Текст книги "Ненужная вторая жена Изумрудного дракона (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 12. Яд в солонке

Я не упала.

Вернее, почти не упала.

Пол уже качнулся навстречу, огонь в очаге раздвоился, лица вокруг расплылись пятнами – золотыми, зелёными, белыми от испуга. Но в последний миг чьи-то руки подхватили меня так резко, что воздух выбило из груди.

Рейнар.

Конечно.

Даже отравленной я узнала его по запаху: дождь, кожа, хвоя после грозы. И ещё по тому, как он держал – слишком крепко для нежности, слишком бережно для страха.

– Лиара!

Голос прозвучал близко, но будто через воду.

Я попыталась ответить. Ничего не вышло. Язык онемел, губы стали чужими, в горле поднялась сухая горечь. Будто я проглотила не чай, а пепел от зелёного огня.

Кто-то вскрикнул.

Кто-то крикнул:

– Лекаря!

Марта рявкнула так, что, кажется, даже яд на миг испугался:

– Всех от стола! Сивка, воду! Чистую! Орин, дверь держи! Никому не выходить!

Я хотела сказать: правильно, Марта. Никому не выходить. Тот, кто это сделал, здесь.

Но вместо слов из горла вырвался только хрип.

Рейнар поднял меня на руки. Мир качнулся. Свет от свечей вытянулся длинными полосами. Где-то рядом заплакала Пинна. Тави хрипло позвал:

– Лиа?

Вот это я услышала.

И захотела сразу открыть глаза, улыбнуться, сказать ему что-нибудь глупое. Что я просто решила проверить, насколько удобно падать на празднике. Что хлеб был слишком хорош, и я не выдержала счастья. Что ничего страшного.

Но тело не слушалось.

– Тави, к леди Асмере, – голос Рейнара стал ледяным. – Сейчас.

– Нет, – мальчик закашлялся. – Лиа…

– Тави.

В этом имени было столько боли, что даже я, полуживая, почувствовала.

– Я с ней, – сказала Асмера. Её голос прорезал шум, сухой и крепкий. – Мальчик, ко мне. Не мешай тем, кто должен злиться.

Меня положили не на лавку, а прямо на стол, с которого кто-то успел смахнуть скатерть, тарелки и недоеденный пирог. Под спиной оказалось холодное дерево. Надо мной склонилось лицо Марты.

– Что пили? – спросила она.

Я попыталась шевельнуть губами.

Не получилось.

Рейнар ответил за меня:

– Чай. Чабрец, мёд, яблоко.

– Чай чей?

– Ей подала Сивка.

Сивка всхлипнула:

– Я не… я сама заваривала, госпожа Марта! Сама! Из вашего кувшина! Только мёд добавила, как миледи любит!

– Откуда мёд?

– С общего стола!

– Кружка?

– Разбилась.

– Осколки собрать! Все! Даже крошку! Бран, стой, куда полез руками, дурья твоя голова? Тряпкой!

Марта схватила мою руку, ту самую, обожжённую. Бинт уже намок от зелёного свечения, проступающего под кожей. Она развернула повязку, выругалась, но не испугалась.

– Пульс есть. Слабый. Язык онемел?

Я моргнула.

– Хорошо, слышит. Значит, ещё не ушла далеко.

Спасибо, Марта. Очень утешительно.

– Что это? – спросил Рейнар.

Я чувствовала его рядом. Он стоял у моей головы, одной рукой сжимая край стола. Дерево под его пальцами тихо трещало.

– Не обычный яд, – сказала Марта. – Обычный уже убил бы или дал рвоту. Тут магическая дрянь. Через питьё, но цепляется за очажную кровь.

Орин от двери коротко бросил:

– Даррен смотрит слишком спокойно.

– Все смотрят слишком спокойно, – отрезала Марта. – Паникёров я сейчас сама добью.

Я хотела рассмеяться.

Глупая попытка. Горло свело спазмом. Перед глазами потемнело.

