл взгляд на меня.

Я замолчала.

Нет, не из страха. Хотя страх был. Просто в его глазах сейчас было столько всего сразу, что любое слово показалось бы не тем. Он злился. На меня, на себя, на дерево, на этот проклятый дом, на мёртвую женщину, которая не желала оставаться удобной легендой. Но под злостью лежало другое.

Надежда.

И именно её он ненавидел сильнее всего.

– Выйдите, – сказал он.

Голос был ровный, почти бесцветный.

– Я…

– Выйдите из оранжереи, леди Лиара.

Леди Лиара.

Опять стена между нами. Толстая, холодная, фамильная.

Я могла бы спорить. Ещё час назад обязательно стала бы. Но сейчас посмотрела на крошечный лист, на его дрожащую тень, на мёртвые лозы вокруг – и вдруг поняла: иногда нужно уйти не потому, что подчинилась, а потому, что место уже услышало всё необходимое.

– Хорошо.

Я пошла к двери.

Когда проходила мимо Рейнара, он не отступил. Наши плечи почти соприкоснулись. Тепло от него шло сильное, сухое, драконье. В нём пахло не дымом – зелёной хвоей после грозы.

Он тихо сказал, так, что услышала только я:

– Вы не представляете, что разбудили.

Я остановилась.

– Тогда не оставляйте меня разбираться с этим одной.

Он не ответил.

И это молчание оказалось красноречивее любого отказа.

В коридоре Сивка смотрела на меня так, будто я вернулась не из оранжереи, а из могилы, причём могила была недовольна.

– Миледи, – прошептала она, – вы целы?

– Кажется.

– “Кажется” – плохое слово.

– В Грейнхольме хороших выдают по праздникам?

Она всхлипнула, потом вдруг обняла меня.

Быстро. Неловко. Не как горничная леди, а как испуганная девчонка, которой всё равно, что скажут. Я застыла всего на миг, потом обняла её в ответ.

– Я думала, он вас сожжёт, – прошептала Сивка мне в плечо.

– Я тоже рассматривала такой исход.

– Не смешно.

– Согласна. Но иначе я начну трястись, а это испортит впечатление.

Она отстранилась, вытерла глаза рукавом, тут же спохватилась и покраснела.

– Простите, миледи.

– За что?

– За рукав.

– Я никому не скажу.

Орин вышел из оранжереи последним. В дверях на миг обернулся туда, где остался Рейнар. Потом тихо прикрыл створку, хотя она висела криво после драконьего удара.

– Леди Лиара, – сказал он.

– Капитан.

Он оглядел меня внимательным взглядом. Не грубым, не любопытным – военным. Так смотрят, проверяя, не ранена ли.

– Вам лучше отдохнуть.

– Все в этом доме предлагают мне отдых после того, как я узнаю что-нибудь важное.

– Поверьте, я предлагаю его не из любви к традициям.

– А из чего?

Он чуть усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

– Из опыта. Лорд сейчас похож на человека, который либо начнёт думать, либо ломать стены. Когда он думает, всем лучше не мешать. Когда ломает стены – тем более.

Я посмотрела на закрытую дверь оранжереи.

За ней было тихо.

– Он не будет ломать.

– Вы очень уверены для женщины, которая знает его второй день.

– Я не уверена. Просто он слишком устал, чтобы ломать то, что ещё может дать ответы.

Орин задумчиво прищурился.

– Вы опасная женщина, леди Лиара.

– Потому что вошла в оранжерею?

– Потому что смотрите на нашего дракона так, будто он не страшный.

Я не сразу ответила.

– Он страшный.

– Но?

Я вспомнила его руку, зависшую над плечом Тави. Как он не коснулся мальчика, потому что боялся сделать хуже. Вспомнила, как он ел хлеб на кухне, будто признавал поражение перед караваем. Вспомнила его лицо, когда на мёртвой ветке появился лист.

– Но не только.

Орин кивнул так, будто именно это и хотел услышать.

– Вот это обычно и губит людей.

Я хотела спросить, кого именно уже погубило, но он сделал шаг назад и сказал громче:

– Сивка, проводи леди в покои. И без приключений по дороге.

– Да, капитан.

– Я слышу в твоём голосе неуверенность.

– Потому что миледи сама решает, где приключения.

– Логично.

Мы ушли.

Восточное крыло встретило меня почти ласково. В камине вспыхнул огонь, едва я переступила порог. На блюдце у очага лежала ложка.

Обычная деревянная ложка.

Я посмотрела на неё.

– Это подарок или угроза?

Из щели у полки для дров донеслось недовольное сопение.

Горошина высунул нос.

– Красивую не дам. Эта треснутая.

– Очень щедро.

– Лист вырос?

Сивка ахнула:

– Ты откуда знаешь?

Дух кладовой посмотрел на неё с презрением человека, которому задали вопрос ниже его достоинства.