– Лиара, – голос Рейнара стал ближе. – Смотрите на меня.

Я и смотрела бы. Если бы могла.

– Смотрите, – повторил он.

Приказ.

Раздражает даже на смертном одре.

Я сумела приоткрыть глаза.

Его лицо было надо мной. Бледное. Страшное. Изумрудные зрачки вытянуты, как у зверя. В висках у него светились тонкие зелёные жилы. Он выглядел так, будто держал за горло собственный огонь и с каждой секундой проигрывал.

– Не смейте закрывать глаза, – сказал он.

Вот теперь мне точно захотелось выжить.

Чтобы потом объяснить мужу, что такие фразы не помогают женщинам чувствовать себя любимыми.

Марта сунула мне под нос что-то резкое. Вонь ударила в голову так сильно, что я закашлялась. Воздух прорвал горло болью.

– Хорошо, – сказала она. – Дышит.

– Что ей нужно? – спросил Рейнар.

– Противоядие.

– Где?

– Если бы я знала, милорд, я бы уже заливала, а не любовалась вашей грозной мордой.

– Марта.

– Не рычите! Я думаю!

В зале кто-то тихо охнул.

Я с трудом повернула глаза.

Даррен стоял у дальней стены. Белый, как зимняя кость, но не испуганный. Скорее сосредоточенный. Он смотрел на меня с тем самым печальным выражением, которое у него было отточено лучше любого клинка.

Когда наши взгляды встретились, он чуть склонил голову.

Сочувствие.

Как красиво.

Как хотелось разбить о его лицо оставшуюся кружку.

– Лорд Сорель, – сказал Рейнар.

Голос его стал таким, что в зале исчезли последние шорохи.

Даррен поднял глаза.

– Рейнар?

– Подойдите.

Орин у двери едва заметно напрягся.

Даррен подошёл. Медленно. Без спешки. Без страха, который можно было бы доказать.

– Ужасное происшествие, – сказал он. – Если я могу чем-то помочь…

– Можете.

– Разумеется.

– Скажите, что было в чашке.

Тишина стала острой.

Даррен моргнул.

– Простите?

– Вы смотрели, когда она пила.

– Все смотрели. Кружка упала довольно громко.

– До этого.

– Рейнар, если вы хотите обвинить меня…

– Я хочу, чтобы вы ответили.

Даррен развёл руками.

– Я не знаю. Чай, полагаю.

Марта фыркнула:

– Полагает он.

Даррен перевёл взгляд на неё.

– Госпожа Марта, я понимаю ваше волнение…

– Моё волнение, милорд, обычно приходит со сковородой. Пока я вежливая.

– Довольно, – сказал Рейнар. – Орин, никто из присутствующих не покидает зал. Включая лорда Сореля.

Даррен слегка выпрямился.

– Вы держите меня под стражей?

– Да.

Так просто.

В зале кто-то втянул воздух.

Даррен медленно улыбнулся. Уже без мягкости.

– На каком основании?

Рейнар шагнул к нему.

Я хотела сказать: не надо. Не сейчас. Сначала яд. Сначала чашка. Сначала соль, мёд, чай. Не дай ему сделать из себя оскорблённого гостя.

Но язык всё ещё не слушался.

И тут заговорила Асмера.

– На основании того, что ты слишком давно приходишь в этот дом с цветами, а после тебя всё время пахнет могилой.

Даррен повернулся к ней.

– Леди Асмера, ваша скорбь…

– Не прячься за моей скорбью, мальчик. Я старая, слепая, но не мёртвая.

Тави сидел рядом с ней, бледный, с пледом на плечах. Он смотрел на Даррена так пристально, что у меня похолодело сильнее, чем от яда.

Он боялся его.

Не как чужого взрослого.

Как того, кого уже видел в плохом сне.

Марта заметила тоже.

– Милорд, – сказала она резко, обращаясь к Рейнару, – если вы закончили пугать гостя, мне нужна солонка.

– Какая? – спросил Орин.

– Та, что стояла рядом с кружкой миледи. И вся соль со стола. Быстро!

Сивка метнулась, но Орин перехватил её за локоть.

– Не руками.

Он сам взял платок и собрал со стола маленькую серебряную солонку, несколько щепоток просыпанной соли и осколки моей кружки. Всё положил на чистую тарелку.

Марта понюхала соль.

Помрачнела.

Потом коснулась крупинок кончиком ножа.

Соль вспыхнула зелёным.

Не ярко. Тонко. Ядовито.

– Вот, – сказала Марта.

Рейнар резко повернулся.

– Изумрудная?

– Нет. Хуже. Обычную соль пропитали вытяжкой из изумрудного пепла. Чуть-чуть. На вкус почти не поймёшь, если мёд есть. Для обычного человека – горечь и сон. Для драконьей крови – слабость. А для очажной…

Она посмотрела на меня.

– Для очажной что? – спросил Рейнар.

– Сожрёт связь с домом изнутри, если не вывести.

– Вывести как?

– Молоком, углём, солью наоборот, теплом живого очага и тем, что я сейчас вспомню, если мне никто не будет дышать в ухо!

Рейнар сделал шаг назад.

Даже он.

Марта сорвала с полки сумку с травами, распахнула её и начала вытаскивать мешочки один за другим. Руки у неё были быстрые, но не спокойные. Я видела, как дрожит большой палец.

Значит, всё плохо.

– Сивка, молоко. Не из холодного погреба, а свежее, которое для сливок отставили. Пинна, уголь из малого очага, растолочь. Бран, беги в кладовую, пусть эта пыльная зараза даст серую соль.

Сверху, с балки, тут же возмутился Горошина:

– Пыльная зараза слышит!

– Вот и хорошо! Серую соль тащи!

– Жалко!

– Девка помрёт – я тебя в рассол посажу!

– Иду!

Я закашлялась. Не от яда уже. Почти от смеха.

Рейнар наклонился.

– Не смейтесь.

Получилось шепнуть. С трудом, почти беззвучно:

– Поздно… командуете.

Он застыл.

Потом выдохнул так, будто это хриплое слово вернуло ему часть жизни.

– Спорить с вами в таком состоянии бессмысленно?

Я моргнула.

– Разумеется, – сам ответил он. – Как и в любом другом.

Марта влила мне в рот первую горькую смесь.

Я едва не задохнулась.

– Глотайте, – приказала она.

Я хотела сказать что-нибудь злое. Не смогла. Глотнула.

Внутри всё обожгло. Не теплом – отвратительным травяным холодом. Желудок скрутило, перед глазами вспыхнули зелёные пятна. Рейнар удержал меня за плечи, когда тело выгнулось от спазма.

– Марта!

– Не мешайте! Пусть выходит!

Выходило плохо.

Я кашляла, задыхалась, цеплялась пальцами за рукав Рейнара. Его рука легла мне на затылок, удерживая голову. Слишком тёплая. Слишком живая.

И вдруг через эту боль я почувствовала дом.

Грейнхольм был рядом.

Не стенами. Не полом. Не очагом.

Всем собой.

Он стоял вокруг меня, огромный, старый, испуганный. И тянулся ко мне, как больной зверь тянется мордой к ладони, которая уже однажды не ударила.

– Не сейчас, – прошептала я.

Рейнар наклонился ниже.

– Что?

– Дом… тянет…

Марта выругалась.

– Нельзя! Если он начнёт её держать, яд пойдёт глубже. Милорд, скажите своему дому, чтобы отвалил!

Рейнар посмотрел на неё так, будто даже в этот момент не сразу понял, как именно обращаться к дому с таким поручением.

– Грейнхольм, – сказал он.

Тишина.

Пламя в очаге дрогнуло.

– Отступи.

Ничего.

Дом, как и все в нём, плохо слушался приказов, когда боялся.