– Дом знает. Пол знает. Мука знает. Даже тупая солонка знает.

Я устало села в кресло.

– Да. Лист вырос.

Горошина замер. Его янтарные глаза стали круглее.

– Тогда скоро придёт чужой.

– Какой чужой?

Он втянул голову в плечи.

– Красивый. Пахнет духами и гнилым серебром. Улыбается зубами.

– Кто?

Горошина уже пятился обратно в щель.

– Не брать сладкое из его рук. Не пить, если наливает. Не верить, если плачет.

– Горошина.

– Нет меня.

И исчез.

Я посмотрела на Сивку.

Она выглядела так, будто хотела немедленно залезть в шкаф и переждать жизнь там.

– Красивый чужой, – сказала она. – Это плохо.

– В этом доме есть хорошие предсказания?

– Однажды госпожа Марта сказала, что капуста не испортится до зимы. Не испортилась.

– Утешительно.

К вечеру у меня поднялась температура.

Не сильная, но противная. Лоб стал горячим, руки холодными, в костях поселилась усталость. Сивка позвала Марту, Марта пришла с таким лицом, будто лично собиралась отругать болезнь.

– Доигрались, – сказала она, ставя на стол миску с отваром.

– Если это сонник, я вылью в камин.

– Если бы я хотела вас усыпить, миледи, я бы не травы портила, а стукнула сковородой. Пейте.

Я понюхала.

Тимьян, малина, горькая кора, щепотка соли. Ничего опасного.

– Спасибо.

– Не благодарите. Вы мне нужны живой. Мёртвые хозяйство не поднимают, только по ночам шляются и людей пугают.

Сивка побледнела.

– Госпожа Марта!

– Что? Я правду говорю.

Марта потрогала мой лоб, нахмурилась.

– Перетянули вы что-то из дерева. Зря голыми руками полезли.

– Надо было в перчатках?

– Надо было вообще не лезть.

– Это мне уже говорили.

– И правильно говорили. Но раз вы всё равно полезли, ешьте. Там суп.

– Я не голодна.

– А я не спрашивала о ваших чувствах к супу.

Она поставила передо мной тарелку.

В супе плавали кусочки курицы, морковь, зелень и маленькие клёцки. Пахло так, что организм предал меня сразу.

– Вы жестокая женщина, Марта.

– Я практичная. Жестокой я стану, если вы оставите клёцки.

Я съела почти всё.

После отвара меня разморило. Сивка поправила подушку, Марта буркнула, чтобы я не вставала до утра, и обе вышли, оставив у камина свечу.

Уснуть не получилось.

В голове снова и снова вспыхивал маленький зелёный лист.

Он не давал покоя. Не как победа. Скорее как вопрос.

Почему оранжерея ответила мне? Потому что я пришла с ключом? Потому что Горошина меня впустил? Потому что Элиана сама хотела быть услышанной? Или потому, что Грейнхольм, как и все больные дома, тянулся к любым тёплым рукам, даже если эти руки не знали, смогут ли помочь?

Ближе к ночи в дверь постучали.

Я села, натянув плед на плечи.

– Войдите.

Дверь открылась.

На пороге стоял Рейнар.

Я почему-то сразу поняла: он не спал. Не переодевался. Только снял камзол и остался в тёмной рубашке, расстёгнутой у горла. Волосы чуть растрепались, под глазами залегли тени. В руке он держал что-то, завёрнутое в белую ткань.

– Вам нездоровится, – сказал он.

Не вопрос.

– В Грейнхольме новости ходят быстрее людей.

– Марта прислала мне отчёт.

– Марта прислала вам угрозу, что сварит меня в супе, если я умру?

Он посмотрел на меня.

И вдруг, едва заметно, устало усмехнулся.

Это было так неожиданно, что я едва не забыла, что сержусь.

– Почти, – сказал он. – Она написала: “Листья листьями, а девка горит”.

– Поэтично.

– Для Марты – почти нежно.

Он вошёл, закрыл дверь и остановился на расстоянии нескольких шагов. Будто комната принадлежала мне настолько, что даже он не хотел пересекать границу без разрешения.

Странно.

Приятно.

Опасно.

– Что у вас? – спросила я, кивнув на свёрток.

Рейнар посмотрел на ткань, словно сам вспомнил, зачем пришёл.

– Мазь. После контакта с сердцевинной магией могут болеть руки.

Я только теперь заметила, что пальцы действительно ноют. Под ногтями проступили едва заметные зелёные полоски, как следы травы.

– Вы сами принесли?

– Да.

– Не доверили Сивке?

– Это драконья мазь. Она обожгла бы её.

Он подошёл ближе и положил свёрток на столик.

– Нанесите перед сном.

– Спасибо.

Слово вышло тихим.

Он кивнул, но не ушёл.

Я ждала.

Он смотрел на камин.

Пламя вело себя подозрительно прилично.

– Лист остался, – сказал Рейнар.

У меня сжалось сердце.

– Не исчез?

– Нет.

– Это хорошо.

– Это опасно.

– У вас всё хорошее сначала опасно?

Он перевёл взгляд на меня.

– В моей жизни – да.

Слова прозвучали без жалости к себе. И оттого стало грустнее.

Я подалась вперёд, плед соскользнул с плеча.

– Рейнар, я видела её.

Он не спросил кого.

Лицо сразу закрылось.

– Нет.

– Да.

– Оранжерея показывает то, чего человек боится увидеть.

– Тогда почему она говорила о брате?

Его глаза резко потемнели.

– Что?

Вот теперь я поняла: он действительно не знал.

Или не хотел знать настолько упорно, что знание не могло пробиться.

– Она сказала: “Он не должен был прийти. Брат.”

Рейнар стоял неподвижно.

Только рука на спинке кресла сжалась так, что дерево тихо хрустнуло.

– Элиана была близка с Дарреном, – сказал он через паузу. – Он часто приезжал. После её смерти… он требовал расследования.

– И вы позволили?

– Да.

– Что он нашёл?

– Ничего. Пожар уничтожил следы.

Я не стала говорить, что пожары редко уничтожают только то, что удобно.

Он и сам это слышал в моей тишине.

– Даррен Сорель прибудет завтра, – сказал Рейнар.

Холод прошёл по спине.

– Завтра?

– Он уже был в пути, когда… – Рейнар замолчал. – Его пригласили на совет по поставкам южного зерна. Я не отменил визит.

– Красивый чужой, – прошептала я.

– Что?

– Горошина сказал, что придёт красивый чужой. С духами и гнилым серебром.

Рейнар смотрел на меня странно.

– Дух кладовой говорил с вами о Даррене?

– Он не назвал имени.

– Но вы решили, что это он?

– Пока в этом доме все странные предупреждения оказываются полезнее нормальных объяснений.

Он прошёлся по комнате. Один раз. Другой. Словно клетка была слишком мала для зверя под кожей.

– Вы будете держаться от него подальше.

Я закрыла глаза.

– Только не снова.

– Лиара.

– Рейнар. Вы можете не верить мне, но перестаньте разговаривать так, будто я табурет, который нужно переставить в безопасный угол.

– Даррен не табурет. Он опасен.

– Поэтому вы опять ничего мне не скажете?

– Я говорю: он опасен.

– Это не объяснение. Это табличка на двери.

Он остановился.

– Даррен любил сестру.

– И?

– Люди, которые любят мёртвых, иногда ненавидят живых за то, что те заняли воздух рядом.

Вот это я поняла.

Слишком хорошо.

– Я не занимала её воздух.

– Для него – заняли.

Я смотрела на него снизу вверх и вдруг увидела, как сильно он не хочет завтрашнего дня. Не из-за политики, не из-за зерна, не из-за приличий. Из-за того, что появление Даррена снова внесёт Элиану в комнаты не портретом, не шёпотом, а живым голосом человека, который имеет право скорбеть.

Право – и, возможно, причину лгать.

– Вы боитесь его? – спросила я.

Рейнар медленно повернул голову.

– Нет.

Ответ был слишком быстрым.

– Хорошо. Тогда чего?

Он усмехнулся без радости.

– Вашей привычки задавать вопросы при людях, которые умеют отвечать ядом.

– Я постараюсь не пить из его рук.

– Кто вам это сказал?

– Горошина.

– Мне начинает казаться, что в этом доме только я не получаю полезных советов от кладовой пыли.

– Попробуйте сахар.

На этот раз он почти улыбнулся.

Но улыбка тут же исчезла.

– Лиара, – сказал он тише. – Завтра будет неприятно.

– Мой брак начался с подмены у алтаря. Меня сложно удивить.

– Не испытывайте судьбу.

– Я больше испытываю людей. Судьба сама приходит.

Он долго смотрел на меня. Потом взял со стола мазь, развернул ткань. Внутри оказалась маленькая зелёная баночка.

– Дайте руку.

Я должна была сказать, что справлюсь сама.

Разумеется.

Но почему-то протянула ладонь.

Рейнар сел на край кресла напротив и осторожно взял мои пальцы. Его руки были тёплыми. Уверенными. Слишком бережными для мужчины, который днём готов был выставить меня из оранжереи приказом.

Он нанес мазь тонким слоем.

Сначала обожгло холодом, потом стало легче.

Я смотрела не на мазь. На его склонённую голову. На тёмные пряди у виска. На рубец, уходящий под ворот рубашки. На линию губ, сейчас сжатых не гневом, а сосредоточенностью.

– Вы всем жёнам сами мажете руки после запретных оранжерей? – спросила я, чтобы не молчать слишком живо.