Я собрала остатки сил.

– Не отступай, – выдохнула я. – Жди.

Пламя стало ровнее.

Марта глянула на меня страшно.

– Вы сейчас умрёте исключительно из упрямства.

– Не… сегодня.

– Да что вы говорите! А я-то думала спросить у вашего расписания.

Вторая смесь была хуже первой.

С молоком, углём и серой солью, которую Горошина принёс лично и швырнул Марте в руки с видом ограбленного дворянина. Пить это было невозможно. Значит, конечно, пришлось.

К середине пытки я уже не понимала, кто вокруг.

Но слышала голоса.

Сивка молилась и всхлипывала.

Пинна шептала: “Она же хорошая, ну пожалуйста…”

Орин отдавал стражникам тихие приказы.

Даррен говорил что-то о недопустимости обвинений без доказательств.

А Рейнар молчал.

Это молчание держало меня крепче любых рук.

Потом жар спал.

Не сразу.

Сначала из пальцев ушло зелёное свечение. Потом язык стал меньше похож на камень. Потом я смогла вдохнуть глубже, и воздух не разрезал грудь.

– Жить будет, – сказала Марта.

В зале кто-то заплакал.

Сивка, наверное.

Или я сама. Проверять не стала.

Рейнар наклонился ко мне.

– Лиара?

– Пирог… жалко, – прошептала я.

Он закрыл глаза.

Марта сказала:

– Если первое, о чём она думает, пирог, значит, точно жить будет.

Меня перенесли в маленькую комнату рядом с кухней, где утром спал Тави. Марту это устраивало: “До моих трав близко, до кухни тоже, а до глупостей, надеюсь, далеко”. Наивная женщина.

Правда, сил на глупости у меня не было.

Рейнар нёс меня сам. Не позволил никому. В этот раз я даже не пыталась спорить. Во-первых, язык всё ещё плохо слушался. Во-вторых, плечо у него оказалось удобным. В-третьих, иногда нужно признавать поражение, хотя бы временно.

Он положил меня на узкую кровать.

Марта тут же натянула одеяло.

– Спать.

– Нет, – выдохнула я.

– Да.

– Расследование…

– Расследование подождёт.

– Яд не подождал.

– Милорд, скажите ей.

Рейнар стоял у окна. Повернулся.

– Спите.

Я посмотрела на него мутным взглядом.

– Вот видите, – сказала Марта. – Бесполезный вы человек в вопросах убеждения.

– Я стараюсь.

– Плохо.

Мне хотелось улыбнуться, но сил уже не было.

Перед тем как провалиться в сон, я услышала, как Рейнар сказал Орину за дверью:

– Солонку. Кухню. Кладовые. Всех, кто касался стола.

– Даррен?

– Под охрану.

– Если он потребует объяснений?

Пауза.

– Пусть благодарит, что объяснения пока не дают огнём.

Проснулась я от того, что кто-то спорил шёпотом.

Надо признать, шёпотом в Грейнхольме спорить не умели. Слишком много накопленных обид делало любой шёпот похожим на скрип несмазанных дверей.

– Я должен её увидеть, – говорил Тави.

– Ты должен лежать, – отвечала Сивка.

– Я лежал.

– Полчаса.

– Долго.

– Для ленивого кота – да. Для ребёнка после пожара – нет.

– Я не кот.

– Вот именно. Коты умнее и спят, когда им говорят.

Я открыла глаза.

Потолок был низкий, деревянный, с темными балками. В комнате пахло травами, молоком, золой и чем-то горьким – вероятно, мной после Мартиных снадобий. В камине горел маленький жёлтый огонь. На стуле рядом лежал сложенный плащ Рейнара.

Значит, он был здесь.

И ушёл.

Или его выгнали.

– Пустите кота, – прохрипела я.

Дверь тут же распахнулась.

Тави стоял на пороге, завернутый в плед. Бледный, упрямый, с лошадкой под мышкой. Сивка за его спиной выглядела виноватой и злой одновременно.

– Миледи, он сам…

– Конечно сам. В этом доме все сами идут туда, куда им нельзя.

Тави подошёл к кровати.

Медленно.

– Ты не умерла.

– Старалась.

– Марта сказала, если умрёшь, она тебя обратно вытащит и отругает.

– Я ей верю.

Он сел на край стула. Не слишком близко, будто боялся задеть.

– Это из-за меня?

Сердце сжалось.

– Нет.

– Пожар был из-за меня.

– Нет.

– Меня позвали.

– Тебя обманули.

Он нахмурился.

– Но я пошёл.

– Взрослые тоже часто идут на голоса, которые обещают вернуть то, чего им не хватает. Это не значит, что они виноваты.

Тави смотрел на лошадку.

– Голос был как мама.

Я медленно выдохнула.

Сивка у двери замерла.

– Как ты понял, что не она?

– Она пела неправильно.

– Неправильно?

Он кивнул.

– Мама… забывала слова. Всегда. А та пела ровно.

Глаза защипало.

Вот так память ребёнка спасла его сильнее любой магии. Не великие заклинания. Не гербы. Не фамильная кровь. А то, что настоящая мать забывала слова колыбельной.

– Ты очень умный, – сказала я.

Он пожал плечами.

– Нет. Я испугался.

– Умные тоже пугаются.

– Дядя пугается?

Я вспомнила лицо Рейнара у зелёного огня.

– Да.

Тави посмотрел на дверь.

– Он думает, что если будет страшный, никто не увидит.

– У него плохо получается.

Мальчик почти улыбнулся.

– Ты видишь.

– Иногда.

Он помолчал, потом протянул мне деревянную лошадку.

– Держи.

– Зачем?

– Чтобы не умерла.

– Она настолько сильная?

– Она была со мной в огне.

Я осторожно взяла игрушку. На обугленном боку появилась новая тонкая трещина, но ножка держалась. Лошадка была тёплой от его рук.

– Спасибо, – сказала я серьёзно. – Тогда точно не умру.

Сивка шмыгнула носом.

– Я сейчас госпожу Марту позову, – сказала она слишком громко. – Потому что если она узнает, что он тут сидит, а я не позвала, она сварит меня вместе с серой солью.

– Иди, – сказала я. – Только медленно. Пусть Тави успеет сделать вид, что он не нарушал.

Сивка ушла.

Тави наклонился ближе.

– Я видел.

Я застыла.

То самое слово.

Первое, которое он сказал в моей комнате. С него всё началось.

– Что ты видел?

Он сжал край пледа.

– Дядя сказал не вспоминать.

– Когда?

– После пожара. Тогда. Старого.

– Он сказал тебе не вспоминать?

Тави покачал головой.

– Нет. Он сказал: “Не надо, маленький. Не надо заставлять себя”. А все подумали, что я забыл.

– А ты не забыл.

Он смотрел в пол.

– Я видел белое платье. И дядю. И мужчину у стекла.

Сердце начало биться медленнее и тяжелее.

– Какого мужчину?

Тави поморщился, будто слово было острым.

– Не знаю. Лицо в дыму. Голос… красивый.

Красивый.

Гнилое серебро.

Даррен.

– Он говорил с Элианой?

Тави кивнул.

– Она плакала. Он держал её за руку. Сильно. Потом я кашлянул, и он посмотрел. Я спрятался за кадку. Потом был огонь.

– Ты сказал кому-нибудь?

– Не мог.

– Потому что голос пропал?

Он кивнул.

Потом прошептал:

– А потом он приходил. Гладил меня по голове. Говорил: бедный мальчик ничего не помнит.

Холод прошёл по спине.

Я сжала лошадку.

– Даррен?

Тави поднял глаза.

В них был страх.

Но он всё-таки кивнул.

Дверь открылась.

Я испугалась, что это Сивка или Марта. Но на пороге стоял Рейнар.

Он услышал.

По лицу поняла сразу.

Тави вжался в стул.

– Дядя…

Рейнар очень медленно вошёл. Не как разъярённый дракон. Как человек, который боится одним резким движением разбить то, что наконец заговорило.

Он опустился перед Тави на одно колено.

– Почему ты не сказал мне?

Голос у него был тихий.

Тави сглотнул.

– Я не мог.

Рейнар закрыл глаза.

Боль прошла по его лицу так открыто, что я отвернулась бы, если бы могла.

– Я знаю, – сказал он. – Прости.

Мальчик моргнул.

– Ты не знал.

– Я должен был.

– Ты тоже горел.

Рейнар замер.

– Что?

– Тогда. Ты тоже горел. Внутри.

В комнате стало тихо.

Тави протянул руку и коснулся его рукава.

– Я боялся говорить, потому что если скажу, ты опять загоришься.

Рейнар накрыл его маленькую ладонь своей.

– Я не загорюсь.

Ложь.

Добрая. Нужная.

И всё равно ложь.

Тави посмотрел на меня, будто проверяя.

Я сказала:

– Загорится. Но не на тебя.

Рейнар медленно повернул ко мне голову.

– Это должно было помочь?

– Да.

Тави впервые улыбнулся почти по-настоящему.

– На Даррена?

– Возможно, – сказала я.

Рейнар поднялся.

Вот теперь в нём снова появился лорд. Дракон. Хозяин замка. Но не слепая ярость. Холодная, опасная ясность.

– Тави, я хочу, чтобы ты остался с леди Асмерой. Орин будет рядом.

– А Лиа?

– Марта её сторожит.

– Это страшнее Орина, – сказал Тави.

– Значительно.

В другое время я бы улыбнулась. Сейчас не смогла.

– Рейнар, – позвала я, когда Тави ушёл.

Он остановился у двери.

– Не убивайте Даррена прямо сейчас.

– Почему?

Удивительно неприятно, когда мужчина спрашивает такое почти искренне.

– Потому что он подготовился. Если он пришёл после пожара, говорил с Тави, платил мёртвому Арену, держал Кайра на крючке и сегодня кто-то отравил меня солью, он не действует один. Если вы его сожжёте, остальные спрячутся.

– А если я не сожгу?

– Тогда у нас есть шанс узнать, кто ещё кормит пламя.

Рейнар смотрел на меня.

– Вы лежите после отравления и всё равно говорите “у нас”.

– Хотите, буду говорить “у вас”? Вам не понравится.

– Не понравится.

Он подошёл ближе.

Сел на край кровати. Очень осторожно, будто это было куда опаснее, чем войти в огонь.

– Как вы?

– Злая. Слабая. На вкус как уголь с молоком. В остальном прекрасно.

– Это не шутка.

– А я не шутила про вкус.

Он взял мою руку.

Не обожжённую. Другую.

Просто взял.

И на этот раз не отпустил сразу.

– Я должен был проверить соль, – сказал он.

– Вы должны были многое. Как и все. Сейчас это бесполезная корзина, в неё можно складывать до зимы.

– Вас могли убить.

– Да.

Его пальцы сжались.

– Я не позволю.

Вот оно.

Снова.

Я устала, но всё-таки открыла глаза шире.

– Рейнар.

– Нет.

– Я ещё ничего не сказала.

– Скажете, что я не могу всё контролировать. Что клетка не защита. Что я снова говорю приказами.

– Хотела. Теперь придётся придумать что-то новое.

Он почти улыбнулся.

Почти.

Но тревога в его лице была слишком глубокой.

– Когда вы упали, – сказал он, – я подумал, что опять смотрю, как женщина в моём доме умирает из-за того, что я не успел.

Слова легли между нами тяжело.

Без защиты.

Без титулов.

Я не стала отшучиваться. Бывают моменты, когда шутка – трусость, а не спасение.

– Я не Элиана.

– Знаю.

– И вы не можете спасти меня от всего.

– Знаю.

– Но всё равно попытаетесь.

– Да.

Вот за это честное “да” я бы, наверное, могла его возненавидеть.

Или наоборот.

Что-то в груди дрогнуло. Слабое, тёплое, опасное.

– Тогда хотя бы не мешайте мне спасать себя тоже, – сказала я.

Он поднял мою руку и очень осторожно коснулся губами костяшек пальцев.

Не как Даррен – красиво и пусто.

Иначе.

Тихо. Почти неловко. Так, будто он не имел права, но не смог удержаться.

У меня сбилось дыхание.

– Это нечестный приём, – прошептала я.

– Какой?

– Целовать руку женщине, которая не может встать и уйти.

Он застыл.

Потом отпустил.

– Простите.

– Я не сказала, что мне не понравилось.

Теперь застыл уже окончательно.

Приятно видеть, что не только я умею говорить лишнее в неподходящие минуты.

В дверь постучали.

Рейнар резко поднялся, и момент рассыпался, как сухая корка хлеба.

На пороге появился Орин.

– Простите. Нужно видеть.

– Что? – спросил Рейнар.

– Кухню проверили. Солонка с ядом стояла на общем столе, но яд был рассчитан не на леди Лиару.

Рейнар стал неподвижным.

– Объясни.

Орин вошёл, держа в платке маленькую серебряную солонку.

– Вытяжка изумрудного пепла в такой дозе для очажной крови опасна, но действует медленно. Для драконьей крови… если смешать с горячим чаем и мёдом, ударило бы по пламени сразу.

Я поняла раньше, чем он договорил.

– Чай предназначался Рейнару.

Орин кивнул.

– Солонка стояла ближе к его месту. Потом, когда Сивка добавляла мёд в вашу кружку, кто-то переставил её. Или она взяла соль со стороны милорда по привычке – там солонки всегда две.

Рейнар смотрел на солонку.

– Кто отвечал за расстановку стола?

– Сивка ставила кружки. Пинна – тарелки. Соль принёс один из лакеев.

– Кто?

Орин помедлил.

– Лакей говорит, что получил её от управляющего.

В комнате стало холодно.

– Кайр, – сказала я.

Рейнар закрыл глаза на секунду.

Открыл.

В них уже не было сомнений.

– Где он?

– В кабинете под охраной. Но он требует говорить с вами. Говорит, что солонку ему передал посыльный Даррена.

– Удобно, – прошептала я.

Орин повернулся ко мне.

– Есть ещё кое-что.

Он достал из кармана маленький предмет и положил на край стола.

Пуговица.

Тёмная, металлическая, с выгравированной ветвью и крошечной трещиной по краю. Я видела такие на сюртуке Кайра Норна. Безупречные, одинаковые, застёгнутые до горла.

Эта была испачкана серой солью.

– Где нашли? – спросил Рейнар.

– В кладовой, за полкой с изумрудной солью. Горошина принёс. Сказал, цитирую: “Не брал, сама оторвалась, плохой человек уронил”.

В щели у камина раздалось возмущённое сопение.

– Горошина не цитируют! Горошина передают с уважением!

Я медленно повернула голову.

Пыльный дух сидел у поленницы, сложив лапки на животе, и смотрел на нас так, будто только что спас королевство, а ему даже сахара не предложили.

– Ты видел Кайра? – спросила я.

Горошина нахмурился.

– Видел пуговицу.

– А человека?

Он замялся.

Вот это было хуже любого ответа.

– Горошина.

Дух ткнул лапкой в пол.

– Был запах Кайра. Был запах гнилого серебра. Был запах страха. Все ходят. Все берут. Все говорят “ради дома”. А дом потом болит.

Рейнар медленно взял пуговицу.

На его ладони она выглядела крошечной.

Но иногда дом рушится не от пожара.

От маленькой вещи, найденной там, где её не должно быть.